— Ты продал мой профессиональный фотоаппарат, на который я копила полгода, чтобы перекрыть свои долги по микрозаймам? Ты лишил меня инструмента заработка, потому что не умеешь жить по средствам?
Катя не кричала. Она произнесла это пугающе ровным, почти механическим голосом, глядя не на Дениса, а на пустую черную нишу в кофре. Там, где еще вчера лежал тяжелый, прохладный корпус полнокадровой камеры, теперь зияла дыра, обитая мягким серым велюром. Рядом сиротливо жались две запасные батареи и набор фильтров — бесполезный пластик без самого главного.
Денис сидел на краю дивана, нервно теребя край своей застиранной домашней футболки. Он выглядел как школьник, которого застукали за курением в туалете — смесь страха, вины и какой-то жалкой, защитной дерзости.
— Кать, ну зачем сразу так драматизировать? — он попытался улыбнуться, но вышла кривая гримаса. — Никто ничего не лишал. Это временная мера. Форс-мажор, понимаешь? Я же не украл, я... позаимствовал. Актив, так сказать.
Катя медленно подняла глаза от рюкзака. В её руке был зажат мятый, желтоватый листок бумаги — залоговый билет, который она нашла минуту назад в кармане его джинсовки, когда искала зажигалку. Бумага была пропитана запахом дешевого табака и безнадежности.
— «Позаимствовал»? — переспросила она, пробуя слово на вкус, словно оно было испорченным молоком. — Ты вынес из дома вещь стоимостью в двести пятьдесят тысяч рублей и сдал её в ломбард за сорок. За сорок, Денис! Ты хоть понимаешь, что ты сделал? У меня съемка через два часа. Свадебная. Люди заплатили аванс.
— Да выкуплю я её! — Денис вскочил, начал мерить шагами комнату, размахивая руками. — Вот прямо сегодня к вечеру и выкуплю! Или завтра утром, край! Мне должны деньги скинуть, верняк тема, там коэффициент бешеный был, просто чуть-чуть не дожало в прошлый раз.
Катя смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то отмирает. Не было гнева, не было желания разбить тарелку об его голову. Было только холодное, липкое понимание того, в какой глубокой яме она оказалась. Она вспомнила, как полгода откладывала каждую копейку с ретуши, как отказывала себе в новой обуви, как брала ночные смены в фотостудии администратором, чтобы купить эту камеру. Это был её билет в нормальную жизнь, возможность уйти с ненавистной подработки и начать снимать серьезные проекты.
— Какой коэффициент, Денис? — тихо спросила она, подходя к столу и аккуратно закрывая пустой рюкзак. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. — Ты снова ставил? Ты же клялся мне месяц назад, когда мы занимали у твоей мамы на погашение кредитки, что завязал.
— Это не ставки! То есть... это другое! — он засуетился, подбежал к ней, пытаясь заглянуть в глаза, но она отвернулась. — Там аналитика, там схема рабочая! Мне просто нужно было перекрыться срочно. Коллекторы начали жестить, Кать. Они мне в мессенджер фотки подъезда нашего скинули. Написали: «Жди гостей». Ты бы хотела, чтобы к нам вломились какие-то быки с битами? Я тебя защищал!
— Ты меня защищал, воруя у меня? — она наконец посмотрела на него. В её взгляде было столько брезгливости, что Денис отшатнулся. — Ты не меня защищал. Ты свою шкуру спасал. Ты испугался и решил, что проще всего взять то, что плохо лежит. То, что принадлежит мне.
Она прошла на кухню, налила стакан воды. Руки не дрожали. Наоборот, движения стали пугающе четкими, экономными. В голове, словно в компьютере, просчитывались варианты. Отменить съемку нельзя — репутация будет уничтожена, в свадебном бизнесе сарафанное радио работает беспощадно. Арендовать? Времени в обрез, ехать на другой конец города, да и залог за аренду такой техники сейчас не потянуть — на карте осталось пять тысяч рублей до конца месяца.
— Кать, ну не молчи, — Денис стоял в дверном проеме кухни, переминаясь с ноги на ногу. — Ну хочешь, я позвоню, договорюсь? Возьму микрозайм еще один, перехвачу, выкуплю сейчас же!
— Еще один микрозайм? — усмехнулась она. — Чтобы закрыть предыдущие десять? Ты хоть помнишь, сколько их у тебя? Ты врешь мне уже год. Я нахожу письма из банков в почтовом ящике, которые ты прячешь. Мне звонят с незнакомых номеров и спрашивают, знаю ли я гражданина Волкова. А ты стоишь тут и говоришь про «схемы» и «аналитику».
Она поставила стакан на стол. Вода в нем колыхнулась.
— Я не могу сейчас ехать на съемку, — сказала она, глядя в окно, где серый осенний день уже начинал угасать. — Мне не с чем ехать. Ты понимаешь, что это значит? Я должна вернуть аванс. Пятнадцать тысяч. У меня их нет. Ты украл не только камеру. Ты украл мои деньги, которые я еще даже не заработала.
— Да не украл я! — взревел Денис, ударив кулаком по косяку. Его лицо пошло красными пятнами. — Что ты заладила: украл, украл! Мы семья или кто? Твое — мое! У меня проблемы, серьезные проблемы! А ты трясешься над своей железкой! Да если бы меня в подворотне прессанули, тебе бы легче было? Здоровье важнее! А фотик твой — это просто кусок пластика и стекла, наживное!
Катя медленно повернулась к нему. В этот момент она увидела перед собой абсолютно чужого человека. Не того веселого парня, с которым они познакомились три года назад на концерте, не того заботливого Дениса, который носил ей апельсины, когда она болела гриппом. Перед ней стояло существо, полностью поглощенное своей зависимостью, готовое оправдать любую низость, любую подлость «высшими целями» вроде сохранения собственного здоровья.
— Этот «кусок пластика» кормит нас обоих последние два месяца, пока ты «ищешь себя» и играешь в телефоне, — ледяным тоном произнесла она. — Этот «кусок стекла» оплачивает коммуналку и покупает продукты в этот холодильник. Ты не работаешь, Денис. Ты только тратишь и создаешь проблемы. А теперь ты лишил меня возможности затыкать твои же дыры.
Она подошла к нему вплотную. Он был выше её на голову, но сейчас казался маленьким и сгорбленным.
— Где объективы? — спросила она. — В билете только «тушка». Где 85-й портретник и ширик?
Денис отвел глаза.
— Они... в другом ломбарде. На соседней улице. Там просто оценщик больше давал за оптику отдельно.
Катя закрыла глаза. Два ломбарда. Он не просто в панике схватил первое, что попалось, и побежал сдавать. Он ходил, выбирал, торговался. Он делал это осознанно. Он потратил время, чтобы выгоднее продать её труд, её мечту.
— Вон, — тихо сказала она.
— Что? — не понял Денис.
— Выйди из кухни. Мне нужно позвонить клиентам и сказать, что фотограф заболел, умер, сломал обе руки — я еще не придумала. А потом я буду думать, что делать с тобой. Уйди с глаз моих.
Денис, буркнув что-то неразборчивое про «истеричку», вышел в коридор. Катя слышала, как он шуршит там одеждой, видимо, проверяя карманы в поисках сигарет. Она достала телефон. На экране светилось напоминание: «Свадьба Смирновых. Выезд в 11:00». Часы показывали 10:15.
Это был конец. Не просто съемки. Это был конец всему, что она строила. И самое страшное было не в потере денег. Самое страшное было осознание того, что человек за стеной прямо сейчас, скорее всего, проверяет ставку на матч второй лиги Вьетнама по футболу, надеясь, что выигрыш чудесным образом вернет всё назад.
Катя сидела на краю кухонного стула, сжимая телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. Экран погас минуту назад, но она продолжала смотреть в черное стекло. Разговор с невестой был коротким и унизительным. Пришлось врать про острую кишечную инфекцию, про «скорую», про то, что она физически не может встать с кровати. Ей повезло — у неё была знакомая коллега, которая согласилась подстраховать и выехать на съемку через час, но аванс пришлось вернуть.
Пятнадцать тысяч рублей улетели с карты за секунду. Приложение банка пискнуло, сообщая, что баланс теперь составляет жалкие триста рублей. Это были последние деньги. Вообще последние.
В коридоре послышались шаги. Денис вернулся с балкона, неся с собой облако едкого табачного дыма. Он зашел на кухню уже не с виноватым видом, а с каким-то странным, напускным спокойствием, которое бывает у людей, решивших, что лучшая защита — это нападение.
— Ну что, успокоилась? — спросил он, опираясь плечом о холодильник. — Слышал, звонила кому-то. Разрулила? Вот видишь, безвыходных ситуаций не бывает. А ты панику развела, как будто конец света.
Катя медленно подняла на него взгляд. Внутри у неё было пусто и гулко, словно выгорело всё, что могло чувствовать боль.
— Я отдала последние деньги, Денис, — тихо сказала она. — Те, что мы откладывали на квартиру. Те, что я заработала. Я перевела их клиенту, чтобы меня не занесли в черный список всех свадебных агентств города. Теперь у нас нет ни денег, ни камеры, ни объективов.
— Да заладила ты со своими деньгами! — Денис раздраженно махнул рукой. — Деньги — это бумага. Наживное. Ты вообще не о том думаешь. Ты хоть представляешь, что мне вчера в трубку орали?
Он подошел ближе, нависая над ней. В его глазах горел нездоровый блеск.
— Мне сказали, что если я до обеда не внесу сорок тысяч процентов, меня встретят у подъезда и переломают колени. Ты понимаешь? Мне! Твоему парню! Они знают, где мы живем, Кать. Они знают, во сколько ты приходишь домой. Я не за себя боялся, я за нас боялся!
— Ты боялся за нас? — переспросила Катя, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Нет, Денис. Ты создал эту угрозу своими руками. Ты взял деньги, проиграл их, снова взял, снова проиграл. А когда прижало, ты не пошел разгружать вагоны, не продал свою приставку, не занял у друзей. Ты просто взял мой инструмент. Мою жизнь.
— Да какая это жизнь?! — взорвался он. — Ходить и щелкать затвором? Это хобби, Кать! Развлечение! А тут речь шла о здоровье! О физической безопасности! Ты что, готова променять мои целые ноги на кусок железа с линзами? Серьезно? Ты настолько мелочная?
Катя смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который восхищался её снимками? Который говорил, что у неё талант? Сейчас перед ней стоял чужой, загнанный в угол зверек, готовый перегрызть глотку кому угодно, лишь бы оправдать свою слабость. Его философия была гнилой насквозь: он искренне верил, что его долги — это стихийное бедствие, а её имущество — это просто ресурс для его спасения.
— Это не просто железо, — произнесла она твердо, вставая со стула. Теперь они стояли лицом к лицу. — Это моя профессия. Это то, чем я зарабатываю на хлеб, который ты жрешь каждый день. Ты не работаешь полгода. Ты сидишь на моей шее и рассказываешь сказки про «перспективные темы». А теперь ты решил, что имеешь право распоряжаться моим трудом, чтобы прикрыть свою задницу перед бандитами, с которыми сам же и связался.
— Я хотел как лучше! — выкрикнул Денис, брызгая слюной. — Я бы отыгрался! У меня верняк был на сегодня, стопроцентный! Если бы я поставил эти сорок тысяч, я бы к вечеру принес тебе сто! Я бы выкупил твой драгоценный фотоаппарат и еще сверху бы накинул! Я о семье думал!
— О семье? — Катя горько усмехнулась. — Семья — это когда строят вместе, а не когда один тащит всё из дома, пока другой спит. Ты не о семье думал. Ты думал о том, как бы получить дозу адреналина. Ты наркоман, Денис. Игровой наркоман. И ты вор.
— Не смей меня так называть! — он схватил её за плечи и встряхнул. — Я твой мужик! Я попал в беду! Нормальная баба поддержала бы, сказала бы: «Денис, хрен с ним, с фотиком, главное, что ты живой!». А ты считаешь копейки и пилишь меня! Меркантильная стерва!
Катя не отстранилась. Она стояла неподвижно, глядя ему прямо в зрачки. В этот момент она поняла окончательно: перед ней не просто оступившийся человек. Перед ней паразит. Существо, которое будет высасывать из неё все соки, пока она не превратится в сухую оболочку. Он никогда не остановится. Сегодня камера, завтра он вынесет ноутбук, послезавтра заставит её взять кредит на свое имя под дулом пистолета выдуманных им же угроз.
— Убери руки, — сказала она тихо, но так, что Денис, словно обжегшись, разжал пальцы.
— Кать, ну прости, — его тон мгновенно сменился на жалобный, плаксивый. Эмоциональные качели — его любимый аттракцион. — Я на нервах просто. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Ну давай придумаем что-нибудь. Ну займи у родителей? Скажи, что на лечение надо. Я клянусь, я устроюсь на работу. Завтра же пойду курьером. Всё отдам. Только не смотри на меня так.
Он пытался заглянуть ей в глаза, искал там привычное сочувствие, ту самую женскую жалость, на которой выезжал все эти годы. Но на дне её глаз был лед. Абсолютный, мертвый лед.
— Здоровье, говоришь, важнее? — переспросила она, словно не слышала его извинений. — Твои ноги важнее моих объективов? Твой комфорт важнее моей карьеры?
— Ну конечно! Мы же живые люди! Вещи можно купить новые!
— Да, — кивнула она, и в этом кивке было что-то страшное. — Вещи можно купить. А вот совесть, Денис, в ломбарде не выкупишь. И доверие тоже. Ты прав. Железяки — это мусор. А мусору место на помойке.
Она развернулась и пошла прочь из кухни. Не в спальню, чтобы плакать в подушку. Она направилась в кладовку, где хранились хозяйственные принадлежности.
— Ты куда? — крикнул ей вслед Денис, чувствуя неладное. — Кать, давай поговорим нормально! Я же объяснил ситуацию!
Катя не ответила. Она открыла дверь кладовки, пошарила на полке и достала тяжелый, плотный рулон черных мешков для строительного мусора. Сто двадцать литров. Особо прочные.
Её движения были лишены суеты. Она больше не собиралась спорить, доказывать или объяснять. Время слов закончилось в тот момент, когда он променял её мечту на квитанцию из ломбарда. Теперь пришло время уборки. Генеральной уборки своей жизни.
Резкий, хлесткий звук разрываемого перфорацией полиэтилена прозвучал в тишине комнаты громче, чем любой крик. Катя встряхнула черный пакет, наполняя его воздухом, и этот шелест показался ей самым приятным звуком за весь день. Это был звук начала конца. Звук очищения.
Она подошла к тумбе под телевизором. Там, черная и глянцевая, стояла игровая приставка — гордость Дениса, купленная им полгода назад якобы с «большого куша». Теперь Катя понимала природу этого куша: скорее всего, это был очередной микрозайм или деньги, вытащенные из её же заначки, которую она тогда плохо спрятала.
— Ты чего удумала? — голос Дениса дрогнул. Он стоял в проходе, всё еще не веря в серьезность происходящего. — Кать, положи на место. Это не твоё.
Катя молча выдернула шнур питания из розетки. Она не стала аккуратно сматывать провода, как делала это всегда со своей техникой. Она просто дернула за кабель HDMI, чуть не опрокинув телевизор, и с глухим стуком швырнула тяжелую консоль на дно мешка. Следом полетели джойстики — один белый, другой красный. Пластик жалобно хрустнул, ударившись друг о друга.
— Эй! Ты больная?! — Денис бросился к ней, пытаясь перехватить руку. — Она шестьдесят кусков стоит! Ты её поцарапаешь!
Катя резко выпрямилась и повернулась к нему всем корпусом. В её руках был зажат моток проводов, похожий на черную змею.
— Шестьдесят кусков? — переспросила она, глядя сквозь него. — А мой комплект стоил двести пятьдесят. И ты продал его за копейки, как лом. Так что заткнись. По твоей логике, вещи — это просто мусор. А мусор должен лежать в мешках.
Она оттолкнула его плечом — неожиданно сильно для своей комплекции — и направилась к шкафу-купе. Денис, опешив от такого напора, отступил на шаг. Он привык видеть Катю мягкой, уступчивой, готовой искать компромиссы. Но женщины, которая сейчас хозяйничала в комнате, он не знал. Это был терминатор в домашней футболке.
Вжих. Дверца шкафа отъехала в сторону. Катя сгребала одежду с полок охапками. Дорогие худи, которые он заказывал из-за границы, пока она ходила в прошлогодних джинсах. Фирменные футболки, купленные на «последние», когда им нечем было платить за интернет. Всё это летело в черное чрево пакета вперемешку: грязное, чистое, глаженое, мятое. Она не разбирала.
— Катя, прекрати этот цирк! — Денис попытался заблокировать ей доступ к вешалкам. — Это мои вещи! Ты не имеешь права! Это уже статья, слышишь? Порча имущества!
— Порча имущества? — она на секунду замерла, держа в руках его любимую кожаную куртку. — Ты говоришь мне о порче имущества? Человек, который украл у меня возможность работать? Ты не просто испортил моё имущество, Денис. Ты его аннулировал. Ты стер меня как профессионала. А я всего лишь помогаю тебе собрать чемоданы. Хотя нет... чемоданы слишком хороши для этого.
Она с силой запихнула куртку в пакет, утрамбовывая её ногой, чтобы влезло больше. Молния жалобно скрипнула.
— Не смей! — взвизгнул он и схватил её за запястье, сильно сжимая пальцы. — Отдай!
Катя медленно подняла голову. Её взгляд был таким тяжелым и пустым, что Денису стало физически холодно. В этих глазах не было ни истерики, ни страха, ни даже ненависти. Там была абсолютная, мертвецкая пустота. Так смотрят патологоанатомы на труп, который нужно вскрыть. Ничего личного. Просто работа.
— Убери руки, — произнесла она шепотом, но каждое слово падало, как камень. — Если ты сейчас же меня не отпустишь, я возьму с кухни нож. И я не шучу, Денис. Я сейчас в таком состоянии, что мне всё равно. Я перешагну через тебя и пойду дальше.
Денис разжал пальцы. Он увидел в её лице то, что заставило его внутренности сжаться в узел — решимость человека, которому нечего терять. Он понял, что привычные рычаги давления сломаны. Она не боялась скандала, не боялась его криков, не боялась разрыва. Она уже всё решила.
Катя вернулась к своему занятию. Первый мешок был полон. Она затянула желтые пластиковые завязки, завязала их морским узлом и отставила в сторону. Щелчок — и второй пакет раскрыл свою черную пасть.
Теперь в ход пошла обувь. Коллекционные кроссовки, коробки с которыми занимали половину антресоли. Денис трясся над ними, протирал специальными салфетками. Катя брала их по одному и швыряла в пакет, как гнилую картошку.
— Ты хоть понимаешь, что ты творишь? — заскулил он, уже без прежней агрессии, скорее с ужасом наблюдая за гибелью своего гардероба. — Куда я пойду? На улицу? В пакетах? Кать, ну мы же не звери. Давай остынем. Я всё верну, правда. Мамке позвоню, она кредит возьмет...
— Твоя мама до сих пор платит за тот телевизор, который ты разбил три года назад, когда «Зенит» проиграл, — бросила Катя, не оборачиваясь. — Хватит втягивать других людей в своё болото.
Она подошла к его компьютерному столу. Наушники, механическая клавиатура с подсветкой, стопка дисков — всё сметалось одним движением руки. Грохот падающего пластика наполнял комнату. Денис стоял у стены, белый как мел, и только открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Он видел, как его уютный, комфортный мир, построенный на лжи и паразитизме, сминается и пакуется в мусорные мешки.
Третий пакет наполнился зимней одеждой и остатками белья. Катя работала как конвейер. Никаких лишних движений. Схватить, сжать, бросить, утрамбовать. В комнате становилось пугающе пусто. Исчезали следы его присутствия, оставалась только голая мебель и запах пыли, поднявшейся от тряпья.
— Всё, — сказала она, затягивая последний узел.
Перед ней стояли три огромных, раздутых черных пузыря. Вся жизнь Дениса — его понты, его комфорт, его имидж — уместилась в триста шестьдесят литров полиэтилена.
— И что теперь? — хрипло спросил Денис. — Выставишь за дверь? Как собаку?
Катя вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Она тяжело дышала, но не от волнения, а от физической нагрузки.
— За дверь? — переспросила она, и уголок её рта дернулся в подобии улыбки. — Нет, Денис. За дверь — это слишком долго. И слишком просто. Лифт ждать, соседей встретить... Зачем нам эти сложности? Мы пойдем коротким путем.
Она взяла первый мешок за завязки и потащила его через всю комнату. Пластик противно зашуршал по ламинату.
— Открой балкон, — скомандовала она.
— Зачем? — Денис застыл.
— Открой. Балкон. Живо. Или я вышвырну туда не только вещи.
Что-то в её голосе подсказало ему, что спорить бесполезно. Он на ватных ногах прошел к балконной двери и повернул ручку. В комнату ворвался холодный, сырой осенний воздух. Катя подтащила первый мешок к порогу. Впереди был финал, и он обещал быть грязным.
Ледяной осенний ветер ударил в лицо, стоило Кате распахнуть балконную раму настежь. Четвертый этаж. Внизу, в сером прямоугольнике двора, раскинулась грязная, маслянистая лужа, окруженная потрескавшимся асфальтом. Пейзаж был унылым и безнадежным, идеально подходящим для того, что должно было случиться.
Катя перехватила горловину первого мешка поудобнее. Он был тяжелым — внутри, среди свитеров, покоилась игровая консоль.
— Стой! Ты что, больная?! — завопил Денис, наконец осознав, что это не блеф. Он рванулся к ней, но споткнулся о порог балконной двери.
Катя не обернулась. Она сделала глубокий вдох, напрягла спину и с глухим рыком перевалила черный пластиковый ком через перила. Мешок на секунду завис в воздухе, словно раздумывая, а затем камнем ухнул вниз.
Секунда тишины. Удар.
Звук был тошнотворным — влажный шлепок о мокрый асфальт, смешанный с отчетливым хрустом ломающегося пластика внутри. Где-то там, в недрах полиэтилена, дорогие джойстики и корпус приставки превратились в крошево.
— Ты разбила её! Ты разбила мою плойку! — Денис подбежал к перилам, глядя вниз расширенными от ужаса глазами. Его лицо перекосилось, губы тряслись. — Это же деньги! Это живые бабки!
— Это мусор, — спокойно ответила Катя, уже подтаскивая второй мешок. — А мусору место на помойке. Ты же сам сказал: «железо — это наживное». Вот и наживай заново.
Она с силой толкнула второй пакет. В нем были кроссовки. Они упали мягче, глухо шлепнувшись прямо в центр лужи. Грязная вода разлетелась веером. Денис застонал, словно ему нанесли физическую рану. Он смотрел на свои коллекционные «джорданы», плавающие в бензиновой жиже, и в его взгляде читалась настоящая трагедия — куда большая, чем когда он украл камеру.
— Ты сумасшедшая... — прошептал он, пятясь от перил. — Тебе лечиться надо. Ты опасная. Я на тебя заявление напишу! Порча имущества!
Катя выпрямилась, отряхивая руки. Третий мешок — с куртками и джинсами — полетел следом без пауз. Теперь внизу, на грязном асфальте, валялась бесформенная куча черного полиэтилена, похожая на сбитого гигантского зверя.
— Заявление? — переспросила она, шагнув с балкона обратно в комнату и загоняя Дениса в угол. — Отличная идея. Давай писать вместе. Только я своё уже написала.
Она достала телефон из заднего кармана джинсов. Экран вспыхнул холодным светом. Она развернула его к Денису. Там было открыто приложение: форма подачи заявления в полицию через госуслуги. Поля были заполнены. «Кража со взломом», «Крупный размер», «Подозреваемый: Волков Денис». К заявлению были прикреплены фото залогового билета, который она предусмотрительно сфотографировала еще на кухне.
— У тебя есть ровно одна минута, — голос Кати звучал сухо, как треск сухого дерева. — Ровно одна минута, чтобы исчезнуть из моей квартиры. Если через шестьдесят секунд ты будешь стоять здесь, я нажимаю кнопку «Отправить». И тогда к твоим проблемам с коллекторами добавится уголовка. Реальный срок, Денис. С твоей кредитной историей и отсутствием работы тебе никто условку не даст. Поедешь валить лес. Там здоровье и поправишь.
Денис перевел взгляд с телефона на её лицо. Он искал хоть тень сомнения, хоть намек на блеф. Но увидел только бетонную стену. Он понял, что эта женщина, которая еще вчера варила ему борщ и гладила рубашки, сегодня готова посадить его в тюрьму, не моргнув глазом.
— Кать, ты чего... Мы же столько лет... — он попытался выдавить из себя жалкую улыбку, но страх был сильнее.
— Пятьдесят секунд, — отрезала она. — Время пошло. Твои вещи внизу. Если поторопишься, может, успеешь спасти пару футболок, пока их не растащили бомжи или не переехали машины.
Денис сглотнул. Он бросил быстрый взгляд на балкон, потом на дверь. Инстинкт самосохранения, тот самый, что заставил его воровать у неё, сейчас сработал в обратную сторону. Он понял, что здесь ловить больше нечего. Кормушка захлопнулась.
Он не стал ничего говорить. Ни прощаний, ни проклятий. Он просто метнулся в коридор, схватил с полки ключи от машины (которая, Катя знала, тоже была в залоге), и, не обуваясь, в одних носках выскочил на лестничную площадку. Он даже не хлопнул дверью — он бежал, спасая то единственное, что для него имело ценность: остатки своего барахла в грязной луже.
Катя подошла к двери. Спокойно, без рывков, она закрыла её. Щелкнул один замок. Потом второй. Лязг металла прозвучал как финальный аккорд. Она накинула цепочку.
В квартире повисла тишина. Не звенящая, не давящая, а просто тишина. Пустая квартира. Пустой кофр от фотоаппарата на столе. Пустой счет в банке. Но воздуха стало странно много.
Катя подошла к окну, но не стала смотреть вниз, где Денис, скользя в носках по грязи, судорожно разрывал мокрые пакеты, пытаясь найти уцелевшие кроссовки. Ей было всё равно. Это была картинка из чужой жизни, которую она только что выключила пультом.
Она села на пол, прислонившись спиной к батарее. Слез не было. Было только гудящее чувство усталости в мышцах и странная, злая ясность в голове. Завтра будет тяжело. Придется искать работу, отдавать долги, объясняться с клиентами. Но это будут её проблемы. Её решения. И её ошибки.
Она посмотрела на телефон. Палец завис над кнопкой «Отправить». Она смотрела на экран еще несколько секунд, а затем, криво усмехнувшись, заблокировала дисплей. Полиция не нужна. Он наказал себя сам. Жить с сознанием того, что ты променял любовь на груду мокрых тряпок и разбитую приставку — это наказание похуже любой колонии.
Катя закрыла глаза и впервые за этот бесконечный день глубоко, по-настоящему выдохнула. Она была разорена, одинока и пуста. Но она была свободна…