Пять лет я жила в режиме «выкл».
Вы когда-нибудь пробовали смотреть в одну точку на обоях четыре часа подряд? Не медитируя, не дремля, а просто расфокусировав зрение, чтобы узор из лилий превратился в расплывчатые пятна крови? Я научилась этому в совершенстве. Я знала каждую трещинку на потолке своей спальни, которая давно превратилась в мою камеру. Я знала, как скрипит третья половица, когда по ней идет человек, который хочет меня убить, и как она же скрипит, когда по ней идет человек, которому просто на меня плевать.
— У нее сегодня опять слюна течет, — голос Вадима прозвучал брезгливо. — Фу, ну что за зрелище.
Я сидела в кресле-качалке у окна. Мои руки безвольно лежали на коленях, обтянутых выцветшей фланелевой пижамой. Взгляд был направлен в сырой осенний сад, где гнили неубранные яблоки. Гнили, как и моя жизнь последние шестьдесят месяцев.
— Бедный ты мой, — женский голос. Сладкий, тягучий, как дешевый ликер. — Как ты это терпишь? Это же не женщина, это овощная база.
Я почувствовала запах. «Баккара Руж». Резкий, йодисто-сладкий, модный. Она переборщила с ним, пытаясь перебить затхлый дух лекарств, которыми пропиталась эта комната. Но лекарствами здесь пахло только для вида. Фикус в углу комнаты, в горшок которого я годами выплевывала разноцветные таблетки, был, пожалуй, самым здоровым и счастливым растением в этом доме. Он разросся до потолка — на нейролептиках и антидепрессантах, которые предназначались мне.
Ее звали Кристина. Я ни разу ее не видела, потому что «сумасшедшие» не смотрят людям в глаза, они смотрят сквозь. Но я слышала о ней годами. Сначала это были шепотки Вадима по телефону в ванной. Потом — её забытая помада в машине, когда он возил меня к психиатру. Теперь она стояла здесь, в моей спальне, в моем доме, и хозяйским взглядом оценивала мебель.
— Потерпи, Крис, — Вадим подошел ко мне сзади. Я почувствовала тепло его тела, и желудок привычно сжался в тугой узел отвращения. — Сегодня решающий день. Пятилетний срок моратория по завещанию деда истекает ровно в полночь. Завтра я, как единственный опекун этой... спящей красавицы, получаю полный доступ к трастовому фонду и управлению холдингом. Мы сдадим ее в частную клинику в Подмосковье. Хорошую, дорогую, чтобы не прикопались. И всё. Свобода.
Пять лет.
Все началось не с истерики и не с белой горячки. Все началось с чашки чая.
Дед, владелец ювелирной империи и человек старой, жесткой закалки, оставил завещание с подковыркой. Он всегда недолюбливал Вадима. Называл его «скользким ужом». Умирая, дед взял с меня слово: «Будь осторожна. У него глаза голодной крысы».
Я не верила. Я была влюблена. Вадим носил меня на руках, дарил цветы без повода и читал стихи Бродского. Кто бы мог подумать, что за маской романтика скрывается холодный калькулятор.
В завещании было условие: если со мной что-то случается (смерть или недееспособность) в течение первых пяти лет после вступления в наследство, управление активами замораживается ровно на этот срок, а управлять ими назначается совет директоров. Никакой продажи, никакого вывода средств. Но по истечении пяти лет, если я всё еще недееспособна, опекун получает право распоряжаться всем.
Вадим этого не знал. Он думал, что как только я «съеду с катушек», он все получит. Он начал подсыпать мне что-то в чай. Я поняла это не сразу. Головокружения, галлюцинации, странные провалы в памяти. Я думала — стресс после смерти деда. Но однажды я увидела, как он крошит таблетку в мой утренний кофе, напевая себе под нос веселый мотивчик.
Тогда я сделала анализ в независимой лаборатории. Таллий и психотропы. В микродозах, чтобы не убить сразу, а свести с ума.
Уйти? Он бы меня нашел. Убил бы. В тот момент у него были связи в полиции, а я была просто наследницей с расшатанной нервной системой. Я поняла: единственный способ выжить и сохранить дедово наследие — это сыграть по его правилам, но обыграть.
Я сошла с ума добровольно.
Сначала были «голоса». Я разговаривала с пустотой на званых ужинах. Потом я перестала узнавать его. Потом «забыла» как пользоваться вилкой. Это был адский труд. Играть роль безумной 24 часа в сутки. Даже во сне я контролировала себя, чтобы не сказать чего-то связного.
Вадим был счастлив. Он оформил опекунство за три месяца. Но когда нотариус зачитал пункт о «пятилетней заморозке», я, пуская слюну на диване в его кабинете, увидела, как его лицо стало фиолетовым от ярости. Он швырнул вазу в стену в сантиметре от моей головы. Я даже не моргнула. Овощи не боятся.
И вот, пять лет прошло. Он выждал. Он не сдал меня раньше, потому что опекун должен жить с подопечным, чтобы получать содержание из фонда. Он жил на мои деньги, водил баб в мой дом, а я сидела в кресле и считала ворсинки на ковре.
— Слушай, а где бриллианты? — голос Кристины вывел меня из воспоминаний. — Ты говорил, старик хранил коллекцию «голубых кровей» дома. В банке ячейка пустая.
— Эта дура где-то их спрятала, — Вадим пнул ножку моего кресла. Я качнулась, но взгляд остался стеклянным. — Прямо перед тем, как окончательно «отъехать», у неё был припадок активности. Она носилась по дому с шкатулкой, что-то бормотала про «сердце дома». Я перерыл все: стены, пол, чердак. Пусто.
— «Сердце дома»? — Кристина хихикнула. — Может, в камине? Или... ой, смотри, она на меня смотрит. Жуткая какая.
— Не обращай внимания. Рефлексы. Так вот, я думаю, она их закопала в саду. Завтра загоним экскаватор.
— Вадик, но мне нужно колье на прием! Завтра! — заныла Кристина. — Ты обещал! Сказал, как только срок выйдет, мы все достанем. Я не хочу ждать экскаватор. Давай ее спросим? Ну, вдруг у психов есть какие-то просветления? Потряси её.
Вадим вздохнул, подошел ко мне и грубо схватил за подбородок. Его пальцы пахли табаком и чужой кожей.
— Полина! — гаркнул он мне в лицо. — Слышишь меня, убогая? Где камни? Где дедовы камни?!
Я смотрела сквозь него. На сетчатку моего глаза проецировалась карта. Не карта сокровищ, нет. Карта моей мести.
— Она бесполезна, — он отпустил мое лицо, будто вытер руку о грязную тряпку. — Пойдем выпьем шампанского. В честь нашей победы. Уже без десяти двенадцать. Скоро придет уведомление от банка о разблокировке счетов.
Они сели прямо здесь, в моей спальне. На маленьком столике, где когда-то стояли мои фотографии, теперь расположилась бутылка «Моэт» и два бокала.
— За нас, — Кристина подняла бокал. — И за то, что этой чокнутой уже ничего не надо. Скажи, а она нас понимает?
— Нет. Мозг атрофирован. Психиатр сказал, там каша вместо нейронов. Она даже боли почти не чувствует. Можно иголки под ногти загонять — ноль реакции. Я проверял.
Вот это была новость. Он проверял? Значит, тот случай, когда я проснулась с воспаленным пальцем — это был не заусенец? Я сжала зубы, но только мысленно. Лицо оставалось маской.
— Ну, тогда давай развлекаться, — Кристина окинула комнату алчным взглядом. — Ой, а это что за картина? Мазня какая-то.
Она подошла к стене, где висел мой портрет работы местного художника. Мне было 18, я улыбалась, и в глазах было столько надежды.
— Уродина, — вынесла вердикт Кристина и плеснула шампанским прямо на холст. — Упс. Ну и ладно, завтра ремонт начнем. Я хочу здесь все в бежевых тонах. И кровать эту на помойку, она старушачья.
Они пили, смеялись, строили планы, как продадут завод, как уволят старых сотрудников деда («этих совковых пенсионеров»), как купят яхту. Они делили шкуру не просто неубитого медведя. Они делили шкуру медведя, который пять лет сидел в капкане, грыз свою лапу, но не спал.
Часы в коридоре начали бить полночь.
Бом. Бом.
Вадим достал телефон, обновляя приложение банка.
— Ну давай, давай, родимый... Где доступ?
Бом.
— Что-то тормозит, — нахмурился он. — Связь плохая, что ли?
Бом. Двенадцатый удар.
Я медленно моргнула. Впервые за день я увлажнила глаза осознанно. Сухость ушла. Вместе с ней ушел туман. Я набрала в грудь воздух. Глубоко, до самой диафрагмы. Пьянящий, пыльный воздух моей комнаты.
— Ты не там ищешь, Вадик, — произнесла я.
Голос был хриплым от долгого молчания, скрипучим, как несмазанная петля гроба, но четким. Абсолютно, пугающе четким.
Эффект был такой, словно в комнате взорвалась граната.
Кристина взвизгнула и выронила бокал. Он разбился о паркет, но никто не посмотрел вниз. Вадим медленно, очень медленно повернул голову. Телефон выпал из его руки и гулко ударился об пол.
Он побледнел. Нет, он стал серым. Тем самым серым цветом, которым покрываются люди перед сердечным приступом.
— Чт... Что? — выдавил он.
— Я говорю, — я медленно повернула голову к ним. Мои мышцы шеи болели, но это была приятная боль. — Ты ищешь доступ к счетам не в том приложении. И бриллианты ты искал не там. А еще, Кристина, бежевый цвет этой комнате не пойдет. Окна выходят на север, здесь будет слишком холодно.
Я встала.
Мои ноги затекли, колени дрожали, но я встала. Распрямилась во весь рост. Оказалось, я выше Кристины на полторы головы.
— Вадик, она же овощ! — заистерила Кристина, прячась за его спину. — Сделай что-нибудь! Это демон!
— Полина? — Вадим сделал шаг назад, наступив на осколки бокала. — Ты... ты говоришь? Ты здорова?
— Здоровее тебя, милый, — я улыбнулась. Улыбка вышла кривой, я чувствовала, как трескается сухая кожа на губах. — Пять лет. Пять лет я слушала, как ты чавкаешь, когда ешь. Как ты храпишь. Как ты врешь. Ты знаешь, какая это пытка — не иметь возможности сказать «закрой рот»?
Я сделала шаг к ним. Кристина взвизгнула и вжалась в стену.
— Но врачи... тесты... Я сам давал тебе препараты!
— Фикусу скажи спасибо, — кивнула я на разросшееся дерево. — Он принял удар на себя. А врачи... Ты нанимал дешевых и ленивых, Вадик. Тех, кто видел то, что хотел видеть — богатого мужа и больную жену. Никто из них не утруждал себя глубоким МРТ в динамике.
— Но счета! — его перекосило. Жадность пересилила страх. — Пять лет прошло! Я — опекун!
— Уже нет, — я подошла к столу и взяла салфетку, чтобы вытереть руки. Почему-то они казались мне грязными после его прикосновения. — Видишь ли, вчера в эту комнату заходила медсестра. Не та, которую ты купил, а сменщица. Люба. Добрая душа. Я шепнула ей на ухо пару слов и дала номер телефона адвоката деда. Старой гвардии, которую ты так ненавидишь.
Вадим начал трястись.
— Что ты сделала?
— Я прошла освидетельствование. Сегодня утром, пока ты ездил встречать свою шлю... простите, Кристину. Врачи приехали через черный вход. Я дееспособна, Вадим. Абсолютно, кристально дееспособна. Мой адвокат подал документы в суд и в банк ровно в 16:00. Твое опекунство аннулировано. Более того, доступ к счетам теперь только у меня. И по отпечаткам пальцев, и по сетчатке глаза, и по голосовому паролю.
— Тварь! — заорал он. — Я тебя кормил! Я пять лет на тебя жизнь положил!
Он бросился на меня. В его глазах было чистое животное бешенство. Кристина закрыла лицо руками.
Но он не добежал.
Я просто подняла руку и указала на дверь за его спиной.
— Заходи, Борис Игнатьевич.
Дверь распахнулась. На пороге стоял начальник службы безопасности деда, седой, квадратный мужик, которого Вадим уволил первым же приказом пять лет назад. Но не знал, что Борис Игнатьевич верен не бумажкам, а слову деда. За спиной Бориса стояли два полицейских.
— Гражданин Валевский? — полицейский шагнул вперед. — Вы задержаны по подозрению в покушении на убийство, незаконном лишении свободы и мошенничестве в особо крупных размерах.
— Что?! Какое убийство?! — взвизгнул Вадим, когда на его запястьях защелкнулись наручники. — Это бред сумасшедшей!
— Ну почему же бред, — я подошла к нему вплотную. — У нас есть образцы твоих «витаминов», которые ты крошил мне в еду. Я их коллекционировала. Под матрасом. Там целая лаборатория. И записи. Пять лет записей с диктофона, который был вшит в плюшевого мишку, что сидит на шкафу. Ты же так любил рассказывать вслух о своих планах, когда думал, что я не слышу. «Самопризнание царица доказательств», помнишь?
Вадима поволокли к выходу. Он брыкался, орал проклятия, обещал меня закопать, но его голос срывался на визг загнанной крысы.
Кристина осталась стоять у стены. Тушь потекла по её щекам черными ручьями.
— Я... я ничего не знала... — прошептала она. — Я просто... я его любила...
— Убирайся, — тихо сказала я.
— Но на улице дождь... и машина у Вадима...
— Вон! — рявкнула я так, что в серванте звякнул хрусталь. Тот самый хриплый голос, набравший силу.
Она выбежала, цокая каблуками, даже не захватив свою сумочку от Луи Виттон (поддельную, кстати, я с такого расстояния видела кривые швы — теперь мое зрение было острее бритвы).
Я осталась одна.
Борис Игнатьевич деликатно прикрыл дверь, оставив меня на пару минут.
В комнате пахло пролитым шампанским, страхом и дорогими духами.
Я подошла к зеркалу.
Из него на меня смотрела женщина с серым цветом лица, впалыми щеками и седыми прядями в некогда смоляных волосах. Мне было всего тридцать, а выглядела я на сорок пять. Мышцы одрябли, под глазами залегли черные круги.
Я коснулась своего отражения.
— Привет, — сказала я ей. — Ты вернулась.
Да, я потеряла пять лет. Я потеряла красоту. Я потеряла здоровье. Но я выиграла войну.
Я подошла к тайнику. Тому самому, про который спрашивал Вадим. Он был не в полу и не в стенах.
Я взяла старый, потрепанный томик стихов Бродского, который Вадим читал мне в начале. Книга всегда лежала на виду, на тумбочке. Вадим ненавидел книги, он никогда их не открывал.
Внутри вырезанных страниц лежал ключ от банковской ячейки в Цюрихе. Там не было бриллиантов. Там лежали патенты деда на сплавы для космической промышленности. Те самые бумажки, которые стоят в сотни раз больше всех «цацек» на свете. И которые Вадим бы продал китайцам за копейки, если бы нашел.
Теперь они в безопасности.
Я подошла к фикусу и погладила его мясистый зеленый лист.
— Спасибо, дружок, — шепнула я. — Завтра мы с тобой переедем в оранжерею.
Я не знала, что буду делать дальше. Как научиться жить среди людей, как заново доверять, как просто сходить в магазин за хлебом. Но я знала одно: больше никогда в жизни я не позволю себе быть слабой.
И я никогда не выйду замуж. По крайней мере, без очень, очень детального брачного контракта и справки от токсиколога.
А пока...
Я пошла на кухню. Мои босые ноги шлепали по холодному паркету, и это было самое приятное чувство на свете.
Я открыла холодильник, который был забит деликатесами для вечеринки Вадима. Достала банку икры, кусок дорогого сыра и... обычное, свежее, хрустящее яблоко.
Села прямо на пол. И впервые за пять лет откусила яблоко с тем хрустом, который слышат все. Не украдкой под одеялом, пока никто не видит, а громко, с наслаждением.
Вкус был божественный. Вкус победы. С кислинкой.
Благодарю за прочтение и добрые комментарии! 💖