В деревне Соломино, на самой окраине, где огороды упираются в хвойный лес, стоял крепкий, обшитый свежим синим сайдингом дом Натальи Петровны. Дом был её крепостью, символом всей жизни, выстраданной и собранной по крупицам. И в нём она была одна. Тишина звенела в ушах так громко, что иногда Наталья Петровна включала телевизор на кухне и радио в горнице, лишь бы её заглушить.
Она всегда считала себя самой несчастной женщиной на свете. Истоки этой беды уходили корнями в молодость. Она вышла замуж по большой любви за красивого, работящего Анатолия, но он был разведён. Этот факт, как заноза, сидел в её сердце. «Он уже свой пыл на другой растратил», — думала она, ревнуя к призраку прошлого. Анатолий был человеком дела, не речистым, ласку проявлял редко. Ей же отчаянно хотелось страсти, поклонения, постоянных подтверждений любви. Их не было. Она родила ему четверых: двух сыновей, двух дочек, надеясь, что дети заполнят душевную пустоту. Но любви, как ей казалось, всё равно не хватало.
Любовь она стала требовать. Требовать от детей. Особенно от сыновей, Славы и Игоря. Они были её рыцарями, её собственностью. Когда они подросли, в её сердце поселилась жгучая, удушающая ревность ко всем их избранницам. «Забрали у меня мальчиков, никчёмные», — шипела она про себя, встречая сначала Олю, а потом и Таню. Невестки казались ей пустыми, слишком весёлыми, слишком современными. Они смеялись громко, одевались ярко, хотели жить отдельно. А как же она? Кто будет пить по вечерам её ароматный чай с пирогами, кому она будет вязать носки?
Дочери, Маша и Лена, вышли замуж, уехали в город. И — о, какой удар! — обе развелись. Для Натальи Петровны это был не их личный кризис, а личное оскорбление, пощёчина её материнскому достоинству. «Мои девочки развелись!» — эта мысль стала навязчивой идеей. А «эти», невестки, живут с её сыновьями «припеваючи», строят свои семьи, смеются. Сердце её переполнилось горькой желчью несправедливости.
И она начала войну. Войну за внимание сыновей. Под видом заботы она звонила по пять раз на дню. В разговорах с Игорем небрежно бросала: «Оля-то сегодня опять с подружками до ночи загуляла, а ужин кто готовил?» Славе жаловалась: «Спину прихватило, воды принести некому, а Таня, наверное, новые ногти себе делает». Она взывала к чувству долга, к сыновьей любви. Она сеяла семена сомнения и раздора, искренне веря, что спасает своих мальчиков от плохих женщин.
Соседи, тётка Шура и дед Николай, видя её метания, пытались осторожно вставить слово: «Наташ, не лезь ты в жизнь детей. Живи для себя, на пенсию вышла, отдохни». Но Наталья Петровна отрезала резко: «Мои дети — моя боль. Вы не понимаете!» Её язык был остёр, как бритва, и все в деревне его побаивались. Она могла так охаять любого, что тот потом месяц по дворам ходил, потупив взор. Поэтому правду ей не говорил никто. Молчали, кивали, отводили глаза, глядя, как она льёт слёзы у почты, жалуясь на судьбу-злодейку, на неблагодарных детей, на стервозных невесток. Она была свято уверена: она — хорошая, правильная, жертвенная. А все вокруг — плохие.
Сыновья сначала терпели. Потом стали ссориться с жёнами, которые не желали жить под прицелом свекрови. Атмосфера в молодых семьях стала давящей, ядовитой. «Мама, хватит! Мы не можем так! Мы любим тебя, но мы сходим с ума!» — кричал однажды в трубку Слава. Но для Натальи Петровны это было не криком боли её ребёнка, а доказательством, что «эта ведьма» настроила сына против родной матери.
В итоге, как она и «предсказывала», но к своему же ужасу, семьи сыновей рухнули. Оля и Таня, забрав детей, уехали. Сыновья, раздавленные и опустошённые, вернулись к матери — не жить, а как в штормовое укрытие. Они молча работали, вкладывали деньги в дом, в новую крышу, в тот самый сайдинг. Наталья Петровна на миг ощутила призрачное счастье: её мальчики снова с ней. Но это было счастье тюремщика. Сыновья жили в состоянии тихого отчаяния. Они любили её — это была любовь-долг, любовь-вина, любовь, перемешанная с усталостью и обидой. Они дарили ей на день рождения дорогие золотые кольца — блестящие, холодные символы невозможности подарить обычное человеческое тепло.
Потом умер Анатолий. Одиночество стало окончательным и бесповоротным. Сыновья, оправившись, уехали на заработки в город. Внуки, воспитанные обиженными матерями, жили далеко и не рвались в гости к бабушке, которая плохо отзывалась об их мамах. «Забрали… Совсем забрали», — плакала Наталья Петровна, не понимая, что сама дала для этого все причины.
Теперь её жизнь свелась к маршруту: деревня — город — деревня. Она ездила к дочкам, которые, имея свой горький опыт, держали мать на почтительной дистанции. В их уютных квартирках Наталья Петровна сидела прямо, пила чай и изливала новые жалобы: на соседей по деревне, на цены, на здоровье, на судьбу. Дочери вздыхали. Они тоже любили её на расстоянии — расстоянии, необходимом для выживания.
А в Соломино она возвращалась в свою синюю крепость. Выходила на крыльцо, глядела на пустую улицу. Судьба? Да, она была жестока к ней. Она, Наталья Петровна, так и не получила той большой, яркой любви, о которой мечтала. Но слепая, требовательная, собственническая любовь, которую она сама щедро раздавала всем вокруг, оказалась страшнее любой невнимательности мужа или чужого равнодушия. Она выстроила вокруг себя пустыню и теперь горько удивлялась, почему в этой пустыне так одиноко. И тишина в доме снова начинала звенеть, заглушая тихие голоса былых обид и невысказанных когда-то простых слов: «Прости. Я тебя люблю. Живи счастливо».