Тишину гостиной, похожей на склеп с антиквариатом, разорвал звон разбитого фарфора. Звук был тонким, почти музыкальным, но для меня он прозвучал как приговор. Чашка из сервиза «Императорского фарфора», реликвия, на которую Эльвира Марковна, кажется, молилась чаще, чем дышала, разлетелась на молочно-белые осколки с золотой каемкой.
— Руки-крюки, — процедила она. Её голос не повысился ни на децибел, но от этого ледяного шипения хотелось вжаться в ковер и притвориться узором. Она была мастером унижения шепотом. — Я же говорила тебе, Андрюша. Деревню из девушки не вытравить. Она въедается в поры, как грязь под ногтями после прополки.
Я стояла над осколками, ощущая, как краска стыда заливает лицо. Руки дрожали, но не от врожденной неуклюжести. Они дрожали от шести месяцев постоянного, липкого страха сделать что-то не так в этом доме-музее, где на каждый предмет был свой паспорт, а на каждую эмоцию — неодобрительный взгляд. Андрей, мой муж, сидел в глубоком вольтеровском кресле и лениво листал ленту в телефоне. Он даже не поднял головы, словно звук разбитой чашки был всего лишь фоновым шумом его идеального мира.
— Простите, Эльвира Марковна, я сейчас же всё уберу, — пробормотала я, инстинктивно делая шаг к венику, стоящему в углу, как еще один экспонат.
— Оставь! — рявкнула она так, что я отшатнулась. — Ещё порежешься, зальёшь своей плебейской кровью персидский ковер. Химчистка обойдется дороже всего твоего приданого, которого, впрочем, и не было.
Она поднялась со своего трона-дивана, величественная, как ледокол, в своем изумрудном шелковом халате. Эльвира Марковна была женщиной без возраста, но с очень четкой ценой. Всё в ней — от укладки до маникюра, от презрительного прищура до манеры растягивать слова — кричало о деньгах.
— Нам надо поговорить, Андрей, — заявила она, глядя поверх моей головы, словно я была невидимым и дурно пахнущим предметом мебели. — Этот балаган затянулся.
Андрей наконец оторвался от экрана. Его красивое, но какое-то мягкое, безвольное лицо выражало вселенскую скуку. Полгода в браке. Полгода в аду из правил этикета, уроков французского и попыток перестать «шокать». Но для Эльвиры Марковны я так и осталась Настей из Малых Бобров, экзотической зверушкой, которую её сын зачем-то притащил в дом.
— Мам, ну что опять началось? — вяло протянул он.
— «Она из деревни, неровня нашему сыну», — процитировала она саму себя с выражением оракула, изрекающего истину. — Я терпела. Я думала, это блажь, ты наиграешься в спасителя и вернешься в свой круг. Но вчера она опозорила нас перед Валевскими. Она пыталась съесть устрицу вилкой для салата! Вся Москва будет смеяться!
— Я просто перепутала... Их было три вида, этих вилок, — тихо пискнула я, вспоминая вчерашний ужин. Ледяные взгляды гостей, снисходительную улыбку госпожи Валевской и то, как Андрей под столом больно ткнул меня в колено.
— Молчи, когда старшие говорят! — отрезала свекровь. — Андрей, я требую развода. Либо она уезжает сегодня же, либо я переписываю завещание на фонд защиты уссурийских тигров. И квартира на Остоженке, в которой вы живёте, тоже будет не твоей. Она, напомню, моя.
Я умоляюще посмотрела на мужа. На того самого Андрея, который полгода назад застрял на своем джипе в нашей деревенской грязи и остался на неделю, потому что влюбился «в твою чистоту и настоящесть». Того, кто говорил, что мой говор — музыка по сравнению с фальшивыми голосами его окружения.
— Андрюш? — мой голос дрогнул.
Он поморщился, словно от зубной боли. Подошел к огромному окну с видом на Храм Христа Спасителя, постоял спиной ко мне и, наконец, выдавил:
— Насть, ну правда. Может, мама права? Мы слишком разные. Я устал тебя защищать, оправдывать перед всеми. А ты… ты даже не стараешься вписаться.
— Не стараюсь? — у меня перехватило дыхание. — Я ломаю себя через колено каждый день ради тебя! Я забыла, как смеяться громко! Я хожу на цыпочках в собственном доме!
— Но результат-то какой? — вмешалась Эльвира Марковна с победной ухмылкой. — Грязь не отмыть, сколько ни три. Собери свои вещи, милочка. Водитель отвезет тебя на вокзал. Вот, — она достала из ящика комода пачку купюр, — на билет и небольшую компенсацию за «моральный ущерб». Не вздумай судиться, всё равно проиграешь.
В этот момент что-то внутри меня, то самое, что я так долго и упорно подавляла, с хрустом сломалось. Но не с жалким звоном фарфоровой чашки, а с глухим, тяжелым треском вековой сосны. Страх испарился. Осталась звенящая пустота и холодная, как лед, ясность.
Я выпрямилась. Впервые за полгода я расправила плечи так, как учил дед, когда мы таскали тяжелые мешки с зерном.
— Денег не надо, — сказала я голосом, который сама не узнала. Он был твердым и низким, без тени заискивания. — И водителя не надо. Я знаю, где выход.
— Гордая, смотри-ка, — усмехнулась свекровь. — Ну, гордость в суп не положишь и на хлеб не намажешь.
Я развернулась и пошла в спальню. Сборы заняли пятнадцать минут. Я открыла шкаф, полный брендовой одежды, которую мне покупали, как кукле. Проигнорировала ее. Сняла с себя кашемировое платье и натянула свои старые, потертые джинсы и свитер, в которых приехала в Москву. Сгребла в рюкзак паспорт, телефон и фотографию деда. Драгоценности, подаренные Андреем, я аккуратно сложила на туалетном столике.
Когда я спустилась, Андрей ждал в холле. Он выглядел виноватым, но недостаточно, чтобы остановить меня. Протянул конверт.
— Насть, возьми, пожалуйста. Тебе же нужно будет на первое время…
Я посмотрела на его руку, на конверт, потом ему в глаза.
— Оставь. Купишь маме новую чашку. Или новую совесть, хотя боюсь, на совесть ценник будет повыше.
Я вышла из подъезда с мраморными полами и швейцаром в ливрее под холодный октябрьский дождь. Москва шумела, ревела, равнодушная и жестокая. У меня в кармане было две тысячи рублей и билет в один конец — в новую жизнь, где я больше никогда не позволю никому вытирать о себя ноги. В поезде «Москва — Воронеж» я смотрела в темное окно и видела не свое отражение, а лицо Эльвиры Марковны, искаженное презрением. «Деревня не вымывается». Хорошо. Если вы не хотели видеть во мне человека, вы увидите стихию. Деревня — это не только грязь. Это корни, которые ломают асфальт. Это сила земли, которая заставляет ростки пробиваться сквозь бетон. Я еще вернусь. Но я буду совершенно другой.
Пять лет. Если мерить их слезами, пролитыми в подушку, и мозолями на руках — это вечность. Если смотреть на них как на путь от растоптанной девочки до хозяйки своей судьбы — это одно мгновение.
Первый год был самым тяжелым. Я вернулась в Малые Бобры разбитой. Дед встретил меня на старой «Ниве», не задал ни одного вопроса. Просто обнял, посмотрел в мои опухшие глаза и сказал: «Ну, здравствуй, внуча. Дома и стены лечат. А мы еще и баньку затопим, всю эту московскую хворь выпарим». Я работала на местной ферме дояркой, чтобы были хоть какие-то деньги. Физический труд отключал мозг. А вечерами, когда тело гудело от усталости, я садилась за старый гончарный круг, который стоял в сарае еще со времен прадеда. Я месила глину. Мои руки, которые Эльвира Марковна называла «крюками», вспоминали древнее ремесло. Глина была живой, податливой. Она впитывала мою боль, мою ярость, мое отчаяние, и под моими пальцами рождались кривые, неуклюжие, но мои собственные творения.
Дед долго наблюдал за мной. Однажды вечером, когда я в сотый раз пыталась выкрутить ровный кувшин, он крякнул, встал и достал из пыльного сундука толстую тетрадь в кожаном переплете.
— Это прадеда твоего записи, — сказал он, сдувая с тетради пыль времен. — Он гончаром был знатным, еще при царе. Посуду для усадьбы графа Орлова делал. Тут состав глазури. Особой. «Голубая бездна» называлась. Секрет был в пепле. Пепел нужен был из определенных трав, что только у нас на Лысой горе растут в полнолуние.
Я открыла тетрадь. Пожелтевшие страницы были исписаны бисерным почерком, полным формул, зарисовок и странных пометок на полях. Это была настоящая алхимия. Я погрузилась в нее с головой. Днем я бродила по окрестным холмам и лесам с гербарием, отыскивая нужные травы по прадедовским рисункам. Ночами сушила их, сжигала в чугунке, просеивала золу и смешивала с местной глиной, которая, как оказалось, обладала уникальными свойствами из-за высокого содержания каолина.
Первые десятки опытов были катастрофой. Глазурь трескалась при обжиге, пузырилась, цвет получался то грязно-серым, то больнично-зеленым. Я сожгла тонны дров и перевела горы глины. Иногда хотелось всё бросить. Но стоило мне закрыть глаза, как я видела надменный взгляд свекрови и слышала её: «Ты даже не стараешься». И я с новой яростью шла к печи.
Прорыв случился весной второго года. Я открыла остывшую печь, почти не надеясь на чудо. И замерла. Ваза, стоявшая внутри, сияла. Это был не просто синий цвет. Это был глубокий, вибрирующий оттенок ночного неба перед грозой, в глубине которого мерцали крошечные искорки, словно звезды. Цвет был живым. Я назвала его «Голубая бездна».
Я создала бренд TerraVera — «Истинная Земля». Сфотографировала ту вазу на фоне старого яблоневого сада и выставила на онлайн-ярмарке для ремесленников. Её купили через час за смешные пять тысяч рублей. Покупательница из Петербурга написала восторженный отзыв: «Это не просто ваза, это кусок неба, который можно держать в руках!». Через неделю у меня был заказ на целый сервиз. Через полгода мне позвонил известный дизайнер интерьеров.
— Анастасия, это невероятно! — кричал он в трубку. — В вашей керамике есть дикая, первобытная сила и аристократическое благородство одновременно! Я хочу заказать партию для загородного дома одного очень известного человека.
Деньги пошли. Сначала робким ручейком, потом бурной рекой. Я выкупила соседний заброшенный участок, построила большую современную мастерскую с немецкой печью. Наняла помощниц из местных девчонок, обучила их. Деревня ожила. Мы отремонтировали старый клуб, превратив его в уютный отель для туристов, которые приезжали со всей страны на мои мастер-классы. Малые Бобры из забытого богом места превратились в модную точку на карте агротуризма.
Я изменилась. Я коротко постриглась, начала носить дорогие, но удобные льняные платья и грубые ботинки. Мои руки стали сильнее, но я делала дорогой маникюр. Я выучила английский и вела переговоры с галереями из Милана и Лондона. Я научилась смотреть людям в глаза так, что они первыми отводили взгляд. Исчезла сутулость и виноватая улыбка.
И вот, спустя пять лет, звонок. Номер незнакомый, но голос секретаря звучал встревоженно.
— Анастасия Павловна? Это из приёмной губернатора. К вам направляется важная делегация из Москвы. Потенциальные инвесторы, интересуются развитием региональных ремесел. Будут у вас через два часа. Просили принять на высшем уровне.
Я пожала плечами. Делегации бывали часто.
— Хорошо. Чай, пироги и мастер-класс будут готовы, — ответила я и вернулась к работе, не подозревая, что этот визит перевернет последнюю страницу моей прошлой жизни.
Я была в своей стихии — в просторной мастерской, в заляпанном глиной фартуке, когда к кованым воротам моей усадьбы бесшумно подкатил черный «Мерседес» S-класса. За ним — два черных джипа охраны. Картина для наших Малых Бобров сюрреалистичная. Из первой машины выскочил суетливый чиновник из областной администрации, уже взмокший, несмотря на прохладную погоду. А следом…
Следом из задней двери показался Андрей. Он постарел. Не благородно, а как-то по-деловому: погрузнел, под глазами залегли темные мешки, а дорогой костюм от Zegna сидел на нем мешковато, словно с чужого плеча. Но настоящий шок ждал меня дальше. Опираясь на изящную трость, из машины выбралась Эльвира Марковна.
Время не пощадило её. Идеальная укладка сменилась редкими, безжизненными волосами, стянутыми в тугой пучок. Лицо осунулось, покрылось сеткой морщин, став похожим на печеное яблоко. Но взгляд… взгляд остался тем же — холодным, оценивающим, полным застарелого высокомерия.
Они меня не узнали. Я стояла в тени веранды, увитой диким виноградом, и медленно вытирала руки грубым полотенцем.
— Ну и дыра, — громко, чтобы все слышали, произнесла Эльвира Марковна, брезгливо оглядывая мой ухоженный двор с альпийскими горками и дорожками из спилов дерева. — Андрей, я не понимаю, зачем мы притащились в эту глушь? Ты сказал, тут какой-то уникальный проект, а не дача для бедных.
— Мама, помолчи, пожалуйста, — раздраженно прошипел Андрей. — Губернатор сказал, что владелец этого места поднимает миллионы на горшках. Нам нужны эти инвестиции как воздух, ты же знаешь, что наш строительный бизнес на грани банкротства.
Проблемы. Карма, ты существуешь.
— Добрый день, — сказала я, выходя на свет. Голос прозвучал ровно, спокойно, с легкой прохладой.
Андрей обернулся и застыл. Его рот приоткрылся в немом изумлении. Он смотрел на меня, силясь сопоставить образ забитой провинциалки с этой уверенной, стильной женщиной, хозяйкой этого цветущего оазиса.
— Настя? — выдохнул он так, словно увидел призрака.
Эльвира Марковна резко развернулась, едва не потеряв равновесие. Она прищурилась, сканируя меня с ног до головы.
— Быть не может, — прошептала она. — Ты? Здесь? Что, уборщицей нанялась? Или замуж за местного фермера вышла?
— Владелицей, — я позволила себе легкую улыбку. — Добро пожаловать в TerraVera, Эльвира Марковна. Надеюсь, дорога вас не слишком утомила? У нас тут, знаете ли, деревенские дороги, кочки.
Чиновник, до этого момента молчавший, засуетился:
— Так вы знакомы? Какое совпадение! Анастасия Павловна — наша гордость, человек года! Её керамику закупают мишленовские рестораны в Париже и частные коллекционеры в Токио!
Лицо свекрови пошло багровыми пятнами. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Андрей смотрел на меня с какой-то жадной тоской, словно на упущенную возможность.
— Настя... ты так изменилась, — пробормотал он, делая инстинктивный шаг ко мне.
— Анастасия Павловна, — мягко, но твердо поправила я, и он остановился как вкопанный. — Прошу в шоу-рум. У нас не так много времени, через час у меня видеоконференция с японскими партнерами.
Я повела их в просторный зал с панорамными окнами и потолочными балками из мореного дуба. На полках стояли мои работы. Свет играл на глазури «Голубая бездна», заставляя ее переливаться тысячами оттенков.
— Это... всё ты сделала? — Андрей нерешительно взял в руки большую напольную вазу.
— Осторожно, — сказала я тем же тоном, каким когда-то говорила мне его мать. — Эта ваза стоит десять тысяч евро. Не уроните. У вас, я слышала, проблемы с финансами, компенсация может оказаться непосильной.
Эльвира Марковна рухнула в кожаное кресло. Её мир рушился. Вся её система координат, где она была на вершине, а я — у подножия, перевернулась с ног на голову.
— Нам... нам нужно поговорить, — выдавила она. — О деле.
— О делах обычно говорит мой коммерческий директор, — я кивнула на вошедшего в зал молодого парня с планшетом. — Но для старых знакомых я сделаю исключение. Чего вы хотите?
— Мы ищем партнеров, — начал Андрей, пытаясь придать голосу деловитости. — У нас есть сеть салонов элитного декора в Москве. Мы могли бы стать эксклюзивными дистрибьюторами твоей… продукции.
Я рассмеялась. Не зло, а искренне, весело.
— Андрей, у меня очередь из дистрибьюторов от Нью-Йорка до Сингапура. И вы хотите влезть в нее «по старой памяти»? К тому же, я хорошо помню ваши слова: «деревня не вымывается». Зачем вам в элитных салонах моя «деревенская грязь»?
— Настя, я был идиотом! Мама давила… Я жалею каждый день! — он посмотрел на меня взглядом побитой собаки. — Мы могли бы всё начать сначала.
— Сначала? — я подошла к нему вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и отчаянием. — Андрей, я благодарна вам. Если бы вы меня не выгнали, я бы так и продолжала учиться есть устриц, вместо того чтобы создать империю. Но «сначала» не будет. Я переросла и тебя, и твою маму.
Я перевела взгляд на Эльвиру Марковну. Она сидела, сжав губы в тонкую нитку.
— А вы, Эльвира Марковна, хотите чаю? — я жестом подозвала ассистентку. Девушка внесла поднос с сервизом моей работы. Тончайший, прочный, цвета индиго. Я налила чай в чашку и протянула свекрови. Её рука заметно дрожала.
Чашка звякнула о блюдце. И в следующий миг, не удержавшись в дрожащих пальцах, полетела на пол. В зале повисла мертвая тишина. Но вместо ожидаемого звона осколков раздался глухой стук. Чашка подпрыгнула, крутанулась и замерла на дубовом полу, целая и невредимая. Моя керамика, закаленная по прадедовской технологии, была прочнее их хваленого фарфора. Это был финальный аккорд.
— Мы банкроты, — прохрипела Эльвира Марковна, глядя на уцелевшую чашку с суеверным ужасом. — Дом на Остоженке заложен банку. Андреев бизнес рухнул. Контракт с тобой — наш последний шанс.
— Значит, вы приехали не инвестировать, а просить милостыню? — уточнила я. Андрей кивнул.
— У меня есть предложение, — сказала я, беря со стола папку. — Мне как раз нужен шоу-рум в Москве. Ваша квартира на Остоженке идеально подходит. Я выкупаю ваш долг у банка. Квартира переходит в мою собственность. А вам я покупаю двухкомнатную квартиру. Например, в Бирюлево.
— В Бирюлево?! — взвизгнула Эльвира Марковна. — Ты хочешь выселить нас в трущобы?!
— Вы же говорили, что я из деревни. Вот и поживете ближе к народу. Узнаете, как это. Это мое единственное предложение. Либо так, либо банк забирает у вас всё. Думайте.
Андрей посмотрел на мать с холодной яростью. Впервые он не подчинился ей.
— Мы согласны, — процедил он сквозь зубы.
Когда юрист оформлял бумаги, а они, раздавленные и униженные, готовились к отъезду, я вышла на крыльцо. Дед сидел на скамейке и курил трубку.
— Ну что, внуча? Отпустило? — спросил он.
— Отпустило, деда. Мне их даже не жаль. Они просто стали... чужими.
Я вернулась в дом. Андрей и Эльвира Марковна уже шли к выходу. Я догнала их и протянула Андрею ту самую не разбившуюся чашку.
— Возьмите. Будете пить чай в новой квартире. И вспоминать, что настоящая прочность — не в хрупком фарфоре, а в закаленном характере.
Он взял чашку, не глядя мне в глаза. Они ушли. Дверь закрылась. Я осталась одна в своем доме, в своей крепости. Вечером, глядя на закат, я получила сообщение от Андрея: "Прости. Можно я позвоню?"
Я улыбнулась и нажала «Заблокировать». Впереди была новая жизнь, выставка в Токио и целый мир, который я создала сама. Из глины, огня и несгибаемой воли.
