Тихий вечер вторника, пахнущий тушёной курицей и усталостью, разорвался, как бумажный пакет, переполненный ложью. Ольга стояла у окна, глядя на мокрый асфальт, подсвеченный фонарями, и ловила последнее ощущение тишины. Не мира — именно тишины, тяжёлой и зыбкой. Позади, на диване, хрустел чипсами перед телевизором Алексей, её муж. Вернее, муж ещё несколько минут.
— Алексей, — голос прозвучал ровно, почти посторонне. — Я ухожу от тебя. Заявление на развод уже в суде.
Хруст прекратился мгновенно. Тишина стала абсолютной, давящей. Ольга обернулась.
Лицо Алексея было картиной подлинного, неподдельного недоумения. Не гнева, не боли — сначала именно полнейшего непонимания, будто она заговорила на клингонском. Потом кровь отхлынула от кожи так быстро, что он стал белым, как стена за его спиной. Он даже не побледнел — он побелел.
— Что? — вырвалось у него хрипло. Он медленно опустил пакет на стол, будто боялся раздавить воздух. — Оля… Что ты сказала?
— Ты всё расслышал. Я ухожу. Документы поданы сегодня днём.
— Это… Это шутка? — Он встал, неуверенно, будто пол качнулся. Его глаза бегали по её лицу, ища знакомые черты шутки, истерики, чего угодно. Но находили лишь спокойную, вымороженную решимость. — Развод? На каком основании? Что случилось? Из-за вчерашней ссоры? Да ладно!
Ольга молчала. Её молчание было страшнее крика. Оно заполнило комнату, вытеснив воздух.
— Ты с ума сошла! — его голос наконец набрал громкости, в нём прорвалась паника. — Как ты могла? Без разговора? Тайком? У нас же семья! У нас Катя!
— Именно поэтому, — коротко бросила Ольга.
Это «именно поэтому» окончательно выбило его из колеи. Он схватился за телефон, его пальцы дрожали, скользя по стеклу.
— Мама, — он выпалил, отвернувшись к окну, но Ольга слышала каждый сдавленный звук. — Мама, ты сиди? Оля с ума сошла. Подаёт на развод. Представляешь? Говорит, заявление уже в суде.
Пауза. Ольга чётко представила себе лицо Клавдии Петровны — не испуг, а моментальную переоценку обстановки, холодный расчёт в глазах.
Голос из телефона, противный, шипящий, был слышен даже на расстоянии:
— Успокойся, Алексей. Дыши. Соберись. Главное сейчас — не делай глупостей, не подписывай ничего. Слышишь?
— Но она… — Алексей умоляюще смотрел на спину Ольги.
— Никаких «но»! — отрезала свекровь. — Это эмоции. Она хочет тебя попугать. Но нужно думать о главном. Квартира. Квартира-то твоя? Прописка твоя там?
Ольга закрыла глаза. Вот оно. Первый же вопрос. Не «что случилось с сыном», не «как внучка». Квартира. Её сердце, которое всё это время ныло тупой болью, теперь просто заледенело. Всё было правильно. Всё было именно так, как она и предполагала.
— Да… моя, — пробормотал Алексей, ошарашенно глядя на Ольгу, будто впервые видя её.
— Ну вот и хорошо. Значит, всё в наших руках. Не волнуйся. Поговорим завтра.
Связь прервалась. Алексей опустил телефон, его взгляд стал почти детским, обиженным.
— Ты слышала? Мама права, ты просто истеришь! Из-за чего всё это? Ну поругались!
Ольга не ответила. Она медленно, с ледяным достоинством, прошла мимо него в спальню, взяла свой телефон со столика. Алексей смотрел ей в спину, не понимая.
Она открыла мессенджер. Чат «Наша дружная семьЯ», куда её добавили семь лет назад и где она всегда была на периферии, молчаливым наблюдателем праздников, на которые её не приглашали, и обсуждений, где её мнение не спрашивали. Иконки участников: Клавдия Петровна с суровым лицом, дядя Боря с пивом, сестра Алексея Женя с котиком.
Ольга набрала сообщение. Коротко. Без точек. Без смайлов.
Заявление на развод в суд подано. Процесс пошёл. Всем добра.
Она отправила. И сразу же, не дожидаясь реакции, вышла из чата. Удалила его.
Потом подняла глаза на Алексея, который застыл в дверном проёме.
— Завтра, — сказала она тихо, — я буду искать адвоката. И спать сегодня я буду здесь, на кровати. Ты — в гостиной. Ключи от моей машины, пожалуйста, положи на тумбу.
Она повернулась к нему спиной, начала спокойно стягивать покрывало. Её руки не дрожали. Внутри была лишь огромная, всепоглощающая тишина. Тишина после взрыва.
А в его телефоне, оставленном на кухонном столе, экран вспыхивал и вспыхивал, забрасываемый сообщениями из только что взорвавшегося чата.
Тот вечер и та ночь прошли в звенящей тишине, нарушаемой только скрипом дивана в гостиной, где ворочался Алексей, и мерным тиканьем часов в спальне Ольги. Она не спала, прислушиваясь к звукам собственной жизни, которая треснула пополам. Но с рассветом пришло не облегчение, а странное, леденящее спокойствие. Решение было принято. Обратного пути не было.
Утро началось с того, что Алексей, не заходя на кухню, молча собрался и ушёл, хлопнув входной дверью. Ольга отвела дочь Катю в садик. Девочка, чувствуя напряжение, цеплялась за её руку и спрашивала, почему папа не пошёл с ними.
— Папа занят, — ответила Ольга, гладя её по волосам. — Всё хорошо, солнышко.
Всё было не хорошо. И она знала, что это только начало.
Она вернулась в квартиру, ощущая её пустоту и чужеродность. Эти стены, которые она выбирала, в которые вкладывала душу, теперь казались враждебными. Она села за стол, открыла ноутбук, чтобы начать поиск адвоката, но не успела напечатать и слова.
В дверь позвонили. Не один раз, а длинно, настойчиво, властно.
Ольга вздрогнула. Сердце ёкнуло, предчувствуя беду. Она подошла к глазку.
За дверью стояли двое: Клавдия Петровна, её свекровь, в своем неизменном клетчатом пальто и с сумкой-тележкой, которую она везде таскала с собой, будто всегда готова была к осаде или долгому стоянию в очереди. Рядом — брат Алексея, Борис, он же дядя Боря. Массивный, с красным от постоянного напряжения лицом, в потрёпанной куртке. Он что-то говорил в телефон, но взгляд его, тяжёлый и оценивающий, был упёрт прямо в дверь, будто он пытался рассмотреть её через дерево.
Ольга сделала глубокий вдох. Открывать? Не открывать? Но они не уйдут. Она медленно повернула ключ.
Дверь едва успела открыться, как Клавдия Петровна, не дожидаясь приглашения, буквально вплыла в прихожую, везя за собой свою тележку.
— Ну-ка, ну-ка, что тут у нас происходит! — заявила она с ходу, снимая тапочки и надевая свои домашние, которые всегда лежали тут же, на полке. Она вела себя как полноправная хозяйка, вернувшаяся в свои владения.
Борис вошёл следом, тяжело ступая. Он бросил на Ольгу короткий, безразличный взгляд, как на предмет мебели, и прошёл в гостиную, оглядываясь.
— Где Алексей? — спросила Клавдия Петровна, направляясь прямиком на кухню, к чайнику.
— Не знаю, — тихо ответила Ольга, закрывая дверь. Руки её похолодели.
— Как это не знаешь? Муж ушёл, а ты не знаешь куда? — свекровь фыркнула, включая воду. — Чай будешь? Хотя о чём это я? Ты теперь, наверное, на кофе перешла, дорогой, арабский?
— Клавдия Петровна, зачем вы пришли? — Ольга осталась стоять в дверном проёме кухни, не решаясь войти.
— Как зачем? Семейный совет! — женщина повернулась к ней, уперев руки в боки. Её глаза, маленькие и острые, как булавки, сверлили Ольгу. — Ты вчера какую-то дичь в чате написала. Напугала всех. Алексей весь на нервах. Объясняйся.
Борис тем временем ходил по гостиной. Он остановился у стенки, где стояла большая LED-панель, купленная год назад на общие деньги. Достал телефон и, не спрашивая разрешения, сделал несколько фотографий.
— Что вы делаете? — голос Ольги дрогнул от возмущения.
— Опись, — коротко бросил Борис, не оборачиваясь. — Чтобы потом ничего не пропало. Вдруг ты решишь технику к своим родителям вывезти. Это же общее имущество.
— Это наше с Алексеем имущество! — вырвалось у Ольги.
— Алексей — мой брат, — парировал Борис, фотографируя теперь холодильник. — И я здесь за него. Пока он не очухался.
Клавдия Петровна поставила закипающий чайник на стол и села на стул, приняв официальный вид.
— Ольга, давай без истерик. Ты взрослая женщина. Что это за спектакль с разводом? Из-за чего? Из-за того, что Алексей мусор неделю не выносил? Или зарплату ему задержали? Прорвёмся. Жили же как-то.
— Это не спектакль, — сказала Ольга, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. — И дело не в мусоре. Мы с Алексеем… мы чужие люди. И вы это прекрасно знаете.
— Какие чужие? Семь лет в браке! Дочь! — Клавдия Петровна ударила ладонью по столу. — Ты о ребёнке подумала? Куда ты её, дура, денёшь? На улицу? Или к своей матери в ту хрущёвку? У неё же две комнаты, как сараи!
Каждый удар был точен. Ольга чувствовала, как её уверенность даёт трещину. Страх за будущее, за Катю, который она гнала от себя, поднялся горлом.
— Мы справимся, — прошептала она, но звук получился неубедительным.
— Справитесь? — Борис усмехнулся, закончив с фото и уставившись на неё. — На что? На твою зарплату дизайнера? Фриланс — это не работа, это баловство. А эта квартира, между прочим, в ипотеке ещё. И прописан тут Алексей. Хозяин здесь он.
— Хозяин? — Ольгу будто толкнули. Острая, режущая обида пересилила страх. — А кто платил первоначальный взнос? Мои родители дали половину! А кто платит ежемесячные платежи последние два года, пока Алексей на «перспективном проекте» сидит без зарплаты? Я! А чей материнский капитал вложен в ремонт? Мой! Моей дочери!
В комнате повисла тишина. Клавдия Петровна побледнела, её тонкие губы плотно сжались. Борис нахмурился, в его взгляде мелькнуло что-то опасное, расчётливое.
— Документы на квартиру на Алексея, — медленно, отчеканивая каждое слово, сказала свекровь. — Прописка — его. А твои деньги… кто их считал? Может, ты их на шмотки потратила. Доказательств нет. А вот бумаги — есть. И суд будет смотреть на бумаги.
Ольга почувствовала, как пол уходит из-под ног. В её крике была правда, но правда эта была голой, эмоциональной. А они говорили на языке фактов, холодных и бездушных. Языке, на котором она не умела говорить.
— Так что, милая, — Клавдия Петровна встала, подошла к ней почти вплотную. От неё пахло дешёвым одеколоном и уверенностью. — Прекращай этот цирк. Забирай заявление из суда. Сядь, поговори с мужем по-человечески. А не то… — она сделала паузу, давая словам нависнуть угрозой. — А не то останешься без всего. Без крыши над головой. И мы сделаем всё, чтобы Катю оставили отцу. У него стабильность, квартира. А у тебя — истерики и неуважение к семье.
— Вы… вы не имеете права, — выдохнула Ольга, и слёзы, которые она копила всю ночь, наконец хлынули, предательски горячими потоками по щекам.
— Права имеют те, кто умнее, — безжалостно заключил Борис. Он кивнул матери. — Ладно, разъяснили. Алексей ждёт нас внизу в машине. Ольга, подумай. У тебя сутки.
Они ушли так же внезапно, как и появились, оставив после себя запах угрозы и беспомощности. Дверь закрылась.
Ольга медленно сползла по стене на пол в прихожей, обхватив колени руками. Её тело била мелкая дрожь. Их слова висели в воздухе, как ядовитый туман: «останешься без всего», «Катю оставят отцу».
Но сквозь панику и слёзы, где-то очень глубоко, тлела искра. Искра гнева. Тот самый гнев, что заставил её подать заявление. Они пришли не мирить. Они пришли запугать и заставить капитулировать. Они показали свои карты.
Она подняла голову, утирая лицо. Её взгляд упал на смартфон, лежащий на тумбе. Адвокат. Нужно было искать не просто адвоката, а бойца. И искать не сутки, а прямо сейчас.
В тишине квартиры её тихий, но твёрдый голос прозвучал особенно чётко:
— Нет. Я не отступлю.
После ухода Клавдии Петровны и Бориса квартира погрузилась в гробовую тишину. Ольга сидела на полу в прихожей ещё долго, пока дрожь в коленях не утихла, а слёзы не высохли, оставив на щеках стягивающие солёные дорожки. Угрозы свекрови и её сына висели в воздухе, но теперь они не парализовали, а наоборот, заставляли мозг работать с лихорадочной, холодной скоростью.
«Останешься без всего… Доказательств нет… Бумаги на Алексея».
Эти фразы бились в висках, как набат. Доказательства. Им нужны были доказательства. А что она им противопоставила? Крик. Слёзы. Голословные утверждения о своих деньгах. В мире, который они для неё выстроили, она была истеричкой, неудачницей, неблагодарной снохой. В мире суда и документов — никем.
Ольга поднялась. Ноги были ватными, но она заставила себя дойти до кухни, налила стакан воды и выпила его большими глотками, глядя в окно на серый двор. Потом взяла с полки тяжёлую картонную коробку, на которой было написано «Архив». Она стояла там годами, пылилась на антресолях, и никто никогда не заглядывал внутрь. Алексей называл её «кладбищем макулатуры». Теперь это кладбище должно было заговорить.
Она отнесла коробку в спальню, на кровать, и присела рядом. Вечер только начинался, за окном медленно сгущались сумерки. Она включила настольную лампу, и её тёплый свет выхватил из полумрака только стол и её руки.
Первый слой — старые фотографии, открытки, рисунки Кати из садика. Ольга отложила их в сторону, сердце сжалось. Под ним лежали файлы с документами. Папка «Квартира».
Она открыла её. Наверху — копия договора купли-продажи. В графе «Покупатель» стояло единственное имя: Алексей Сергеевич Волков. Как будто её не существовало. Она помнила тот день. Риелтор, немолодая женщина с усталыми глазами, смотрела на них с лёгким недоумением.
— Молодой человек, вы же в браке. Вы хотите оформить долями? Или в совместную собственность? Так надёжнее.
— Нет-нет, — быстро сказала тогда Клавдия Петровна, которая присутствовала при подписании как «советчик». — Зачем усложнять? Алексей — добытчик, пусть на него и оформляется. Оля, тебе же всё равно? Вы же семья.
Алексей тогда беспомощно улыбался, глядя на мать. Ольга, оглушённая радостью от новой квартиры, смущённая юридическими тонкостями, просто кивнула: «Конечно, какая разница».
Теперь разница была огромной. Она положила договор в сторону, чувствуя, как в груди разливается тошнотворный стыд от собственной наивности.
Дальше были бумаги по ипотеке. Графики платежей. Выписки со старого, уже закрытого счёта. Она аккуратно разложила их по датам. Вот первые платежи — с её карты. С зарплатного проекта. Она работала тогда в офисе, получала стабильно. Вот перевод с её счёта на счёт Алексея — именно туда приходила зарплата, и он один платил по кредиту, создавая красивую картину для банка. А вот период, полгода назад, когда у Алексея начались «проблемы на работе». Платежи с его карты стали нулевыми. И ровно с того момента все ежемесячные суммы уходили только с её карты. Она скрупулёзно выделила их маркером.
Потом она нашла папку «Материнский капитал». Официальное свидетельство. Распоряжение средствами. Цель использования: «Улучшение жилищных условий». Смета на ремонт. Все документы были подписаны ею. И все чеки, все квитанции за стройматериалы, за работу строителей — они были на её имя или оплачены с её карты. Она собрала их в стопку. Стопка получилась внушительной.
Но этого было мало. Нужно было что-то ещё. Что-то личное, что доказывало бы не только финансовый, но и моральный ущерб, систему.
Ольга открыла нижний ящик прикроватной тумбочки Алексея. Раньше она никогда не рылась в его вещах. Считала это недостойным. Сейчас чувство стыда притупилось, его вытеснила жажда справедливости.
Там лежали старые телефоны, зарядки, какие-то болтики. И пачка бумаг: гарантии на технику, инструкции. Она было уже хотела закрыть ящик, когда её взгляд упал на смятый в углу клочок бумаги. Она вытащила его. Это была расписка. Бумага была старой, пожелтевшей по краям, текст написан от руки корявым почерком Бориса:
«Я, Борис Сергеевич Волков, взял в долг у своего брата Алексея Сергеевича Волкова и его жены Ольги Викторовны Волковой сумму в 350 000 (триста пятьдесят тысяч) рублей на развитие бизнеса. Обязуюсь вернуть деньги в течение одного года. 15 марта 2021 г. Подпись».
Ольга замерла. Она помнила эту историю. Борис тогда клялся, что открывает «прибыльное дело», просил «помочь семье». Алексей, под давлением матери, согласился. Ольга сопротивлялась, но в итоге сдалась, отдав почти все их общие накопления. Через год Борис заявил, что «всё прогорело», и начал избегать разговоров о долге. А однажды, после особенно жаркой ссоры, Алексей сказал, что расписка «куда-то делась». Ольга думала, её выбросили.
Но вот она. Не выброшенная, а старательно… разорванная. Кто-то порвал её на несколько частей, но не до конца, будто в спешке или в гневе, и сунул в самый дальний угол. Возможно, Алексей хотел её уничтожить, но потом забыл или передумал. А может, это сделал кто-то другой.
Ольга аккуратно сложила кусочки на столе, совмещая края. Разрывы проходили именно по словам «и его жены Ольги Викторовны Волковой» и по сумме. Её хотели стереть из этой истории, как и из договора купли-продажи.
Она сфотографировала собранную расписку на телефон. Потом взяла прозрачный скотч и, с почти хирургической точностью, начала склеивать её с обратной стороны. Получился некрасивый, в заплатках, но читаемый документ. Документ, который был не просто долговой распиской. Это было материальное доказательство их с Алексеем прежнего, ещё не разорванного союза и того, как его семья этим союзом пользовалась.
Последним она проверила старый телефон Алексея. Он был заряжен, к её удивлению. Пароль она знала — день рождения дочери. Она зашла в смс-сообщения, в архив. Искала переписку с Клавдией Петровной за последний год.
И нашла.
Сообщения были лаконичными, без нежностей.
«Алексей, передай Оле, чтобы не выпендривалась с этими своими дурацкими дизайнерскими штучками. Кухня — не выставка».
«Деньги пришли? Скинь на карту, надо за лекарствами».
И самое главное, от полугодичной давности:
«Слушай, насчёт машины. Твоя уже старая. Пусть Оля продаёт свою. Она же на удалёнке сидит, зачем ей? А тебе солиднее надо. Добавим и купим тебе нормальную».
Ольга прочитала это сообщение несколько раз. Её «Ниссан» был куплен на её же деньги, заработанные на фрилансе в декрете. Это была её свобода, её независимость. А они в семейном чате уже планировали, как её отобрать и переплавить на что-то «солидное» для Алексея.
Она отложила телефон. На столе перед ней лежали теперь не просто бумаги. Лежала хроника системного обесценивания. Её труд, её деньги, её решения — всё это годами считалось общим лишь тогда, когда это было выгодно семье Волковых. А когда речь заходила о правах, она мгновенно становилась никем — «истеричкой без доказательств».
Но теперь доказательства были.
Ольга собрала все документы в аккуратную стопку: договор, выписки, чеки, склеенную расписку, распечатанные смс. Положила их в новую, чистую папку. Сверху прикрепила стикер и подписала чётким почерком: «ИМУЩЕСТВО. ДОКАЗАТЕЛЬСТВА».
Она встала, подошла к окну. На улице уже полностью стемнело, в окнах зажглись жёлтые квадраты других жизней. Где-то там был Алексей, вероятно, на квартире у матери, где они обсуждали, как «поставить её на место».
Ольга прижала папку к груди. Страх никуда не делся. Он был тут, холодным камнем под рёбрами. Но теперь к нему добавилось что-то ещё. Твёрдая, негнущаяся уверенность. Почти физическое ощущение почвы под ногами. Она была не просто обиженной женой. Она была стороной в конфликте. С активами. С уликами.
Завтра нужно было искать не просто адвоката. Нужно было искать союзника, который увидит в этой папке не макулатуру, а оружие. Она открыла ноутбук. Поисковая строка ждала: «Семейный адвокат, раздел имущества, доказательства финансового участия».
Она начала печатать. Первые шаги в свою новую, незнакомую и пугающую войну были сделаны. Не эмоциями, а фактами. И это придавало сил.
Ночь прошла в тревожной дремоте. Каждый шорох в доме казался шагом вернувшегося Алексея, каждое потрескивание в стенах — скрипом двери, за которой стояла Клавдия Петровна. Но никто не пришёл. Утром Ольга разбудила Катю, собрала её в садик с заведомо механическими движениями. В голове стучала одна мысль: «Адвокат. Найти адвоката сегодня».
После садика она позвонила матери. Нужна была хоть какая-то опора, пусть даже моральная.
— Алло, мам.
— Оленька, — голос матери звучал настороженно. Ольга сразу поняла — та уже в курсе. Новости в их семейном кругу распространялись со скоростью лесного пожара. — Ты как? Я уже слышала… От тёти Люды. Её знакомая видела, как Клавдия Петровна вчера в аптеке охала, что ты сына на улицу выгнала и развод хочешь. Это правда?
— Правда, — выдохнула Ольга, прислонившись лбом к холодному стеклу балконной двери. — Я подала на развод.
На другом конце провода повисло тяжёлое молчание.
— Оля… Доченька… Может, не надо торопиться? — заговорила мать, и в её голосе зазвучала знакомая, убаюкивающая нота. — Все семьи ссорятся. Алексей — неплохой мужчина. Не пьёт, не бьёт. Работу потерял — так это у многих сейчас. Терпи. Ради ребёнка надо терпеть. Кате же отец нужен. Развелась — одна останешься, с ребёнком на руках. Кому ты такая нужна?
Каждое слово падало, как тяжёлый камень, в пустоту, звеневшую внутри Ольги. Она ждала поддержки, а получила совет смириться. Самый страшный совет.
— Мама, ты не понимаешь. Там не просто ссоры. Его семья… Они хотят выкинуть меня из квартиры. Угрожают забрать Катю.
— Ну, так может, и не надо ссориться? — мать говорила так, будто предлагала просто не спорить с капризным продавцом. — Уступи. Поговори с ними по-хорошему. Может, Алексей одумается. А если разведёшься, чего добьёшься? Одни проблемы.
Ольга закрыла глаза. Ей вдруг с невероятной силой захотелось бросить трубку, закричать, объяснить, что «уступить» — значит перестать существовать как личность. Но она знала — не поймёт. Для её матери, вынесшей все тяготы брака с её отцом-алкоголиком, сама идея развода была крахом, позором, поражением. «Личность» было роскошью, которую её поколение никогда не позволяло себе.
— Ладно, мам, — тихо сказала Ольга. — У меня дела. Позвоню позже.
— Оля, подумай ещё! — успела крикнуть мать, но Ольга уже положила трубку.
Она стояла, глядя в стену. Ощущение было такое, будто за спиной у неё вдруг разобрали единственную стену, на которую она мысленно опиралась. Она осталась одна. Совсем одна.
Нет. Не совсем.
Она вспомнила про Светлану. Подругу с института, которая пошла не в дизайн, а в юриспруденцию. Они не виделись несколько лет, но иногда переписывались в соцсетях. Светлана работала в крупной фирме, занималась корпоративным правом, но кто, если не она, мог хотя бы дать первый совет?
Руки дрожали, когда она набирала номер. Раздались длинные гудки.
— Алло, — ответил деловой, слегка уставший голос.
— Света, привет. Это Ольга.
— Оля? — в голосе подруги мгновенно послышалось удивление и настороженность. Люди из прошлого редко звонят просто так. — Как дела? Давно не общались.
— Свет, прости, что сразу к делу, — Ольга сжала телефон так, что пальцы побелели. — Мне срочно нужна помощь. Юридическая. Я подала на развод.
На другом конце провода не затянулось паузой. Раздался звук отодвигаемого кресла, щелчок зажигалки.
— Рассказывай, — сказала Светлана коротко. В её голосе не было ни осуждения, ни паники. Была профессиональная собранность. — Кратко: общие дети, имущество, причина.
— Одна дочь, семь лет. Квартира в ипотеке, оформлена на мужа, но вложены мои деньги, деньги моих родителей и материнский капитал. Его семья — мать и брат — угрожают оставить меня без жилья и забрать ребёнка. Причина — невыносимые отношения, давление его семьи, финансовые манипуляции.
— Понятно, — сказала Светлана. Ольга слышала, как она что-то быстро печатает на клавиатуре. — Заявление уже в суде?
— Да, вчера подала.
— Хорошо. Первое: не подписывай ничего, что тебе принесёт муж или его родственники. Никаких соглашений, даже самых безобидных на вид. Второе: начала собирать доказательства финансового участия? Чеки, квитанции, выписки со счетов?
— Да, собрала вчера целую папку, — голос Ольги окреп от того, что её действия получили хоть какое-то одобрение.
— Отлично. Это главное. Без этого — только его слово против твоего, а бумаги на нём. Третье: сразу же после нашего разговора иди на почту и отправь себе заказное письмо с описью вложения. В конверт положи распечатанные копии самых важных финансовых документов и краткое пояснение. Получишь его через несколько дней, не вскрывай. Это будет доказательством даты, когда эти документы уже были у тебя на руках. На случай, если они попытаются оспорить их подлинность или заявить, что ты их сфабриковала позже.
Ольга слушала, открыв рот. Простое, гениальное в своей очевидности действие, до которого она сама никогда бы не додумалась.
— Свет, ты гений. А что с ребёнком?
— С ребёнком сложнее. Если отец не лишён родительских прав и не представляет опасности, его право на общение ограничить почти невозможно. Но! Если есть угрозы со стороны его семьи, ты можешь ходатайствовать об определении порядка общения только в присутствии социального педагога или в специальном центре. Зафиксировала угрозы? Свидетели есть?
— Нет свидетелей. Только мои слова против их.
— Записывай всё. Каждый разговор. С сегодняшнего дня — в идеале скрытно, но если нет возможности, то сразу после разговора делай подробную пометку в блокноте с датой и временем. Это создаст хотя бы подобие доказательной базы. Оль, я не могу вести твоё дело, у меня узкая специализация, но я дам тебе контакты двух хороших адвокатов по семейным спорам. Они не из дешёвых, но… это того стоит. Правда?
— Правда, — твёрдо сказала Ольга. — Спасибо, Свет. Ты не представляешь…
— Всё нормально. Держись. Не ведись на провокации. И помни: с этой минуты твой муж — не муж, а процессуальный оппонент. Все чувства — в сторону. Только факты, только документы. Я сейчас сброшу контакты.
Они попрощались. Через минуту пришло сообщение с именами, телефонами и короткой пометкой: «Звони Анастасии Петровне, скажи, что от меня. Она лучшая в спорах о детях и имуществе».
Ольга уже собиралась перезванивать, когда в почтовом ящике на телефоне появилось уведомление от сервиса «Госуслуги». Уведомление из районного суда. Её дыхание перехватило.
Она открыла его. Это была копия возражения ответчика (Алексея Сергеевича Волкова) на исковое заявление о расторжении брака и определении места жительства ребёнка. Текст был сухим, юридическим, но каждое слово било как молот.
«…Исковые требования истицы считаю необоснованными и мотивированными исключительно её эмоциональным состоянием… Настаиваю на сохранении семьи… В случае же неправомерного, на мой взгляд, расторжения брака, прошу суд: определить место жительства несовершеннолетней дочери Екатерины со мной, исходя из моей стабильной прописки и проживания в благоустроенной квартире, в то время как истица не имеет в собственности иного жилья и работает нестабильно, на условиях фриланса, что не может гарантировать ребёнку устойчивого финансового положения… Также прошу произвести раздел общего имущества с учётом того, что основные вложения в приобретение квартиры были сделаны мной и моей семьёй…»
Ольга дочитала последнюю строчку и бросила телефон на диван, как раскалённый уголь. Её всю затрясло. Не от страха. От бешенства. Такого чистого, всепоглощающего, почти животного.
Он просил оставить ему Катю. Его, который за последний год ни разу не сходил с ней в поликлинику, не знал, какой размер обуви у дочери, который «забывал» забрать её из садика, если Ольга задерживалась. Он, которого её мать уговаривала «потерпеть ради ребёнка». Он, под чью «стабильную прописку» его семья теперь собиралась выбросить её на улицу.
Это было уже не просто предательство мужа. Это была декларация войны. Войны, где её дочь была трофеем, а она — врагом, которого нужно уничтожить материально и морально.
Она подошла к окну, широко распахнула его. Холодный осенний воздух ворвался в комнату. Она дышала глубоко, пытаясь унять дрожь в руках. Перед глазами стояли строки из возражения: «…работает нестабильно… не может гарантировать…».
Гарантировать. А что он мог гарантировать? Гарантировать, что дочь будет расти в атмосфере, где мать — это обслуживающий персонал, а главная ценность — бумажка о праве собственности? Гарантировать, что её будут учить уважению к семье, которая приходит с обыском и угрозами?
Нет.
Ольга повернулась, подошла к столу, где лежала папка с документами. Рядом лежал телефон с контактами адвоката от Светланы. Она взяла его.
Её голос, когда она набрала номер, был низким, спокойным и твёрдым, как сталь.
— Алло. Анастасия Петровна? Меня зовут Ольга Волкова. Мне порекомендовала вас Светлана Аркадьева. Мне срочно нужна ваша помощь. У меня есть на руках возражение ответчика, который хочет оставить себе мою дочь и квартиру. И есть папка документов, доказывающих, что он лжёт. Когда мы можем встретиться?
Встреча с Анастасией Петровной прошла в её кабинете, который пахнул дорогим кофе, старыми книгами и спокойной, непоколебимой уверенностью. Адвокат, женщина лет пятидесяти с внимательным, всё замечающим взглядом, часами изучала папку Ольги, задавала короткие, точные вопросы и кивала.
— Хорошо, — сказала она наконец, откладывая в сторону расписку Бориса. — Материала для старта достаточно. Работали вы грамотно. Но имейте в виду, суд — это не про правду. Это про доказанность. И про процедуру. Первое заседание, скорее всего, будет предварительным. Будут уточнять требования, представлять доказательства, заявлять ходатайства. Ваша задача — сохранять ледяное спокойствие. Как бы они себя ни вели. Вы поняли меня?
Ольга кивнула, сжимая руки на коленях. Ледяное спокойствие казалось таким же недостижимым, как полёт на Луну.
— Они будут давить на эмоции, пытаться вывести вас из равновесия. Вы — образец сдержанности и скорби о распаде семьи. Никаких ответных выпадов. Только факты. Если будете говорить сами, смотрите на судью. Не на него. Не на них.
До заседания оставалось три дня. Ольга жила в состоянии подвешенной реальности. Она отвезла на почту то самое заказное письмо с копиями документов себе же, как советовала Светлана. Получила его и положила нераспечатанным в отдельный конверт с пометкой. Катя спрашивала про папу, и Ольга, разрываясь между правдой и желанием уберечь, говорила, что папа в командировке.
И вот этот день настал.
Районный суд располагался в унылом кирпичном здании советской постройки. Ольга пришла за полчаса вместе с Анастасией Петровной. Адвокат была в строгом тёмно-синем костюме, её волосы были убраны в безупречную пучок. Ольга в своём самом деловом платье чувствовала себя переодетой школьницей.
В коридоре, на пластиковых стульях, уже сидели они. Алексей, в новом, явно купленном к этому случаю пиджаке, который сидел на нём мешковато. Рядом — Клавдия Петровна в чёрном платье и с выражением скорби на лице, которое не могло скрыть злорадного блеска в глазах. И Борис, огромный и мрачный, развалившийся на двух креслах. Рядом с ними — мужчина лет сорока в недорогом, но выглаженном костюме, их адвокат. Он что-то быстро нашептывал Алексею, а тот кивал, не поднимая глаз.
Когда Ольга с её адвокатом прошли мимо, Клавдия Петровна громко, на весь коридор, вздохнула:
— Господи, до чего дожили… Семью рушить пришла. Дитё без отца оставить.
Анастасия Петровна мягко, но твёрдо взяла Ольгу под локоть, не позволив ей замедлить шаг или обернуться.
— Не кормите троллей, — тихо сказала она, улыбаясь едва уловимо. — Их энергия вам ещё пригодится.
В зал заседаний их вызвали через десять минут. Небольшое помещение с высоким столом судьи, флагом и гербом. Судья — женщина средних лет с усталым, но проницательным лицом — уже сидела на своём месте, просматривая дело. Она подняла на вошедших глаза, и её взгляд мгновенно всё сфотографировал и оценил.
— Садитесь. Слушается гражданское дело по иску Волковой Ольги Викторовны к Волкову Алексею Сергеевичу о расторжении брака, определении места жительства несовершеннолетней дочери и разделе совместно нажитого имущества. Стороны представлены?
Анастасия Петровна встала, представилась чётко и ясно. Адвокат с той стороны сделал то же самое, но в его голосе прозвучала некая пафосная интонация, будто он выступал перед большим залом.
Предварительное заседание началось с формальностей. Судья уточнила требования. Ольга, отвечая на вопрос, подтвердила, что настаивает на расторжении брака и просит определить место жительства дочери с ней. Голос её дрожал лишь в самом начале, но, следуя взгляду Анастасии Петровны, она смотрела только на судью и быстро взяла себя в руки.
Потом слово дали ответчику. Встал адвокат Алексея.
— Уважаемый суд, мой доверитель, Волков Алексей Сергеевич, исковые требования в части расторжения брака в настоящее время не признаёт. Он глубоко сожалеет о сложившейся ситуации и считает, что семью ещё можно сохранить. Это порыв истицы, мотивированный эмоциональным срывом, усталостью, возможно, сторонним влиянием.
Он сделал паузу, драматично оглядев зал.
— Однако, если суд всё же сочтёт расторжение брака неизбежным, мы настаиваем на следующем. Во-первых, место жительства ребёнка должно быть определено с отцом. У моего доверителя имеется постоянная регистрация и право собственности на благоустроенную квартиру в этом районе, что обеспечивает ребёнку стабильность и привычную среду обитания. Истица же работает неофициально, её доходы нестабильны, иного жилья в собственности она не имеет, что ставит под сомнение возможность обеспечения ребёнку достойных условий.
Ольга почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она сжала кулаки под столом.
— Во-вторых, — продолжал адвокат, — при разделе имущества необходимо учитывать, что основные вложения в приобретение спорной квартиры были сделаны семьёй моего доверителя и им самим. Истица, будучи в декретном отпуске и затем занимаясь подработками, существенного финансового участия не принимала.
В этот момент Клавдия Петровна не выдержала и громко, с фальшивой дрожью в голосе, прошептала Борису, но так, чтобы слышали все:
— Всё верно. Мы всё для них сделали, а она… неблагодарная.
Судья оторвалась от бумаг и устремила на неё холодный, предупреждающий взгляд.
— Гражданка, я вас не вызывала. Если вы нарушите порядок ещё раз, вас удалят из зала суда. Продолжайте, — она кивнула адвокату.
Тот, немного сникнув, закончил. Алексей всё время сидел, опустив голову, и играл манжетой пиджака. Он ни разу не взглянул на Ольгу.
Слово дали Анастасии Петровне. Она встала неспешно, поправила папку с документами.
— Уважаемый суд, позиция ответчика, мягко говоря, удивительна. И демонстрирует полное пренебрежение к фактам и интересам ребёнка. Прежде всего, о финансовом участии.
Она начала выкладывать на стол перед судьёй документы, как опытный игрок — козыри.
— Вот выписки со счетов моей доверительницы за последние три года, где отмечены регулярные переводы на счёт ответчика, с которого производились платежи по ипотечному кредиту. Особенно обращаю ваше внимание на период с января по настоящее время — все платежи осуществлялись исключительно ею, поскольку ответчик, по его же словам, не имел стабильного дохода.
Судья внимательно изучала бумаги.
— Далее. Свидетельство о рождении дочери и распоряжение средствами материнского капитала. Сертификат принадлежит моей доверительнице. Все средства были направлены на улучшение жилищных условий семьи, а именно — на ремонт данной квартиры. Вот сметы, договоры с подрядчиками и чеки об оплате, все — на имя Волковой О.В. или с её банковской карты.
Анастасия Петровна клала на стол стопку за стопкой. В зале стало тихо.
— Кроме того, мы представляем расписку, данную братом ответчика, Борисом Сергеевичем Волковым, на сумму в триста пятьдесят тысяч рублей, где он признаёт долг перед обоими супругами. Деньги были общими накоплениями семьи. Этот долг не возвращён до сих пор, что также говорит об определённых финансовых практиках в семье ответчика.
Борис нахмурился и заерзал на стуле. Алексей поднял на него быстрый, полный упрёка взгляд.
— Что касается места жительства ребёнка, — голос адвоката стал ещё твёрже, — то утверждения о «нестабильности» доверительницы голословны. Она имеет высшее образование, постоянный доход от удалённой работы, что, кстати, позволяет ей больше времени уделять воспитанию дочери. У нас есть рекомендации с предыдущих мест работы и положительная характеристика из детского сада. В то время как ответчик за последний год ни разу не посетил родительское собрание, не участвовал в плановых медицинских осмотрах ребёнка. Более того, мы располагаем информацией о том, что со стороны семьи ответчика — матери и брата — поступали прямые угрозы в адрес моей доверительницы, в том числе угрозы лишить её жилья. В таких условиях оставление ребёнка с отцом, находящимся под прямым влиянием этих лиц, может представлять опасность для психологического состояния несовершеннолетней.
— Это клевета! — не выдержала Клавдия Петровна, вскакивая. — Она всё врет!
— Гражданка Волкова! — голос судьи прозвучал, как хлыст. — Я предупреждала вас! Следующее нарушение — и вы покинете зал. Садитесь и молчите.
Клавдия Петровна, побагровев, тяжело опустилась на стул.
— Уважаемый суд, — Анастасия Петровна говорила уже как о чём-то решённом, — в связи с изложенным, помимо основных требований, заявляем ходатайства. Первое: в обеспечение иска запретить ответчику отчуждать, дарить, закладывать или иным способом выводить из общего владения автомобиль марки «Ниссан», приобретённый в браке на общие средства и фактически используемый доверительницей. Второе: до вынесения решения по существу определить порядок общения отца с дочерью исключительно в присутствии доверительницы либо, учитывая её обоснованные опасения, в присутствии представителя органа опеки и попечительства в специально отведённом для этого помещении.
Адвокат Алексея попытался возражать, заявив, что это излишние меры, но его аргументы звучали блёкло на фоне выстроенной базы доказательств.
Судья, попросив стороны предоставить копии всех документов, удалилась в совещательную комнату ненадолго. В зале повисло напряжённое молчание. Алексей смотрел в пол. Его адвокат что-то быстро писал. Борис глухо матерился под нос. Клавдия Петровна дышала, как загнанный бык, сверля Ольгу ненавидящим взглядом. Ольга, следуя указанию Анастасии Петровны, просто смотрела в окно, где за решёткой качались голые ветки дерева.
Судья вернулась.
— Слушания по существу дела назначаются на 25 ноября текущего года. Для определения рыночной стоимости спорной квартиры и долей сторон назначается судебная строительно-техническая экспертиза. Расходы на экспертизу возлагаются пока на стороны в равных долях. Ходатайство истца об обеспечении иска в части запрета на отчуждение автомобиля удовлетворяется. Ходатайство об определении порядка общения отца с дочерью до вынесения решения удовлетворяется частично: встречи отца с ребёнком будут проходить по субботам с 10 до 14 часов в присутствии матери. В случае конфликтов мать вправе обратиться в орган опеки для изменения порядка. На сегодня всё.
Она ударила молотком. Звук был сухим и окончательным.
Первое заседание закончилось. Выходя из зала, Ольга чувствовала странную пустоту и лёгкую дрожь в коленях — сброс адреналина.
В коридоре Клавдия Петровна нагнала их. Она уже не шипела, а говорила тихо, но так, чтобы слышала Анастасия Петровна:
— Думаешь, выиграла? Экспертизу закажем такую, что твоя доля — как за просрочку в микрозайме. И с ребёнком… мы ещё посмотрим, кто кого.
Анастасия Петровна повернулась к ней, сохраняя безупречно вежливую улыбку.
— Клавдия Петровна, все ваши угрозы я только что услышала. И, поверьте, я их обязательно дословно внесу в протокол следующего заседания как подтверждение опасений моей доверительницы за психологический климат для ребёнка. Хорошего вам дня.
Она взяла под локоть ошеломлённую Ольгу и повела к выходу. Алексей стоял в стороне, и на его лице впервые за всё это время Ольга увидела не злость, не обиду, а растерянность и что-то похожее на стыд.
На улице, глотнув холодного воздуха, Ольга выдохнула.
— Мы… мы выиграли?
— Мы не проиграли первый раунд, — поправила её адвокат. — Это важнее. Они рассчитывали на блеф и на вашу слабость. Не вышло. Теперь они знают, что придётся драться по-настоящему. Будьте готовы, что теперь пойдут грязные приёмы. Но первый шаг сделан. И судья — на нашей стороне. Это самое главное.
Ольга кивнула. В груди, вместо прежней тяжести, теперь было странное, смешанное чувство: облегчение от того, что худшее позади, и ледяная уверенность, что самое трудное — ещё впереди. Но теперь она шла не одна. И у неё в руках было оружие. Не только папка с документами, но и знание, что она может не сломаться.
Следующие две недели после суда прошли в странном, зыбком подобии жизни. Суд назначил дату экспертизы квартиры, и это означало передышку. Но Ольга не обольщалась. Слова Анастасии Петровны о «грязных приёмах» висели в воздухе, и она инстинктивно ждала удара в спину.
Первая атака пришла оттуда, откуда она не ждала — с работы. Вернее, от её главного и самого крупного заказчика, студии, с которой она сотрудничала три года и которая давала стабильный поток заказов. Утром в понедельник на её личную почту пришло сдержанное, но тревожное письмо от арт-директора Марины.
«Ольга, добрый день. Прошу вас связаться со мной как можно скорее по телефону. Есть неотложный вопрос по вашему сотрудничеству со студией».
Сердце ёкнуло. Ольга набрала номер.
— Марина, здравствуйте, это Оля. Вы писали?
— Оля, да. Слушай, тут неприятная ситуация. К нам на общую почту пришло анонимное письмо. На твой счёт. Там говорится, что ты… — Марина замялась, — что ты находишься в глубоком личном кризисе, страдаешь от нестабильного психического состояния, склонна к неадекватным поступкам, и что это может повлиять на качество твоей работы и, что хуже, на репутацию студии, если клиенты узнают. Упоминается твой развод и какие-то семейные скандалы.
Ольгу бросило в жар, потом в холод. Рука, сжимавшая телефон, онемела.
— Марина, это… это неправда. Это клевета. Это делает семья моего мужа, чтобы меня добить.
— Я так и подумала, — в голосе Марины послышалось облегчение. — Бред какой-то, написанный коряво, но начальство, знаешь, они паникуют от любого шепота. Мне пришлось отдуваться, доказывать, что ты профессионал и личные проблемы на работе не выносишь. Я их вроде успокоила. Но, Оль, будь осторожна. Если они так действуют, они не остановятся. У тебя всё в порядке?
— Спасибо, Марина, — Ольга сглотнула ком в горле. — Спасибо, что поверили. Я… я принимаю меры. Я всё фиксирую.
— Держись. И если что — звони. Ты наш человек, мы тебя в обиду не дадим просто из-за чьих-то анонимок.
Ольга положила трубку и несколько минут просто сидела, глядя в стену. Они полезли на работу. Туда, где была её финансовая независимость. Туда, где её ценили. Это был уже не бытовой конфликт. Это была попытка уничтожить её социально. Анонимка… Они боялись открытого столкновения, предпочитая гадкие, подлые удары из тени.
Она сделала пометку в специальном блокноте, который завела по совету Светланы: «04.11. Анонимное письмо на работу от „тревожащегося коллеги“. Содержание: о моём неадекватном психическом состоянии. Курировала Марина, отбила. Фиксация».
Не прошло и двух дней, как случилось следующее. Ольгу вызвала заведующая детским садом. Лицо у женщины было озабоченное и неловкое.
— Ольга Викторовна, прошу прощения за беспокойство. К нам сегодня приходила комиссия. Из органов опеки и попечительства. По сигналу.
— По какому сигналу? — у Ольги перехватило дыхание.
— Поступил звонок. Анонимный. Женщина представилась соседкой и сообщила, что вы, цитата, «находитесь в состоянии нервного срыва, создаёте невыносимые условия для проживания ребёнка, кричите по ночам, возможно, применяете к дочери физические наказания». Они были обязаны проверить.
Ольга почувствовала, как земля уплывает из-под ног. Они добрались до Кати. Добрались до самого святого, до самого незащищённого.
— И… что? — едва выдавила она из себя.
— Ничего, — заведующая вздохнула с облегчением. — Ничего криминального они, конечно, не нашли. Ребёнок ухожен, опрятен, на мои вопросы отвечал, что мама добрая, читает сказки, они рисуют вместе. Они поговорили с воспитателями, осмотрели группу. Составили акт об отсутствии нарушений. Но, Ольга Викторовна, будьте готовы, что они могут прийти с внеплановой проверкой домой. И… постарайтесь решить ваши семейные проблемы. Такие сигналы — это очень серьёзно.
Ольга вышла из сада, её трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Она села в свою машину, уткнулась лбом в руль и дала волю отчаянию на несколько минут. Потом вытерла лицо, достала блокнот. Рука дрожала, когда она писала: «06.11. Анонимный вызов в опеку на меня. Основание: жестокое обращение с ребёнком, нервный срыв. Проверка в саду. Акт чистый. Предупредили о возможном визите домой».
Они не просто хотели отнять у неё кров. Они хотели сделать её изгоем, опасной сумасшедшей, которой нельзя доверять ребёнка. Они методично уничтожали её репутацию.
Вечером того же дня, когда Ольга укладывала Катю спать, в дверь позвонили. Не громко, но настойчиво. Катя уже дремала, и Ольга, сердце уходя в пятки, пошла открывать. В глазок она никого не увидела. Осторожно приоткрыла.
На пороге стоял Алексей. Один. Без матери и брата. В руках у него была связка ключей и сложенное выражение лица — смесь вины, злости и решимости.
— Мне нужно забрать кое-что, — сказал он, не глядя ей в глаза, пытаясь пройти внутрь.
Ольга преградила ему дорогу.
— Что именно? У нас есть определение суда. Ты не можешь просто так заходить и что-то забирать.
— Это мои вещи! Моя техника! — он повысил голос, и Ольга услышала в нём знакомые нотки того самого Алексея, который всегда искал лёгкий путь. — Игровая приставка, например. Я её покупал.
— Она покупалась на общие деньги полтора года назад, — холодно парировала Ольга. — И является совместным имуществом. Как и всё остальное здесь. Ты ничего не заберёшь без решения суда или моего согласия. Уходи.
— Ты совсем охренела? — он попытался отодвинуть её, но Ольга уперлась. Она была меньше, но ярость придавала ей силы.
— Алексей, если ты сейчас меня тронешь или попытаешься прорваться, я вызову полицию. И это будет ещё одним протоколом для суда о твоём агрессивном поведении. Тебе это надо?
Он замер. В его глазах мелькнула паника. Он явно не ожидал такого сопротивления. Раньше она всегда уступала, лишь бы избежать скандала.
— Ладно… — он отступил на шаг, сжав кулаки. — Но это не конец. Мама права, ты стала стервой. Совсем.
— Твоя мама права во всём, — с горькой усмешкой сказала Ольга. — И она же тебе сейчас посоветует уйти, потому что скандал на пороге — это не в твоих интересах. Или позвони ей, спроси?
Он ненавидяще посмотрел на неё, развернулся и пошёл к лифту, так и не забрав ничего. Ольга закрыла дверь, повернула ключ и, прислонившись к косяку, задышала глубоко и неровно. Сейчас она дрожала ещё сильнее, чем после визита в садик. Прямое столкновение. Он пришёл грабить. Прикрываясь «своими вещами».
Она подошла к окну в гостиной, отодвинула край шторы. Подъезжала такси. Из него вышли Клавдия Петровна и Борис. Алексей что-то им возбуждённо рассказывал, размахивая руками. Клавдия Петровна слушала, кивая с мрачным видом. Потом она резко что-то сказала, тыкая пальцем в сторону их окна. Борис в ответ вдруг развёл руками и начал кричать на мать. Было видно, как он трясёт головой, его лицо, даже с такого расстояния, было искажено злостью. Клавдия Петровна тоже закричала, указывая на него, потом на Алексея. Они ссорились. Яростно, прямо на холодном ноябрьском асфальте.
Это зрелище парализовало Ольгу. Она видела их всегда единым фронтом, монолитом зла. А они… ругались. Как обычные люди. Из-за чего? Из-за неудачи? Из-за денег на адвоката? Из-за того, что их план дал трещину?
Через минуту Борис, отчаянно махнув рукой, развернулся и пошёл прочь в сторону метро, не оглядываясь. Клавдия Петровна, оставшись с Алексеем, что-то яростно ему выговаривала, а он стоял, понурив голову.
Ольга отпустила штору. Внутри что-то перевернулось. Страх никуда не делся. Но к нему прибавилось новое, осторожное чувство. Они не были всесильными. Они были просто жадными, напуганными и глупыми людьми, которые сейчас, возможно, впервые за много лет поняли, что их жертва умеет кусаться. И это открытие раскололо их.
Она подошла к компьютеру, зашла на сайт одного из крупных интернет-магазинов электроники. В поисковой строке набрала: «Миниатюрная камера для скрытой видеозаписи с датчиком движения и слотом для карты памяти». Выбрала модель с хорошими отзывами, которая могла работать автономно и передавать сигнал на телефон. Оформила заказ с доставкой на ближайший пункт выдачи.
Потом открыла блокнот и сделала новую запись, уже более уверенным почерком:
«06.11. Вечер. Попытка проникновения Алексея с целью изъятия имущества (игровая приставка). Отражена. Угрожала вызовом полиции. Ушёл. Наблюдала ссору Клавдии П. и Бориса на улице. Конфликт в их стане. Заказала скрытую камеру для фиксации возможных будущих инцидентов. Деньги есть, но надо экономить. Следующий платёж по ипотеке — через неделю».
Она закрыла блокнот и посмотрела на спящую Катю. Девочка посапывала, обняв плюшевого зайца. Они хотели забрать это тепло, эту беззащитность, чтобы наказать её. Чтобы сломать.
«Нет, — тихо, но очень чётко проговорила Ольга в тишине комнаты. — Вы не получите ни её, ни моей жизни. Я буду записывать каждый ваш шаг. И если нужно, я превращу каждую вашу подлость в улику».
Она впервые за долгое время почувствовала не просто вызов, а стратегическое преимущество. Она видела их слабость. А они, похоже, всё ещё не видели её силы. В этом был её шанс.
Неделя после визита Алексея прошла в напряжённой тишине. Ольга установила маленькую камеру в прихожей, задекорировав её среди вьющихся растений на полке. Она не сообщала об этом Анастасии Петровне, чувствуя смутную неловкость от такого шага, но необходимость пересилила. Нужно было иметь доказательство на случай новой внезапной атаки.
Камера фиксировала только движение, и за несколько дней она сохранила лишь несколько коротких роликов: Ольга с Катей утром, Ольга с продуктами вечером. И тишину. Слишком долгую тишину.
Она выплатила очередной платёж по ипотеке, глядя на стремительно тающий счёт. Работа шла, заказы были, но мысли о предстоящей экспертизе квартиры и возможных судебных издержках не давали покоя. Алексей не звонил, не писал. В субботу он пришёл на встречу с Катей, как было установлено судом. Он был молчалив, принёс дочери шоколадку, они час гуляли в парке под присмотром Ольги, сидевшей на дальней скамейке. Он ни разу не попытался заговорить с ней. Ушёл, сухо попрощавшись с Катей. Девочка потом спросила: «Папа всё ещё сердится?». Ольга ответила, что у папы сложное время.
Она почти начала думать, что худшее позади. Что они, увидев её сопротивление, отступили, сосредоточившись на подготовке к экспертизе. Это было наивно.
В среду, поздно вечером, когда Катя уже спала, в дверь снова позвонили. Не настойчиво, а как будто нерешительно: два коротких звонка. Ольга взглянула в телефон — приложение от камеры показывало движение в прихожей. На экране был Алексей. Один. В том же пиджаке, но без связки ключей. Он стоял, опустив голову, руки в карманах.
Ольга медленно подошла к двери. Сердце заколотилось, но уже не от страха, а от предчувствия чего-то нового, незнакомого.
— Кто там?
—Это я. Открой. Поговорить нужно.
В его голосе не было ни агрессии, ни привычного нытья. Был ровный, усталый тон. Почти деловой.
Ольга, подумав, открыла дверь, но не отходила от проёма, оставляя между ними физическую преграду.
— Говори. Тихо, Катя спит.
Он кивнул, не пытаясь войти. Помялся на месте, затем поднял на неё взгляд. В его глазах она увидела нечто совершенно новое — расчётливый, холодный интерес. То, что раньше было привилегией его матери.
— Я тут подумал… Мы оба устали. Ты, я… Мама с Борей тоже. Эта тяжба всех вымотает. Деньги на адвокатов, экспертизы, нервы… Суд может тянуться год, а то и больше.
— И что ты предлагаешь? — спросила Ольга, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
— Предлагаю сделку. Цивилизованно, без драк и анонимок, — он сделал паузу, давая словам проникнуть внутрь. — Ты отказываешься от своей доли в квартире. Всей доли. В обмен я даю тебе кое-что ценное.
Ольга замерла. Она ожидала чего угодно: новых угроз, попытки договориться о разделе. Но не этого.
— Что именно? — её собственный голос прозвучал отстранённо.
— Во-первых, я даю официальное, нотариальное согласие на вывоз Кати за границу. Ты же всегда хотела съездить с ней, например, в Грецию или на Кипр. На полгода, на год — не важно. Я не буду чинить препятствий. Во-вторых… — он ещё раз помедлил, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, но тут же погасло. — Во-вторых, я откажусь от алиментов. Совсем. Знаю, что ты начинаешь свой маленький бизнес, оформляешь ИП. Как только начнёшь получать доход, я мог бы требовать с тебя алименты на содержание ребёнка, когда она живёт со мной. А так — нет. Ты свободна. Берёшь дочь и уезжаете. Начинаете новую жизнь. Без долгов ко мне.
Время остановилось. Звон в ушах заглушил тиканье часов в прихожей. Ольга смотрела на него, пытаясь разглядеть в этом лице черты человека, которого она когда-то любила. Того, кто радовался рождению дочери, кто носил её на плечах. Она не находила ничего. Перед ней стоял не муж. Даже не враг. Стоял контрагент. Торговец. Он взвесил на невидимых весах свою дочь и право её матери на жильё и предложил мену.
Её молчание он, видимо, принял за раздумье.
— Оля, подумай. Это выход. Ты получишь полную свободу с Катей. Никто не будет тебе мешать. А я… я останусь в квартире. Мы поквитаемся. Справедливо.
Слово «справедливо» прозвучало как плевок.
— Ты… — голос Ольги сорвался, и она начала снова, уже тихо, почти шёпотом, но каждое слово было отчеканено из льда. — Ты предлагаешь мне продать свою дочь? Свою кровь? В обмен на разрешение вывезти её и на отказ от денег, которых у тебя нет и не будет, потому что ты их с Кати никогда не получишь? Это твоя сделка?
Он смутился, отвел глаза.
— Не драматизируй. Я не продаю. Я предлагаю цивилизованный обмен. Ты же хочешь ей лучшего. Так получи лучшее. Без войны.
— Без войны? — Ольга сделала шаг вперёд, и он невольно отступил на площадку. — Ты объявил мне войну, Алексей, в ту секунду, когда подписал то возражение, где просил оставить тебе Катю. Ты начал её, позволив своей матери и брату травить меня анонимками и вызывать опеку. А теперь, когда понял, что я не ломаюсь, что у меня есть адвокат и доказательства, ты приходишь и предлагаешь сделку? Ты торгуешь своим родительским согласием, как на чёрном рынке! Ты думаешь, я такая же, как вы? Что я могу оценить мою дочь в квадратных метрах?
Его лицо исказила гримаса раздражения.
— Хватит истерик! Я предлагаю практичное решение! Ты останешься без квартиры в любом случае, это вопрос времени и денег на адвокатов! А так ты хоть что-то получишь!
В этот момент скрипнула дверь в детскую. На пороге, прижимая к груди зайца, стояла Катя. Она спала, но, видимо, голоса разбудили её. Она смотрала сонными, испуганными глазами на отца в дверном проёме и на мать с побелевшим от ярости лицом.
— Мама? Папа? Вы опять ругаетесь?
Алексей, увидев дочь, смутился ещё больше. Ольга мгновенно повернулась к ней, и её выражение лица смягчилось, голос стал тёплым и убаюкивающим.
— Всё хорошо, солнышко. Папа просто зашёл что-то сказать. Иди спать, я сейчас подойду.
— Но вы не кричите, ладно? — попросила девочка, и в её голосе была такая взрослая, усталая тревога, что у Ольги сжалось сердце.
— Не кричим. Обещаю. Иди.
Катя медленно поплелась обратно в комнату. Ольга дождалась, пока дверь за ней не прикрылась, и then повернулась к Алексею. Вся её нежность испарилась, остался лишь холодный, беспощадный шлак.
— Ты видишь? Ты видишь, чего стоит ей эта наша «цивилизованность»? Она просит нас не кричать. В семь лет.
Он молчал, глядя в пол.
— Вот мой ответ, Алексей, — сказала Ольга так тихо, что он наклонился, чтобы расслышать. — Вон из моего дома. Сейчас же. И передай своей матери: никаких сделок. Никаких переговоров. Только суд. Мы встретимся там. И суд решит, кто чего достоин. А теперь — уходи.
Он постоял ещё секунду, как будто надеясь, что она передумает. Но увидел в её глазах только сталь и бесконечную, ледяную дистанцию. Он развернулся и, не сказав больше ни слова, пошёл к лифту. Ольга закрыла дверь, повернула ключ, щёлкнула защёлкой. Потом прислонилась к древесине и закрыла глаза.
Из детской донесся тихий звук: всхлип. Ольга оттолкнулась от двери и быстро пошла в комнату. Катя лежала, уткнувшись лицом в подушку, и её плечики мелко вздрагивали.
— Катюша, что ты?
—Я не спала, — прошептала девочка, не поворачиваясь. — Я слышала. Папа хочет, чтобы мы уехали далеко-далеко? Без него? Он нас больше не любит?
Ольга села на край кровати, мягко погладила дочь по спине. Что можно сказать? Солгать? Сказать, что любит? Она не могла. Не после того, что только произошло.
— Он любит, — сказала она наконец, и это была самая горькая правда в её жизни. — Но он любит себя и бабушку Клаву… сильнее. Иногда так бывает, что взрослые запутываются. И им кажется, что квартиры, деньги и обиды важнее, чем просто быть вместе и любить. Это очень глупо. И очень грустно.
Катя перевернулась и смотрела на неё огромными, полными слёз глазами.
— А мы что будем делать?
—Мы будем, — Ольга наклонилась и поцеловала её в лоб, — мы будем жить. Ты и я. Будем рисовать, гулять, я буду работать, ты — учиться. И у нас будет наша жизнь. Может быть, не в этой квартире. Может, в другой, поменьше. Но зато наша. Там будет тихо. И спокойно. И никто не будет приходить и кричать. Обещаю.
Катя кивнула, обняла её за шею и прижалась. Ольга держала её, глядя в темноту за окном. Внутри не было ни злости, ни триумфа. Была огромная, всепоглощающая усталость и новая, окончательная ясность. Мост сожжён. Отступать некуда. Впереди — только суд.
Она уложила дочь, долго сидела рядом, пока дыхание девочки не стало ровным и глубоким. Потом вышла в прихожую, взяла телефон и открыла приложение камеры. На записи, начавшейся с датчика движения, было всё: его приход, весь разговор, его уход. Его тихий, деловой голос, предлагающий сделку. Его последнее предательство, зафиксированное в цифровом виде.
Ольга сохранила файл, переименовала его: «07.11. Предложение Алексея об отказе от доли в обмен на отъезд и отказ от алиментов».
Она отправила копию Анастасии Петровне с коротким сообщением: «Анастасия Петровна, сохраните это. Завтра обсудим. Это было сегодня».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Получила. Спокойной ночи. Завтра выработаем стратегию. Вы молодец. Держитесь».
Ольга выключила свет и осталась сидеть в темноте гостиной. Где-то там, в своей квартире или на квартире у матери, Алексей, наверное, отчитывался о провале. Они что-то планировали. Пусть планировали. У неё теперь было оружие пострашнее расписок и чеков. У неё была запись, на которой отец её ребёнка признавался, что готов торговать её будущим. Это была не улика для раздела имущества. Это была улика для определения порядка общения. Для характеристики личности отца.
Она подошла к окну. На небе не было звёзд, только сплошная ноябрьская мгла. Но где-то вдали горели огни города. Жизнь шла своим чередом. Её жизнь, жизнь Кати — тоже. Они прошли через самое страшное предложение. Теперь им было нечего бояться. Только идти вперёд. До конца.
Решение суда было назначено на конец января. Те недели, что оставались до него, Ольга прожила в состоянии предельной собранности. Встречи с Анастасией Петровной стали чаще, их разговоры — конкретнее. Запись с предложением Алексея о «сделке» адвокат изучила с каменным лицом.
— Это серьёзно, — сказала она. — Но мы не можем подать её просто так. Суд может счесть запись, сделанную скрытно, недопустимым доказательством. Однако мы можем использовать её содержание как ориентир. И мы можем заявить ходатайство о проведении судебной психолого-лингвистической экспертизы данного разговора, если он будет отрицаться. Само это ходатайство, с изложением сути, уже окажет нужное воздействие на суд. Они не захотят затягивать процесс.
Экспертиза квартиры состоялась. Пришёл эксперт, молчаливый мужчина с инструментами, всё обмерил, сфотографировал. Через неделю был готов отчёт. Рыночная стоимость квартиры оказалась существенно выше той, за которую они её покупали. Ипотечный долг был ещё велик, но доля каждого, включая долю Кати, выраженная в деньгах, представляла собой серьёзную сумму. Для Алексея, не имевшего постоянного дохода, выкупить доли Ольги и дочери было нереально.
Последнее заседание было назначено на десять утра. В коридоре суда Ольга с Анастасией Петровной застали только адвоката противоположной стороны. Сам Алексей, Клавдия Петровна и Борис отсутствовали. Адвокат выглядел раздражённым и усталым.
— Мои доверители… задерживаются, — сказал он, избегая взгляда.
Они вошли в зал. Судья, та же женщина, что вела процесс с самого начала, уже ждала. Когда время заседания наступило, а ответчики так и не появились, она распорядилась начать без них.
— Суд считает возможным рассмотреть дело в отсутствие ответчика, надлежащим образом извещённого о времени и месте, — сухо констатировала она.
Анастасия Петровна представила суду свои заключительные аргументы. Она говорила чётко, без эмоций, опираясь на документы и факты: о финансовом участии Ольги, о материнском капитале, о долге Бориса, о неучастии Алексея в жизни ребёнка. Она упомянула об анонимных сигналах на работу и в опеку, представив распечатки объяснительных от заведующей садом и арт-директора студии, подтверждающие факт травли. И, наконец, она заявила ходатайство.
— Учитывая, что в ходе процесса со стороны ответчика и его родственников неоднократно предпринимались попытки оказать давление на мою доверительницу, вплоть до предложения отказаться от имущественных прав в обмен на некое «разрешение» на выезд с ребёнком, — она сделала паузу, давая суду оценить формулировку, — мы считаем необходимым акцентировать внимание суда на том, что определение места жительства ребёнка с матерью соответствует не только её интересам, но и является гарантией её психологической безопасности от дальнейшего деструктивного влияния со стороны семьи отца.
Судья внимательно делала пометки.
Адвокат Алексея попытался возразить, но его речь была вялой, лишённой прежней уверенности. Было очевидно: клиенты его подвели, не явившись, и энтузиазма бороться дальше у него не осталось.
Судья удалилась в совещательную комнату. Ожидание длилось недолго, около сорока минут. Когда она вернулась, её лицо было непроницаемым.
— Объявляется решение суда по гражданскому делу по иску Волковой Ольги Викторовны к Волкову Алексею Сергеевичу, — начала она, и в зале воцарилась абсолютная тишина.
Решение было подробным, по пунктам.
Брак расторгался.
Место жительства несовершеннолетней Екатерины Алексеевны Волковой определялось с матерью, Волковой Ольгой Викторовной.
Порядок общения отца с дочерью устанавливался следующим образом: каждую вторую и четвёртую субботу месяца с 10 до 18 часов, в присутствии матери либо, по соглашению сторон, в присутствии социального педагога по месту жительства ребёнка. Выезд за пределы города, изменение места проживания ребёнка допускались только с нотариального согласия обоих родителей.
Далее шла часть об имуществе. Суд, изучив доказательства, признал квартиру совместно нажитой собственностью, несмотря на то, что она была оформлена на Алексея. Были учтены вложения Ольги, её родителей и средства материнского капитала. Доли были определены: по 1/3 у каждого из супругов и 1/3 у несовершеннолетней дочери.
— Поскольку спорное жилое помещение является единственным для обоих сторон и для несовершеннолетнего ребёнка, а также обременено ипотечным кредитом, физический раздел в натуре невозможен, — зачитала судья. — Учитывая, что несовершеннолетняя Екатерина Волкова сохраняет право собственности на долю в указанной квартире, и её место жительства определено с матерью, суд признаёт за Волковой О.В. преимущественное право на проживание в спорной квартире вместе с ребёнком.
Анастасия Петровна слегка коснулась руки Ольги под столом. Это был ключевой момент.
— Одновременно, — продолжала судья, — на Волкова А.С. возлагается обязанность выплатить Волковой О.В. денежную компенсацию в счёт стоимости её доли в праве общей собственности на квартиру. Размер компенсации устанавливается исходя из рыночной стоимости доли, определённой судебной экспертизой, за вычетом половины суммы оставшейся задолженности по ипотечному кредиту. Компенсация подлежит выплате в течение шести месяцев с момента вступления решения суда в законную силу. До полной выплаты компенсации Волков А.С. сохраняет право пользования 1/3 долей в квартире, однако это право не должно препятствовать проживанию там ребёнка и матери. В случае неуплаты компенсации в установленный срок, взыскание обращается на долю Волкова А.С. с её принудительной реализацией с торгов.
Последними пунктами суд взыскал с Алексея в пользу Ольги половину расходов на судебные издержки и услуги адвоката, а также алименты на содержание дочери в размере четверти всех его доходов.
— Решение может быть обжаловано в апелляционном порядке в течение месяца, — закончила судья и ударила молотком.
Всё. Закончилось.
Выйдя из здания суда в хмурый январский день, Ольга не чувствовала ни эйфории, ни даже особого облегчения. Была пустота и глубокая, костная усталость. Она выиграла. Но эта победа пахла не лаврами, а пылью судебных папок и слезами, пролитыми в подушку.
— Он не выплатит эти деньги за шесть месяцев, — сказала Анастасия Петровна, закутываясь в шарф. — У него их нет. Скорее всего, через полгода мы будем инициировать процедуру принудительной продажи его доли. Возможно, тогда он сам выкупит ваши доли через новый кредит, чтобы не лишиться квартиры совсем. Или квартиру продадут с торгов, и вы получите свои деньги. Это будет ещё один этап. Но главное — ребёнок с вами, и право на проживание у вас есть. Вы защитили самое важное.
Ольга кивнула. Она понимала, что битва за финансовый итог ещё впереди. Но самая страшная битва — за право быть матерью в безопасности — была позади.
Спустя полгода, в начале июля, Ольга стояла на балконе новой квартиры. Она была меньше старой, в панельной девятиэтажке на окраине, в ипотеку на пятнадцать лет. Две комнаты, кухня-ниша, но свой, отдельный санузел и эта самая узкая лоджия, с которой был виден сквер и детская площадка.
Катя в своей комнате расклеивала на стене наклейки с единорогами. Ей разрешили выбрать обои — она выбрала бледно-сиреневые. Здесь было тихо. Не было тяжёлых шагов Бориса в прихожей, не было шипящего голоса Клавдии Петровны из телефонной трубки, не было напряжённого молчания Алексея.
Алексей деньги не выплатил. Начался новый процесс — о принудительной реализации его доли. Он звонил раз, голос у него был сдавленный, потерянный. Говорил, что мама выгнала Бориса из-за денег, что они с ней теперь ругаются постоянно, что он не может найти нормальную работу. Просил «дать отсрочку». Ольга, посоветовавшись с адвокатом, ответила, что вопросы решаются через судебного пристава. Она вычеркнула его из своей эмоциональной жизни. Он остался лишь плательщиком алиментов, которые исправно приходили, и отцом, который забирал Катю раз в две недели на несколько часов и водил её в кафе или кино. Девочка возвращалась спокойной, иногда грустной, но уже без прежней тревоги.
Как-то раз, листая соцсети, Ольга наткнулась на страницу сестры Алексея, Жени. Та выложала семейное фото: она, муж, дети. В комментариях под фотографией вспыхнула ссора. Клавдия Петровна язвительно написала что-то про «дорогие игрушки внукам, когда родному брату помогать надо». Жена Борина грубо ответила, что «сама виновата, что сынков разбаловала». Было видно, как некогда монолитная «дружная семьЯ» треснула и рассыпалась на осколки взаимных обвинений в жадности и глупости. Ольга пролистала дальше, без интереса. Их боль больше не была её болью. Их яд она выпила, выработала иммунитет и вышла из игры.
Она облокотилась о перила балкона. Снизу доносился смех детей с площадки. В её квартире пахло свежей краской и яблочным пирогом, который она испекла утром. Было сложно. Ипотека висела дамокловым мечом, фриланс требовал постоянного напряжения, одиночество иногда накрывало с головой. Но было тихо. И это тишина была самым ценным, что она обрела. Тишина, в которой дочь могла спокойно рисовать на стене, не боясь, что её отругают за беспорядок. Тишина, в которой можно было дышать полной грудью, не оглядываясь на дверь.
Она выпила их яд — ложь, предательство, жадность, манипуляции. Но приготовила противоядие. Его рецепт оказался простым: правота, доказательства и холодная голова, когда сердце разорвано на части. И теперь, в этой тишине, сердце потихоньку заживало. Шрам останется навсегда. Но под ним снова билась жизнь. Её жизнь. Настоящая.
— Мам! — позвала Катя из комнаты. — Смотри, какую я звёздочку наклеила!
Ольга улыбнулась, отойдя от балкона.
— Иду смотреть, солнышко.
И пошла — в свою новую, непростую, но уже свою, тихую и настоящую жизнь.