Все описанные события и персонажи вымышлены. Любые сходства с реальными событиями случайны.
Утро началось с плотного, липкого тумана, окутавшего мир непроницаемым саваном, заглушавшим звуки и формы. Андрей, лежа в гамаке, зажег сигарету — вспышка пламени, треск табака, облако дыма, мгновенно поглощенное белесой пеленой.
Тишину пронзил отдаленный металлический хлопок, затем другой, а следом — тонкий, режущий слух свист. Андрей вскочил и бросился к домику. Мысль о минах пронзила сознание. Вокруг, из соседних гамаков, уже вываливались американцы. Грохот взрывов заполнил собою все, а над западной окраиной повисло багровое зарево. Сам туман, прежде неподвижный, заколыхался и рвался на клочья, словно пытаясь спастись.
Бросив на плечо кофр, Андрей сделал знак Молчуну, кивнув в сторону домика. Но Мари, уже выйдя, встретила его упрямым взглядом, показав рукой на зарево. Ее молчаливая поза говорила яснее слов: она — журналист и не отстанет. Андрей лишь тяжело вздохнул, снова обернувшись к Молчуну и многозначительно посмотрел.
В этот момент солнце, окрасив багрянцем на востоке, разорвало пелену. Мир обрел резкие, жестокие контуры. По улицам текли два встречных потока: к окраинам бежали вооруженные милисианос с сосредоточенными лицами, а навстречу им двигалась безмолвная река беженцев — женщины с младенцами, плачущие дети, старики с болью в глазах. Щелчки затворов и стрекот моторчиков фотокамер начали свою летопись утра.
Журналисты, пригнувшись, достигли окопов, укрывшись за развалинами. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь бегом солдат, занимавших позиции. Из темной стены леса, петляя и падая, бежали фигуры в сине-черной форме, все ближе и ближе.
Тишину разорвал одиночный выстрел, затем захлебнулся пулемет. Над окопами повис сизый дым. В ответ загрохотали выстрелы. Мир сузился до какофонии взрывов, стрекота винтовок и автоматов, едкого запаха пороха и пыли, висящей в воздухе. Андрей, меняя пленку на дне окопа, видел, как над другой частью города клубится такой же дым — бой шел везде.
Он пробежал в первую линию, где шестнадцатилетняя девушка пыталась остановить кровь на груди хрипящего бойца. Щелчок затвора зафиксировал это. Другой щелчок поймал мальчишку, выпрыгнувшего на бруствер и швырнувшего гранату.
И тут над окопом пронеслась короткая, резкая команда. В следующее мгновение защитники одним яростным рывком бросились вперед, навстречу врагу, застывшему в оцепенении от такой отчаянной дерзости. Расстояние исчезло в секунды.
Началась рукопашная. Мир заполнили уже иные звуки: тупые удары прикладов, свист рассекаемого воздуха, хлюпающий звук стали, входящей в плоть, хрипы и крики. Андрей, стоя на ящике, через объектив видел ад: мелькающие приклады, сверкающие мачете, брызги крови, тела, сцепившиеся в смертельной схватке. Воздух стал тяжелым, медным и сладким от нового, всезаполняющего запаха — запаха крови.
Это длилось несколько спрессованных минут. И стихло. Поле перед окопами было усеяно телами. Выжившие, с безжизненными взглядами, осматривали поле боя. Вдруг по пояс голый крестьянин, весь в крови, взметнул окровавленный мачете. Его хриплый, победный крик подхватили сотни глоток, и эхо понесло его к горам.
Андрей опустился на дно окопа. Вздрагивающей рукой достал сигарету. Глубоко затянувшись, он прислонился к прохладной земляной стенке и закрыл глаза.
Вечером над городом плыл печальный звон колокола. На площади стояли ряды серых гробов в цветах. После молчаливой процессии журналисты вошли в пустой кабачок. Глиняные рюмки наполнялись ромом снова и снова, но алкоголь не брал. Перед глазами у всех стояли картины утра. Они молча ковырялись в тарелках, не в силах проглотить пищу.
После обеда в город прибыла колонна грузовиков. Из них, щурясь на солнце, выпрыгивали на пыльную дорогу мальчишки шестнадцати-семнадцати лет. Мари, снимая их, отворачивалась, смахивая слезы. Молчун молча обнял ее за плечи.
Новобранцы построились перед штабом. Перед ними вышел капитан Молина с перевязанной головой и рукой. Он тяжело вздохнул, обводя взглядом эти юные, серьезные лица. Его хриплый голос, прерываемый паузами, говорил не о плакатной славе. Он говорил о страхе — своем страхе за них и за город. О большем страхе — перед трусостью, которая отдаст на растерзание беззащитных. Он говорил о том, что страх нужно превратить в ярость, потому что за их спиной — их земля, их семьи, их свободная Никарагуа, а отступать некуда.
Строй замер, а затем взорвался единым, яростным и юным криком, в котором слились и клятва, и отчаяние, и решимость.
Полную версию и другие произведения читайте на Boosty, подписка платная всего 100 рублей месяц.