Дождь за окном был осенним, назойливым, стиравшим краски с и так серого мира. Алиса смотрела на потёки на стекле, ощущая холодный комок в низу живота — не страх, а холодный, тошнотворный расчёт. Тест с двумя полосками лежал на краю раковины, как обвинительный акт. Или как лотерейный билет.
«Лёгкое поведение», — шипели за её спиной соседки в подъезде, завидуя её каблукам и мужчинам на иномарках у подъезда. Алиса слышала. И думала: «Зато я не скучная. Зато я не сохну у телевизора с консервами».
Но после тридцати игра стала работой. Работой клерка в душном офисе она могла пренебречь. А вот работой по поддержанию фасада красивой жизни — нет. Внимание, подарки, ужины в хороших местах — это был её кислород. Теперь же в её организме зародился парадокс: новый источник жизни, который угрожал всему её миру. Или мог его обеспечить. Навсегда.
Она села за стол, отодвинув банку с дешёчным кремом. Чистый лист стал полем битвы. Она выписала не просто имена. Она выписала досье.
1. Сергей. 45 лет. Сеть «Акваполис» (4 автомойки). Женат, двое детей в частной школе.
Плюсы: Деньги. Солидность. Боится скандала, как огня.
Минусы: Жёсткий. Опытный. Окружён юристами.
Тактика: Прямой ультиматум. Шантаж женой. Скрины интимной переписки (есть).
Цель: Ежемесячное содержание. Квартира. Прекращение отношений «по-тихому».
2. Костя. 34 года. Партнёр в юридической фирме «Квестор». Не женат.
Плюсы: Карьерист. Чист перед обществом. Может «сделать всё правильно».
Минусы: Умён. Подозрителен. Мыслит категориями доказательств.
Тактика: Давление на репутацию. Игра на амбициях «построить правильную семью».
Цель: Официальные отношения. Статус жены адвоката.
3. Дмитрий (Дима). 31 год. Инженер в проектном институте. Не женат.
Плюсы: Влюблён. Добр. Предсказуем. Нет другого женского круга.
Минусы: Денег немного. Слишком мягкий. «Запасной аэродром».
Тактика: Слёзы. Признания. Игра на жалости и старых чувствах.
Цель: Брак. Стабильность. Если всё остальное рухнет.
Она обвела «Диму» в кружок. Крайний. Тот, кто не откажет. Страховка.
Первая дверь. Сергей. Железо и лёд.
Он принял её звонок не сразу. В трубке слышался далёкий гул генераторов и шин.
— Алё? — его голос был, как всегда, немного уставшим от собственного величия.
— Сергей, это Алиса. Нам нужно встретиться. Срочно.
— В рабочее время? Вряд ли.
— Это не о работе. Я беременна.
Пауза. Потом — короткий, сухой звук, будто он отодвинул кресло.
— Поздравляю. К чему звонок мне?
— Ребёнок твой, Сергей.
Он засмеялся. Звук был неприятным, металлическим.
— Милая моя, ты не первая, кто пытается так… решить свои финансовые вопросы. Я ставлю на тебе крест. Нас не было.
Её пальцы вцепились в телефон.
— Были. Есть скрины. Есть запись нашего разговора, где ты подробно рассказываешь, как проводишь выходные с семьёй в Сочи. Твоя супруга, Елена Викторовна, главный бухгалтер в «Сильвере», кажется? У неё завтра совещание в десять. Я думаю, мой визит с УЗИ и распечатками её немного взбодрит.
Молчание с той стороны стало густым, вязким. Когда он заговорил, в его голосе не осталось ничего человеческого. Только деловая сталь.
— Ты глупа. И амбициозна. Это опасная комбинация. Запомни номер: ********. Это Александр Игоревич, мой адвокат. Больше ты мой номер не наберёшь. Если попытаешься связаться с кем-либо из моего окружения — ты не просто останешься ни с чем. Ты сядешь за шантаж. У меня есть твоё досье, Алиса. Неполное, но достаточное. До свидания.
Щелчок. Час она просидела, сжавшись в комок, глядя в стену. Ровно в 18:00 зазвонил неизвестный номер. Мужской голос, ровный и безличный, как автоответчик, полчаса методично, с отсылками к статьям Уголовного кодекса, объяснял ей, что такое доказательная база, клевета, ответственность за ложный донос и как разрушается жизнь людей, которые идут против Сергея Михайловича. Дверь не просто захлопнулась. Её заварили наглухо.
Вторая дверь. Костя. Стекло и протокол.
Он сам назначил встречу в нейтральном месте — в лобби-баре отеля «Риверсайд». Сидел в кресле, откинувшись, пальцы сложены домиком. Смотрел не на неё, а куда-то мимо, оценивая обстановку, как адвокат оценивает зал суда.
— Я тебя слушаю, — сказал он, когда она замолчала, сделав паузу для драматического эффекта.
— Я не знаю, что делать, Костя. Я одна. И я понимаю, что это… неудобно. Для твоей карьеры. Но ребёнку нужен отец.
Он медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни раздражения. Был только анализ.
— Уточню. Ты утверждаешь, что я — предполагаемый отец твоего ребёнка, сроком, согласно твоим словам, семь недель?
— Да.
— И какие у тебя планы? Кроме констатации факта моего возможного отцовства?
— Я думала… мы можем быть вместе. Создать семью. Или… ты можешь помогать. Чтобы я могла спокойно родить, не думая о хлебе насущном.
Костя кивнул, достал телефон, что-то пролистал.
— По закону, установление отцовства возможно как после рождения ребёнка, так и во время беременности — через неинвазивный пренатальный тест по крови матери. Суд, при наличии моего ходатайства, может назначить экспертизу. Если ты уверена в своих расчётах, проблем нет. Я оплачу тест. Если он подтвердит моё отцовство — я беру на себя все финансовые обязательства и буду участвовать в воспитании в рамках, определённых судом. Если нет — ты возмещаешь мне стоимость экспертизы и все судебные издержки. И мы забываем друг о друге. Это справедливо?
Он смотрел на неё, и она видела в его взгляде насмешку. Он знал, что она не уверена. Она замерла, её план, построенный на давлении и манипуляции, рассыпался о каменную стену процедур.
— Ты… ты хочешь сразу в суд? — выдохнула она.
— Я хочу ясности, — поправил он. — А в делах, где замешаны деньги, репутация и потенциальные обязательства на восемнадцать лет, ясность даёт только закон. Или у тебя есть иное предложение?
Она молчала. Он подождал, потом мягко вздохнул.
— Как я и предполагал. Счёт за минеральную воду и капучино я оплатил. Удачи, Алиса.
Он встал и ушёл, его безупречный костюм растворился в стеклянных дверях отеля. Дверь закрылась. Бесшумно, технологично, исключив возможность ошибки.
Третья дверь. Дима. Пепел и тишина.
Она пришла к нему вечером, без звонка. Отчаяние на её лице было уже не наигранным. Настоящим. Отчаянием загнанного в угол зверька.
Он открыл, в старых трениках и футболке, в очках. В его глазах мелькнул испуг, потом беспокойство.
— Алёсь? Что случилось?
— Пусти, Дима, ради бога…
В его маленькой, но уютной квартирке пахло книжной пылью, варёной картошкой и спокойствием. Он налил ей чаю, поставил на стол баночку с мёдом. Сидел напротив, не говоря ни слова, пока она, захлёбываясь, выкладывала историю про двух предателей, про одиночество, про страх.
—…А ты… ты всегда был настоящим. Единственным, кому я могла доверять. Помнишь, в институте, ты нёс мой портфель с чертежами? — она положила свою руку на его. Его пальцы дрогнули, но не отдернулись.
Он долго молчал, смотрел на их руки. Потом медленно высвободил свою.
— Выпей чаю, остынет, — сказал он глухо. Встал, подошёл к окну, спиной к ней. — Алёсь, я тебя любил. Наверное, лет семь. Это смешно, да?
— Дима…
— Молчи, дай договорить. Я не слепой. И не идиот. Я знал, что ты со мной… для разрядки. От скуки. Потому что я безопасный. Я мирился с этим. Потому что иногда, совсем редко, ты смотрела на меня так, будто я не мебель. Будто я есть.
Он обернулся.На его лице не было ненависти. Только бесконечная усталость и какая-то странная, взрослая ясность.
— А потом пошли слухи. Про какого-то бизнесмена с мойками. Потом про адвоката. Я думал: ну что ж, Алёсь летает высоко, куда уж мне. А сегодня, перед твоим приходом, мне позвонил старый однокурсник, Володька. Он сейчас в «Квесторе» курьером работает. Спрашивает: «Диман, а твоя Алиска, случайно, не вляпалась? Костя, наш шеф, тут всем в конторе рассказывает, как одна шантажистка пыталась на ребёнке его подцепить». — Дима сделал паузу, давая словам улечься. — Ты пришла ко мне не потому, что я последний, кого ты вспомнила. А потому, что первые два в твоём списке оказались умнее. Ты пришла к запасному варианту. Играть в любовь. В надежду. Использовать мои чувства, как ты использовала их всегда.
— Дима, ребёнок… он может быть твоим! — выкрикнула она, вскочив.
— Может, — согласился он тихо. — И если он окажется моим — через суд, через тесты, через что угодно, я это узнаю. И буду платить алименты. Каждый месяц, до копейки. Как велит закон и совесть. Но это всё, Алиса. Ни любви, ни жалости, ни даже дружеской помощи ты от меня больше не получишь. Ты убила во мне всё, что к тебе относилось. Остался только холодный долг. Если он будет.
Он подошёл к двери, открыл её. Стоял, глядя в пол.
— Прощай.
Она вышла на лестничную клетку. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Не было хлопка, не было слёз. Была тишина. Дверь закрылась навсегда.
Эпилог. Одна.
Роды вытянули из неё всё: красоту, силы, последние остатки иллюзий. В предродовой она кричала, а в палате лежала, уставясь в потолок. Рядом, за ширмой, молодая девушка тихо смеялась, слушая, как её муж коверкает имя новорождённой, разговаривая с роднёй. Потом пришла медсестра.
— Вам передачу не оставляли? Цветов? — спросила она Алису без особого интереса.
— Нет, — прошептала та.
— Ну, отдыхайте, — медсестра флегматично поправила капельницу у соседки.
Она вернулась в свою комнату. Теперь в ней пахло детской присыпкой и кислым молоком. Денег не хватало катастрофически. Юрист, которого она нашла по объявлению, разводил руками: дела против Сергея и Кости — провальные, шансов нет. С Димой — можно попробовать через суд установить отцовство, но это время.
— Он же согласен платить, если его? — удивился юрист.
— Согласен, — кивнула Алиса.
— Ну, так это же хорошо! Чего вы хотите-то? — в его голосе прозвучало неподдельное недоумение.
Она ничего не ответила. Она хотела, чтобы он пришёл. Чтобы смотрел с обожанием. Чтобы был «настоящим». А он предлагал только статьи семейного кодекса.
Горькая пилюля, которую она глотала каждый день, глядя на сына, была в том, что черты его маленького личика, проступающие день ото дня, не имели ничего общего с уверенным Сергеем или холодным Костей. В них было что-то трогательно-неуверенное, знакомое. От Димы. От того самого «последнего». От единственного, кто мог бы стать отцом не на бумаге.
Как-то раз она, замученная бессонными ночами, пошла в магазин за смесью. Во дворе та самая «скучная» семья — муж, жена, ребёнок — кормили уток у грязного прудика. Женщина что-то сказала, муж улыбнулся, поправил ей шарф. Просто. Без пафоса. Без игры.
Алиса резко отвернулась и почти побежала к своему подъезду. Её сын тихо хныкал в коляске. Она так хотела навязать ему отца, что осталась совсем одна. Со своим козырем. Своим рычагом. Со своим билетом в никуда.
Иногда «последний» — это не тот, кто остаётся, когда другие уходят. Это тот, кто, уходя последним, навсегда гасит свет в твоей жизни. И учит тебя самому страшному уроку: жестокость мира меркнет перед жестокостью собственного расчёта.