Запах мандаринов и еловых веток, обычно такой радостный, сегодня казался приторным и давящим. Я поставила на праздничный стол салат «Оливье», старательно украшенный веточкой укропа, и почувствовала, как от волнения холодеют пальцы. Всё должно было быть идеально. Первый Новый год, который мы отмечали большой семьёй у нас — меня, моего мужа Максима и моих детей — после переезда в новую квартиру.
Мои дети, Даша и Кирилл, одиннадцати и девяти лет, помогали накрывать, аккуратно расставляя бокалы. Они волновались, я видела. Для них Максим уже давно стал родным, они звали его папой, но его родители, Валентина Степановна и Пётр Иванович, всегда оставались немного далёкими, строгими «бабушкой и дедушкой из гостей». Я поймала себя на мысли, что надеюсь: сегодняшний вечер всё изменит. Скрепит нашу большую семью.
Свекровь, Валентина Степановна, вошла в гостиную, неся свой фирменный торт «Наполеон». Её взгляд, холодный и оценивающий, медленно проплыл по моей новой шторке, по зеркалу в прихожей, по детям.
— Максим, дорогой, помоги матери, — сказала она, даже не глядя на меня. — Эта ноша не для женских рук.
Максим, хлопотавший около телевизора с настройкой «Голубого огонька», тут же бросился забирать блюдо. Я сглотнула. «Женские руки» за четыре часа приготовили весь стол, но это, видимо, не в счёт.
Мы сели. Тосты за успехи в работе, за здоровье, за новый дом. Валентина Степановна чокалась только с сыном и мужем. Дети старались не шуметь, ели аккуратно, зная моё предупреждение: «Бабушка не любит, когда чавкают».
Когда основное застолье подошло к концу и мы перешли к чаю с тем самым тортом, свекровь вдруг откашлялась. Этот звук — сухой, требовательный — заставил всех замолчать. Она отпила из чашки, поставила её на блюдце с тихим, но отчетливым звоном.
— Что ж, раз уж все в сборе и душевная атмосфера, — начала она сладковатым голосом, который я уже научилась бояться, — пора обсудить и приятное. Подарки.
Дашины глаза сразу заблестели. Кирилл привстал на стуле. Пётр Иванович смотрел в тарелку. Максим улыбался, но в уголках его глаз я уловила знакомое напряжение.
— Традиции должны чтиться, — продолжала Валентина Степановна. Её пальцы с дорогим золотым перстнем поправили салфетку. — А наша семейная традиция — делать на Новый год подарки только самым близким. Кровным. Тем, кто является продолжением нашего рода.
В воздухе повисла тишина. Гулко тикали часы в прихожей.
— Мам, — неуверенно начал Максим, но она подняла руку, останавливая его.
— Я уже всё купила и приготовила. Сестрёнке твоей Машеньке — новенький ноутбук, она в университет поступает, очень нужен. Племяннику нашему Алёшке — тот самый гоночный набор, о котором он мечтал. — Она делала паузы, наслаждаясь моментом. Её глаза наконец поднялись и встретились с моими. В них не было ни злобы, ни вызова. Только плоская, ледяная констатация факта. — А твоим… — она чуть замялась, и это небольшое колебание было страшнее любой грубости, — …детям я приготовила конверты. Деньги. Пусть купят, что их маленькие души пожелают.
Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Рука сама потянулась к плечу Кирилла, который сидел рядом. Он съёжился.
— Валентина Степановна… — голос мой сорвался на шепоте. Я откашлялась. — Что вы хотите сказать?
— Я говорю предельно ясно, милая. На Новый год подарки — только настоящим внукам! — её голос зазвенел, как хрусталь, ударившийся о камень. — А твои дети мне — никто! Они не нашей крови. И претендовать на то, что положено членам нашей семьи, не могут. Деньги — это более чем достаточно для… таких ситуаций.
Всё завертелось перед глазами. Я увидела, как побелело лицо Даши. Как Кирилл, не понимая до конца, но чувствуя унижение, уткнулся в стол. Как Максим замер, разрываясь между нами и матерью. Как Пётр Иванович вдруг с огромным интересом принялся изучать узор на скатерти.
— Мама, это перебор, — тихо проговорил Максим.
— Что перебор? Правда? — свекровь повернулась к нему, и её тон мгновенно сменился на страдальческий. — Я что, не имею права распоряжаться своими средствами? Или мы теперь должны содержать всех, кого ты… пожалел?
Последнее слово повисло в воздухе отравленным клинком. Оно было обращено ко мне. «Пожалел». Не полюбил, не выбрал, не создал семью. Пожалел.
Я медленно поднялась. Ноги были ватными, но я держалась.
— Мои дети, — сказала я, и каждый слог давался с усилием, — не попрошайки, чтобы им кидали конверты вместо подарков. Они члены этой семьи. Они твои внуки.
— Нет, — холодно и чётко отрезала Валентина Степановна. — Мои внуки — это дети моей крови. А эти… твоё прошлое, с которым мой сын по доброте душевной согласился мириться. Мы его терпим. Но праздники и семейные традиции — не для этого.
Больше я не слышала. В ушах шумела кровь. Я увидела слёзы, навернувшиеся на глазах Даши, и это пронзило меня, как ток. Без единого слова я взяла её за руку, потом за руку Кирилла.
— Пойдёмте, — тихо сказала я только им. И мы вышли из гостиной в прихожую, оставив за спиной накрытый праздничный стол, запах «Наполеона» и гробовую тишину.
Из гостиной донёсся голос Максима: «Мама, как ты могла!» И тут же ответ свекрови, уже без прикрас, громкий и ясный: «А ты очнись! У неё же двое чужих детей! Когда ты уже посмотришь правде в глаза?»
Дверь в детскую комнату тихо закрылась, отсекая этот мир. Мир, в котором мои дети в канун Нового года стали «чужими». «Никем».
Тишина в детской была густой, звенящей, разрываемой только всхлипываниями Кирилла, который уткнулся лицом в подушку. Даша сидела на краю кровати, прямая, как струна, и вытирала щёки грубым движением ладони. Её детское лицо было искажено обидой и внезапно появившейся, не по годам, взрослой горечью.
— Мама, мы правда никто? — тихо спросил Кирилл, не поворачиваясь.
Его вопрос вонзился в сердце острее любого ножа.Я села рядом, обняла его дрожащие плечи.
— Вы для меня — весь мир. Вы — мои дети. Самые настоящие и самые любимые.
—Но для неё — нет, — чётко, почти без эмоций, констатировала Даша. — Мы ей чужие. Она всегда смотрела на нас так, будто мы взяли чужое. Даже воздух в её доме.
Слова дочери заставили меня содрогнуться. Они лишь озвучили то, что я годами боялась признать самой себе. Я гладила Кирилла по спине, глядя в стену, за которой слышались приглушённые, но резкие голоса. Голос Максима — сдавленный, оправдывающийся. Голос его матери — режущий, неумолимый. Я закрыла глаза, и волна воспоминаний нахлынула, смывая сегодняшний вечер, унося меня на семь лет назад.
Тогда я была другой. Уставшей, запуганной, с двумя малышами на руках и штампом в паспорте о разводе. Мой первый муж, отец Даши и Кирилла, исчез из нашей жизни так же легко, как и вошёл в неё — оставив долги, разбитые надежды и клеймо «неудачницы» в глазах всех вокруг. Мы ютились в старой комнатке в коммуналке, и главной моей задачей было просто выжить: накормить детей, оплатить садик, не сойти с ума от одиночества.
Максим появился в моей жизни тихо, как тёплый луч в промозглой осени. Мы познакомились на детской площадке. Кирилл тогда упал, разбив коленку, и залился горьким рёвом. Незнакомый мужчина с добрыми, немного грустными глазами, сам толкавший на качелях маленькую девочку (его племянницу, как выяснилось), первым подошёл помочь. Он достал из сумки пластырь с мишками, ловко обработал ранку и сумел уговорить Кирилла перестать плакать, показав фокус с исчезающей монеткой.
Он не испугался моей сложной ситуации. Наоборот. Он говорил: «Ты такая сильная. Я просто хочу быть рядом и помочь тебе нести этот груз». Он играл с детьми, читал им сказки на ночь по телефону, когда был в командировках, и через полгода, когда Кирилл впервые назвал его папой, а Даша доверчиво устроилась у него на коленях, Максим сделал предложение.
— Я хочу дать вам всем свою фамилию. И свой дом. И свою защиту, — сказал он тогда, держа в своих ладонях мою руку. — Мы — семья.
Рай длился ровно до того момента, как я впервые переступила порог квартиры его родителей. Валентина Степановна встретила нас у двери. Её взгляд, тот самый, холодный и оценивающий, скользнул по мне, по детям, цеплявшимся за мои ноги, и остановился на сыне.
— Ну, раз уж привёл, проходите, — сказала она без улыбки.
Обед был формальным и тягостным.Пётр Иванович, человек молчаливый и всем видом показывавший, что в семейных делах он лишь пассивный наблюдатель, изредка задавал Максиму вопросы о работе. Валентина Степановна молчала. Молчала, пока дети не зашевелились за столом от скуки. Кирилл потянулся за вазой с печеньем.
— Не тянись! — её голос прозвучал, как щелчок хлыста. — У нас в семье за столом ведут себя прилично. Приучай своих детей к порядку.
Я покраснела и начала тихо шикать на Кирилла. Максим под столом сжал мою руку.
— Мам, они просто маленькие…
—Маленьких и надо учить, — отрезала свекровь. — А то вырастут невоспитанными.
Но самое страшное случилось позже, когда дети, устав от напряжения, наконец уснули на диване в гостиной. Валентина Степановна позвала Максима на кухню «помыть посуду». Дверь была приоткрыта, и их шёпот, злой и шипящий, долетал до меня обрывками.
— …опомнись, Максим! У неё же двое чужих! Тебе что, своих не родить?
—Мама, я их уже люблю, как своих…
—Любить можно собачку из приюта! Но ты же не усыновляешь каждую дворняжку! У неё прошлое, ты ничего о ней не знаешь! Она тебя на крючок поймала, видит, что лох…
Я не слышала ответа Максима. Только тяжёлое молчание. Я сидела, вжавшись в спинку кресла, и чувствовала, как слёзы позора и ярости катятся по моим щекам. Мои спящие дети были для неё «дворняжками». А я — охотницей, поставившей силки на её недалёкого сына.
С того дня всё пошло под откос. Наши редкие визиты превращались в пытку. Подарки на дни рождения детям всегда были «практичными» и безликими: одинаковые комплекты школьных тетрадей, дешёвые носки. В то время как «кровной» племяннице Машеньке дарили куклы американские, конструкторы, красивые платья. И всегда с комментарием, брошенным в мою сторону:
— Ну, вы же понимаете, у Маши вкусы другие. Она наша, её и баловать надо.
А однажды,когда Максима не было в комнате, она сказала мне прямо, наливая чай:
— Ты не обижайся, милая. Просто нужно понимать своё место. Ты для них, конечно, мама. Но в нашей семейной иерархии… Ты скорее нянька при них. Хорошая, ответственная нянька, которую мой сын… содержат. И не стоит няньке заглядывать в чужие, семейные, подарочные списки.
Я тогда не нашлась что ответить. Я просто вышла, закрылась в ванной и молча, чтобы никто не услышал, рыдала, кусая кулак. А потом вышла, умылась и сделала вид, что ничего не произошло. Ради мира. Ради Максима. Ради призрачной надежды, что однажды она их примет.
Резкий стук в дверь детской вырвал меня из прошлого.
—Анна, выйди. Поговорим, — это был голос Максима. Усталый, раздражённый.
Я взглянула на детей. Даша отвернулась, показывая, что не хочет его видеть. Кирилл притих.
—Идите спать, мои хорошие. Всё будет хорошо, — прошептала я, целуя их по очереди в макушки. В их глазах был вопрос, на который у меня не было ответа.
Я вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Максим стоял передо мной, растрёпанный, без галстука. Из гостиной доносилось бормотание телевизора — там остались его родители.
— Ну и скандал ты устроила, — начал он, не глядя мне в глаза. — Мать, конечно, погорячилась, но ты же знаешь её характер! Можно было как-то… мягче. А ты детей забрала и демонстративно ушла!
Его слова обрушились на меня, как удар обухом. Вместо поддержки — обвинение.
—Мягче? — мой голос зазвучал хрипло. — Максим, она назвала наших детей НИКЕМ! Она сказала, что они ей чужие! Какой должна быть моя реакция? Улыбаться и благодарить за конвертики?
— Она имеет право на своё мнение! — повысил он голос, но тут же понизил его, боязливо косясь в сторону гостиной. — И не кричи. Она не просто так это сказала! Она меня предупреждала ещё семь лет назад! Говорила: «Не женись, будут проблемы, чужие дети — они всегда чужие, они тебя в гроб загонят». А я не послушал! И вот теперь она просто проводит границы! Чтобы мы все понимали, что к чему!
Я смотрела на этого человека, моего мужа, отца для моих детей по факту и по документам (он ведь их усыновил, дал свою фамилию!), и не узнавала его. Передо мной стоял мальчик, испуганный гневом своей матери.
— Проводит границы, — повторила я без интонации. — То есть то, что я вынесла эти семь лет — её колкости, её презрение, её подарки-подачки моим детям и золотые горы — твоей племяннице… это была не просто мерзость. Это была «проводимая граница»?
— Да! — выдохнул он, как будто ему сняли груз. — Она просто хочет, чтобы в нашей семье был порядок. Чтобы было понятно: её наследство, её внимание, её ресурсы — это для её крови. А мы… мы сами по себе. Мы — наша маленькая ячейка. И нам этого должно хватать!
В его глазах читалась не злоба, а отчаянная, жалкая попытка всё объяснить и примирить непримиримое. Он искренне считал, что его мать просто «немного резка», но «в целом права», а я устраиваю истерики из-за ерунды.
В тот момент во мне что-то перегорело. Оборвалась последняя тонкая нить надежды, что он когда-нибудь встанет между нами и этим ледяным, кастовым миром его родителей.
— Понятно, — тихо сказала я. — Значит, так и есть. Мои дети — «никто» в твоей семье. А я, выходит, так и осталась для твоей матери «нянькой при них». Хорошей нянькой, которую ты… содержат.
Я повернулась и пошла обратно в детскую, к своим «никто». К единственным настоящим людям в этом внезапно ставшем чужим и враждебным доме. За спиной я услышала его сдавленный оклик:
— Анна, подожди! Давай обсудим!
Но обсуждать было нечего.Все карты были открыты. Игра, в которую я наивно играла все эти годы, была закончена. Мы проиграли. Ещё до начала.
Ночь прошла в тяжелом, поверхностном забытьи. Я лежала с открытыми глазами, слушая, как за стеной дети наконец уснули, их дыхание стало ровным, но временами прерывалось всхлипом даже во сне. Каждое звучащее в темноте слово свекрови отпечатывалось в сознании, будто раскаленным железом: «никто», «чужие», «не нашей крови». Я ощущала физическую боль где-то под сердцем, тупую и ноющую.
Спальня, наша с Максимом комната, казалась враждебной территорией. Он вошёл поздно, тихо разделся и лег на край кровати, отгородившись от меня спиной. Между нами лежала пустота шириной в пропасть. Мы не разговаривали. Говорить было не о чем. Его молчание после его же слов в коридоре было красноречивее любых криков. Он сделал выбор. Не в пользу нас.
Утром я встала первой. В квартире стояла гробовая тишина. Гостиная, ещё вчера сиявшая огнями гирлянд, теперь казалась постыдным напоминанием о провале. Салфетки, пустые бокалы, недоеденный торт на столе — всё кричало о внезапно оборвавшемся празднике. Я машинально начала собирать со стола, но руки дрожали. Из спальни вышел Максим. Он выглядел помятым, невыспавшимся.
— Не надо, — тихо сказал он. — Я потом сам.
—Не надо что? — спросила я, не оборачиваясь. — Не надо убирать следы вчерашнего позора? Или не надо вообще ничего? Так и оставить, как памятник?
— Аня, перестань, — его голос был хриплым. — Давай не будем. Просто… не будем сейчас.
Я резко развернулась к нему, сжимая в руке влажную салфетку.
—Не будем что, Максим? Обсуждать, как твоя мать публично унизила наших детей? Обсуждать, что ты даже не попытался их защитить? Обсуждать, что ты вчера фактически согласился с ней, назвав это «проведением границ»?
Он отвернулся, пошел к кофейной машине, начал возиться с капсулой. Его движения были неестественно медленными, будто он выигрывал время.
—Они ещё спят, — буркнул он в сторону детской. — Не кричи.
—Я и не кричу, — прошептала я. — Я спрашиваю. Чего нам ждать дальше? Поздравительных открыток ко дню рождения с надписью «чужим детям от формальной бабушки»? Или мы теперь просто вычёркиваем твоих родителей из нашей жизни? Из жизни детей?
Он поставил чашку с таким стуком, что кофе расплескался на столешницу.
—Не драматизируй! Никто их не вычёркивает! Мама просто выразила свою позицию! Да, жёстко, неуклюже, но она имеет на это право! Мы же взрослые люди, мы можем это понять и принять!
— Принять? — я не поверила своим ушам. — Принять, что мои дети — «никто»? Принять, что для неё я «нянька»? Максим, это не позиция. Это оскорбление. И ты, вместо того чтобы дать отпор, предлагаешь мне «понять и принять»?
Он тяжко вздохнул, провёл рукой по лицу.
—Что ты хочешь от меня, Аня? Чтобы я поссорился с матерью? Чтобы мы перестали общаться? У неё возраст, характер… Она не изменится. Мы можем либо вечно с ней воевать, либо… найти какой-то компромисс
— Латинскими терминами сейчас? — горько усмехнулась я. — Modus vivendi? Способ существования, при котором мои дети получают психологические травмы, а ты сохраняешь видимость мира с родителями? Прекрасный способ.
— Я не хочу ссориться! — он повысил голос, но тут же осекся, испуганно глянув на дверь детской. — Я устал от этих вечных конфликтов! Ты против неё, она против тебя… Я разрываюсь! Мне надоело быть между молотом и наковальней!
В его словах звучала искренняя, изматывающая усталость. Но в этой усталости не было места защите своей семьи. Было лишь желание заткнуть все рты, чтобы ему было спокойно.
— Ты не «между», Максим, — сказала я тихо и чётко. — Ты уже выбрал сторону. Вчера. Своим молчанием. А сейчас ты просто пытаешься уговорить меня смириться с этим выбором. Чтобы и дальше не раскачивать твою лодку.
Он молчал, уставившись в черноту кофе в своей чашке. Это молчание было подтверждением.
— И что ты предлагаешь? — спросила я, чувствуя, как внутри всё опустошается, становится холодно и пусто. — Как нам теперь жить по этим твоим «правилам»?
Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни любви, ни даже сожаления. Была лишь покорная обречённость.
—Ну… мы можем сами делать детям хорошие подарки. Лучше, чем у неё. Чтобы они не чувствовали себя обделёнными. А к маме… будем ездить реже. На минимальные поводы. Без ожиданий. Просто визит вежливости. Она будет дарить свои конверты… а мы будем заранее говорить детям, что это просто формальность, не стоит обращать внимания. Они уже большие, они поймут.
Я слушала этот поток циничного, трусливого приспособленчества, и мне стало физически плохо. Он планировал не защитить своих детей, а научить их «не обращать внимания» на унижение. Встроить это унижение в нашу жизнь как данность.
— Ты хочешь, чтобы они «поняли»? — переспросила я, и голос мой задрожал. — Что они должны понять, Максим? Что они — граждане второго сорта в своей же семье? Что их папа позволяет своей матери относиться к ним как к людям низшего сорта? Они должны понять, что любовь и уважение — только для «кровных», а они, выходит, имеют на это право в меньшей степени?
— Не надо искажать! — он зашипел, сжимая кулаки. — Я их люблю! Я их усыновил, чёрт побери! Я дал им свою фамилию! Разве этого мало?
— Для меня? Да! — вырвалось у меня. — А для твоей матери? Очевидно, нет! И твои действия показывают, что её мнение для тебя важнее! Ты готов принести моих детей в жертву её предрассудкам, только бы не ругаться!
Дверь в детскую приоткрылась. На пороге стояла Даша. Она была бледная, в мятых пижамных штанах, и смотрела на нас не детскими, а старыми, усталыми глазами. Она всё слышала.
— Мама, папа… не ругайтесь, — тихо сказала она. — Мы всё поняли. Не надо из-за нас.
Её слова, её эта взрослая, непосильная для одиннадцати лет покорность, стали последней каплей. В моих глазах потемнело от ярости. Ярости не на свекровь, а на этого мужчину, который довёл своего ребёнка до такого состояния.
— Видишь? — прошипела я, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Твоя дочь уже «всё поняла». Она поняла, что она обуза, причина ссор. Она уже готова смириться, лишь бы не доставлять хлопот. Поздравляю. Ты добился своего.
Максим посмотрел на Дашу, и на его лице мелькнуло что-то похожее на боль, на стыд. Но это было мгновенно. Он снова опустил голову.
— Я пойду прогуляюсь, — глухо сказал он. — Нам всем нужно остыть.
Он натянул куртку и,не глядя ни на меня, ни на дочь, вышел из квартиры. Хлопнула входная дверь.
Даша стояла, обхватив себя за плечи.
—Мам, правда, не надо ругаться, — повторила она. — Мы с Кириллом… мы нормально. Конверты… они тоже деньги. Можно купить что-нибудь.
Я подошла к ней, опустилась на колени и обняла её, прижавшись лицом к её груди. Она пахла детским шампунем и несмытым горем.
—Нет, моя хорошая, — шептала я, чувствуя, как слёзы душат меня. — Это ненормально. Это неправильно. И папа… папа не прав. Прости меня. Прости нас.
Она молча гладила меня по волосам, как когда-то я гладила её в детстве. В этой тишине, в этом страшном утешении снизу вверх, рушилась последняя опора. Опора в виде веры в то, что мы — одна семья. Что мой муж — защитник и опора.
Он вернулся через два часа. Принёс пакет с круассанами и молча положил на стол. Вид у него был подавленный, но твёрдый. Он принял какое-то решение.
— Я поговорил с мамой по телефону, — сказал он, не садясь. — Она… она не передумает. Она сказала, что это её принципиальная позиция. Но она согласна, что высказала её… резко. На людях. Она не хотела обидеть детей.
— Только унизить, — автоматически поправила я.
Он проигнорировал.
—Она предлагает… чтобы мы приехали к ним сегодня. На примирённый ужин. Без подарков, просто посидеть. Чтобы сгладить впечатление. Чтобы дети… ну, не думали плохо.
Я смотрела на него, и во мне не оставалось ничего, кроме ледяного презрения.
—Ты серьёзно? После вчерашнего ты хочешь, чтобы я повезла детей на «примирительный ужин»? Как на показательную порку? Чтобы они ещё раз услышали, как с ними милостиво разговаривают, как будто ничего не произошло?
— Да не будет они ничего говорить! — взорвался он. — Она обещала! Просто обычный ужин! Анна, я требую! Это мои родители, и мы будем поддерживать отношения! Я не позволю тебе разорвать семью!
В его голосе впервые зазвучали не трусость и оправдания, а тупое, мужское упрямство. Он нашел в себе силы не для защиты жены и детей, а для отстаивания своего удобного статус-кво.
Я поняла, что спорить бесполезно. Он не услышит. Он выбрал свою сторону окончательно. И мне в тот момент нужно было выбирать, как поступить. Взять детей и уехать? Поднять бунт? Но куда? На что жить? Моя работа копирайтера едва покрывала половину аренды даже маленькой квартиры. А главное — я была юридически связана с этим человеком. И мои дети были его усыновлёнными детьми.
Внутри всё обрывалось и падало в бездну. Я чувствовала себя в ловушке.
—Хорошо, — сказала я голосом, лишённым всяких интонаций. — Мы поедем.
Он удивлённо взглянул на меня, явно ожидая продолжения скандала.
—Но только на моих условиях, — добавила я. — Мы едем на час. Не больше. Я не буду изображать радость и семейную идиллию. Если она хоть слово, хоть полслова скажет в сторону детей — мы немедленно уезжаем. И тогда, Максим, это будет последний визит. Навсегда. Выбирай.
Он замер, оценивая. Борьба между желанием угодить матери и страхом перед окончательным разрывом мелькнула у него в глазах.
—Ладно, — наконец кивнул он. — Договорились. На час.
Он повернулся и пошёл в зал, включать телевизор. Битва за сегодня была окончена. Он добился своего — видимости подчинения. А я… я просто купила время. Время, чтобы понять, что делать дальше. Как жить в доме, где твой муж — не союзник, а молчаливый предатель, согласившийся с тем, что твои дети — «никто».
Дорога к дому свекрови казалась бесконечной. Мы ехали в гробовом молчании. Максим сжимал руль так, что кости на его пальцах выступали белыми пятнами. Я смотрела в боковое окно на мелькающие огни чужих окон, в которых кипела своя, неведомая нам жизнь — может быть, счастливая, может быть, такая же разбитая. На заднем сиденье дети молчали. Даша уткнулась в телефон, но я видела, что она не листает ленту, а просто тупо смотрит в чёрный экран, предварительно выключив звук. Кирилл, прижавшись к ней, разглядывал свои кроссовки, будто впервые замечая, как завязаны шнурки.
Это была не поездка в гости. Это была экзекуция. Добровольная явка с повинной.
— Запомните, — тихо, но чётко сказала я, не оборачиваясь, когда машина уже сворачивала на знакомую улицу. — Мы здесь на час. Сидим за столом. Едим, если хотите. Отвечаем на вопросы вежливо. Никаких разговоров по душам. Если что-то пойдёт не так — мы встаём и уходим. Я дам знак.
— Аня, — начал Максим предупредительным тоном.
—Это не обсуждается, — отрезала я. — Ты получил свой визит. Я выполняю свою часть договора. Не мешай мне выполнять её так, как я считаю нужным.
Он стиснул зубы, но не возразил. Машина остановилась у подъезда.
Квартира свекрови встретила нас тем же запахом, что и всегда — дорогой парфюмированной пыли, полированного дерева и старого фарфора. Валентина Степановна открыла дверь. На ней был нарядный шерстяной костюм, как для приёма важных гостей. На лице — маска вежливой, отстранённой приветливости.
— Ну, заходите, раздевайтесь, — произнесла она, целуя в щеку Максима. Нам с детьми она кивнула. — Пётр Иваныч в гостиной. Стол почти готов.
Всё было «почти как всегда». Сверкала хрустальная люстра, на столе стоял тот же сервиз с мелким золотым краем, лежали накрахмаленные салфетки. Но атмосфера была иной. Воздух казался густым и тяжёлым, словно пропитанным невысказанными словами вчерашнего скандала.
Пётр Иванович что-то бубнил про погоду, глядя в телевизор, где шёл какой-то концерт. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке и предпочёл бы, чтобы этого ужина вовсе не было.
— Ну что же, садитесь, — скомандовала свекровь, когда мы прошли в столовую. — Дарья, Кирилл, садитесь вот здесь, пожалуйста.
Она указала им места в дальнем конце стола, подальше от себя и от Максима. Мои дети молча подчинились. Они двигались, как заводные куклы, без обычной детской резвости.
Ужин начался. Звучали столовые приборы, звенели бокалы. Валентина Степановна говорила о нейтральном: о ремонте у соседей, о подорожании гречки, о новом указе президента. Голос её был ровным, бесстрастным. Она старательно избегала любых тем, которые могли бы нас объединить как семью. Ни слова о школьных делах детей, ни вопросов о моей работе. Максим поддакивал ей, вставляя какие-то незначительные реплики. Он ел мало, нервно покручивая в пальцах ножку бокала.
Я сидела и думала о том, какое чудовищное лицемерие — собраться за одним столом после того, что было сказано. Каждый кусок застревал у меня в горле. Я видела, как Кирилл едва ковыряет вилкой в тарелке. Как Даша, обычно болтливая, отвечает на вопросы односложно: «да», «нет», «не знаю».
Свекровь делала вид, что ничего не замечает. Она исполняла роль великодушной хозяйки, снизошедшей до примирения. И в этом снисхождении было ещё большее унижение, чем во вчерашней откровенной злобе.
— Кирилл, ты почему не ешь котлету? — вдруг спросила она, обращаясь к нему впервые за вечер. Её тон был нарочито-заботливым, каким говорят с чужими, нездоровыми детьми. — Не нравится? Я могу сделать тебе яичницу.
— Нет, всё нормально, — пробормотал он, краснея. — Я не голодный.
— Надо кушать, растешь, — сказала она, и в её голосе прозвучала фальшивая, сладковатая нота. — А то совсем худой, как тростиночка. Не то что наш Алёшка — тот здоровый, крепкий мальчик, в спортивную секцию ходит.
Сравнение, брошенное так, между делом, повисло в воздухе. Кирилл съёжился ещё больше. Моя рука, лежавшая на коленях, сжалась в кулак. Максим бросил на мать быстрый, умоляющий взгляд, но промолчал.
— Валентина Степановна, — сказала я, и мой голос прозвучал громче, чем я планировала. — Кирилл занимается плаванием. И у него всё в порядке с аппетитом. Просто сегодня, видимо, не хочет.
— Ну, разумеется, разумеется, — она легко отступила, будто и не думала задевать. — Я же просто беспокоюсь. Всё-таки дети.
Беспокоится. После того как назвала их «никем». Лицемерие достигало космических масштабов.
Прошло полчаса. Я смотрела на часы. Время тянулось невыносимо медленно. Чтобы как-то разрядить обстановку, Максим вдруг заговорил о планируемой поездке на лето. О том, что хотел бы свозить всех на море.
— Мы с Алёшкой и Машей в прошлом году в Турции были, — тут же вступила свекровь, перехватывая инициативу. — Прекрасный отель, всё включено. Алёшка так на аквапарке оторвался! Такой счастливый был! Фотографии показывал — загорелый, красивый.
Она говорила это с теплотой и гордостью, которые никогда не звучали в её голосе, когда речь заходила о моих детях. И снова этот контраст. Этим постоянным напоминанием о том, кто здесь «свой», а кто — так, случайные попутчики.
— Да, мы тоже думаем о хорошем отеле, — сказал Максим, стараясь вернуть разговор в нейтральное русло.
— Ну, вам, наверное, придётся искать что-то попроще, — с лёгкой, якобы сочувствующей улыбкой заметила свекровь. — С тремя детьми-то нынче дорого. Хотя… вы же двое. Прости, я всё время забываю.
Она «забывала». Она забывала, что у её сына трое детей. Она намеренно стирала моих детей из нашей общей реальности, оставляя только его кровную связь с несуществующим пока ребёнком от меня. Я почувствовала, как у меня начинает гореть лицо. Даша подняла на меня взгляд. В её глазах стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать.
— Мама, — тихо сказала она. — Я хочу домой.
В её голосе не было каприза. Была лишь тихая, безоговорочная мольба о спасении. О том, чтобы вырваться из этого ада вежливых улыбок и ядовитых подтекстов.
Я отодвинула стул. Звук ножек о паркет прозвучал оглушительно громко в внезапно наступившей тишине.
— Простите, дети устали, — сказала я, глядя не на свекровь, а на Максима. — Мы уезжаем. Спасибо за ужин.
Валентина Степановна подняла брови с преувеличенным удивлением.
—Так скоро? Мы же только начали общаться! Дарья, Кирилл, ну останьтесь ещё на чаек, я торт испекла шоколадный!
Она снова говорила с ними этим сладким, фальшивым тоном. И это было невыносимо.
— Нет, — ответила я за них. — Они не хотят торт. Они хотят домой. Пойдёмте, дети.
Мы вышли из-за стола. Максим вскочил, растерянный.
—Аня, подожди… Мама же торт специально…
—Ты ешь, Максим, — холодно бросила я ему через плечо, помогая детям надеть куртки в прихожей. — Наслаждайся общением с семьёй. Мы поедем на такси.
— Не смей! — вырвалось у него. Он вышел в прихожую, пытаясь перекрыть нам выход. — Я вас привёз, я и отвезу! Сядьте в гостиную, сейчас подадим торт, и через пятнадцать минут поедем, как и договаривались!
В его глазах горела паника. Паника не из-за того, что дети страдают, а из-за того, что рушится его хрупкий, выстраданный компромисс. Что мама опять будет недовольна.
— Максим, отойди от двери, — сказала я тихо, но так, что он на мгновение отступил. — Мы уезжаем сейчас. Дети не вещи, чтобы их передавали из рук в руки для поддержания видимости. Они всё поняли. Им здесь больно. А если для тебя важнее торт и хорошая минута у матери, чем слёзы твоей дочери, то это твои проблемы.
Я открыла дверь. Мы вышли на лестничную площадку. За спиной я услышала голос свекрови, который она уже не пыталась сделать сладким:
—Ну и воспитание! Детей из-за стола выдёргивать! Благодарности никакой! Я же старалась, я встречу организовала!
Дверь захлопнулась, отсекая её голос. Мы спустились по лестнице и вышли на холодную, тёмную улицу. Я вызвала такси. Мы молча ждали его под фонарём, и Даша наконец разревелась, не в силах сдерживаться больше. Кирилл, глядя на её трясущиеся плечики, тоже заплакал тихо и безнадёжно.
Я обняла их обоих, прижимая к себе. Их слёзы жгли мне кожу через одежду.
—Всё, всё, мои хорошие, — шептала я, целуя их мокрые от слёз виски. — Всё кончилось. Больше мы туда никогда не поедем. Никогда.
Я говорила это им. Но в первую очередь я говорила это себе. Давая обет. Потому что поняла окончательно: этот фасад благополучия, эту игру в счастливую семью, больше поддерживать невозможно. Цена оказалась слишком высокой. Ценой были мои дети.
Такси подъехало. Мы сели в салон. И пока машина увозила нас от этого дома, от этих людей, я смотрела в тёмное окно и думала только об одном. Как жить дальше? Как жить в одном доме с человеком, который добровольно стал тюремщиком для своих же детей? И где взять силы, чтобы разбить эту тюрьму.
Мы вернулись домой. Тишина в квартире казалась густой и липкой, впитавшей в себя отголоски вчерашнего скандала и сегодняшнего унизительного фарса. Дети, исчерпав запас слёз, теперь двигались молча, как лунатики. Я помогла им переодеться, умыться, уложила в кровати.
— Мама, а папа скоро вернётся? — спросил Кирилл, уже почти во сне.
—Не знаю, родной. Спи.
Я сидела на краю его кровати,пока дыхание не стало ровным. Даша притворялась спящей, но по напряжённой линии её спины я видела — она ждала. Ждала, что будет дальше. Я погладила её по волосам, вышла, прикрыв дверь.
Часы показывали половину одиннадцатого. Я убрала со стола утренние круассаны, вымыла чашки, вытерла стол. Механические движения не приносили успокоения. Внутри всё клокотало. Гнев, обида, чувство предательства и беспомощности смешались в один горький, невыносимый клубок.
Ключ повернулся в замке в половине первого. Максим вошёл тихо, на цыпочках. От него пахло холодным воздухом и… коньяком. Он снял куртку, увидел меня, сидящую в темноте кухни, и вздрогнул.
— Ты не спишь?
—Жду тебя, — ответила я ровно.
Он вздохнул,прошёл на кухню, сел напротив. Лицо его было серым от усталости, глаза избегали моих.
—Ну что ты устроила? — начал он, но без прежней агрессии. В его голосе слышалась опустошённость. — Мама обиделась страшно. Говорит, что ты её публично унизила, демонстративно уведя детей.
Я смотрела на него, и удивление пересилило даже гнев.
—Я её унизила? Максим, ты слышишь себя? Она неделю назад публично объявила моих детей «никем», а сегодня кормила их этой ядовитой ложью под соусом из фальшивой заботы! Кто кого унизил?
— Она пыталась наладить! — он ударил кулаком по столу, но негромко. — Она торт пекла! Она же извинилась за резкость! Чего тебе ещё надо?
— Мне надо, чтобы она перестала считать моих детей людьми второго сорта! Чтобы ты перестал с этим соглашаться! — голос мой начал срываться, я сжала руки под столом, пытаясь взять себя в руки. — Или ты всерьёз считаешь, что после слова «никто» может быть какое-то «налаживание»? Что можно просто сесть и сделать вид, что этого не было?
— Придётся! — выкрикнул он шёпотом. — Потому что иначе… Иначе всё летит к чёрту!
В его глазах мелькнул настоящий, животный страх. Не страх потерять нас. Страх чего-то другого.
—Что летит к чёрту, Максим? — спросила я медленно. — Наша семья? Так она, по-твоему, ещё существует? После твоего молчания? После сегодняшнего? Для меня она уже на грани.
— Не семья! — он провёл руками по лицу, и голос его стал сдавленным, исповедальным. — Всё. Квартира. Будущее. Всё, что у меня есть.
Мороз прошёл у меня по коже. В голове что-то щёлкнуло.
—Какую квартиру? О чём ты?
Он долго молчал,уставившись в стол. Потом поднял на меня мутный, пьяный от бессилия взгляд.
—Эта квартира. Наша. Она ведь не наша, Аня. Она… мамина. Она оформлена на неё. Мы просто… живём здесь.
Воздух вырвался из моих лёгких, словно мне нанесли удар в солнечное сплетение. Я огляделась, как впервые. Стены, которые мы вместе красили. Пол, который мы выбирали. Окна, в которые смотрели, строя планы.
—Как… мамина? Мы же вносили…
—Мы вносили деньги на ремонт! — перебил он, и в его тоне зазвучали ноты отчаяния и оправдания. — А сама квартира — это мамина инвестиция. Она её купила, когда я только познакомился с тобой. Оформила на себя. Мы с тобой прописаны здесь, но собственник — она. И она дала понять… что если я не обеспечу в семье «правильный порядок», если ты будешь продолжать «качать права» и стравливать её с внуками… она выгонит нас. Всем на выход. Мне, тебе, детям. На улицу.
Он выпалил это одним духом и обмяк, будто с него сняли страшный груз. А на меня этот груз обрушился всей своей тяжестью.
Я сидела, не двигаясь, пытаясь осознать. Весь наш брак, все эти семь лет, мы жили не в своём доме. Мы жили на милости свекрови. И эта милость напрямую зависела от нашего послушания. От моего молчаливого согласия с тем, что мои дети — «никто».
— И ты… молчал все эти годы? — прошептала я. — Ты позволил ей держать нас, как щенков, на коротком поводке из страха потерять крышу над головой? Ты позволил ей оскорблять моих детей, потому что она собственница?
— А что я мог сделать? — в его голосе зазвенела истерика. — У меня не было своих денег на квартиру тогда! У тебя не было! Где мы бы жили? В вашей коммуналке? Я хотел дать вам всем лучшее! А лучшее было только на таких условиях!
— Лучшее? — я засмеялась, и этот смех прозвучал дико и нездорово. — Ты называешь это лучшим? Жить в постоянном страхе? Жить с пониманием, что каждое твоё слово, каждый взгляд оценивается хозяйкой? Что твои дети растут с клеймом «неполноценных» членов семьи? Это лучшее?
— Да! — он кричал шёпотом, стараясь не разбудить детей. — Потому что альтернатива — ничего! Ни квартиры, ни денег, ничего! У мамы ещё дача есть, вклад в банке… Всё это должно было перейти ко мне! К нам! Но теперь… теперь она говорит, что если я не «образумлюсь» и не «поставлю тебя на место», она всё оставит Машеньке и Алёшке! Всё! Понимаешь? Мы останемся у разбитого корыта!
Вот он. Корень всего. Не просто трусость. Не просто слабость. Жадна, мелочная, утробная жадность и страх бедности. Он продал наше достоинство, самоуважение, душевное здоровье детей — за призрачное будущее наследство. За стены, которые никогда не будут нашими.
Во мне что-то переломилось. Гнев, кипевший всё это время, вдруг улёгся, превратившись в холодную, абсолютную ясность.
— Значит, так, — сказала я тихо и чётко, вставая. — Ты сделал свой выбор семь лет назад. Ты выбрал её деньги. Её условия. Ты позволил ей покупать тебя, а заодно и нас. И теперь ты требуешь, чтобы мы все продолжали играть по этим правилам. Чтобы мои дети платили за твою трусость и твою жадность своим детством.
— Это не жадность, это реальность! — он тоже встал, его лицо исказила гримаса. — Ты живёшь в мире розовых пони! Мир жесток! Без денег ты — никто!
— Нет, Максим, — перебила я его. Голос звучал чужо, спокойно и неумолимо. — Без достоинства ты — никто. А ты его продал. И пытаешься продать теперь нас. Больше — нет.
Я повернулась и пошла в спальню. Он бросился за мной, схватил за руку.
—Куда ты? Что ты задумала?
—Я собираю вещи. Себе и детям. Мы уезжаем.
—Ты с ума сошла? Куда? На улицу?
—Если нужно — да. В ту самую коммуналку. К друзьям. На вокзал. Не важно. Любое место будет лучше, чем этот красивый склеп, купленный ценой унижения моих детей.
Он заслонил собой дверь в спальню.
—Я не позволю! Я тебя не отпущу! Ты моя жена! Они мои дети!
—Нет, — холодно ответила я, глядя прямо в его глаза. — Я была твоей женой. А они были твоими детьми. Пока ты не доказал обратное. Юридически — да, ты их усыновил. Но сейчас ты защищаешь не их. Ты защищаешь квартиру. Ты защищаешь наследство. Ты выбрал вещи, а не людей. Значит, и живи теперь с вещами. Отойди от двери.
— Не отойду! — в его голосе зазвучала паника настоящего, осознанного страха. Не перед матерью. Перед тем, что рушится весь его выстроенный, прогнивший насквозь мирок. — Я всё объясню маме! Я найду выход! Давай просто подождём, успокоимся!
В этот момент дверь в детскую приоткрылась. На пороге стояла Даша. Бледная, в пижаме, с огромными глазами. Она всё слышала.
— Мама, — тихо сказала она. — Мы правда уезжаем?
—Да, дочка. Правда.
—И папа… он нас не защитил, потому что боялся потерять дом?
Вопрос повис в воздухе.Прямой, детский, страшный в своей простоте. Максим замер, глядя на неё. На его лице было написано такое смятение и стыд, что, казалось, он вот-вот рухнет на колени.
— Дашенька… — начал он.
—Ты молчи, — сказала она. Не крикнула. Просто сказала. С холодом, который был страшнее любой ненависти. — Я всё поняла. Мы с Кириллом стоим дешевле, чем бабушкина дача. Я всё поняла.
Она повернулась и ушла в комнату, тихо закрыв дверь. Взгляд её, полный недетского разочарования и боли, казалось, выжег в воздухе дыру.
Максим отшатнулся от двери, будто его оттолкнула невидимая сила. Он опустился на пол в коридоре, уронил голову на руки. Из его груди вырвался странный звук — не то рыдание, не то стон.
Я прошла мимо него в спальню, достала с верхней полки большую спортивную сумку. Начала складывать туда самое необходимое. Бельё. Документы. Несколько вещей детей. Действовала на автомате, не думая. Если бы я начала думать — о том, куда ехать, на какие деньги, что делать завтра — я бы сломалась.
Позади раздался его голос, глухой, разбитый:
—Куда ты пойдёшь в час ночи? С детьми? Хоть до утра останься…
—Боюсь, ваша мама, хозяйка жилплощади, будет против, — ответила я, не оборачиваясь. — А мы ведь не хотим нарушать её правила.
Я закончила собирать сумку, взяла свою старенькую, почти пустую косметичку, кошелёк. Вышла в коридор. Он всё ещё сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в пустоту.
— Я… я позвоню тебе завтра, — пробормотал он. — Мы что-нибудь придумаем…
—Не звони, Максим, — сказала я, открывая дверь в детскую. — Всё уже придумано. Тобой. Семь лет назад.
Я разбудила Кирилла, быстро, шёпотом объяснила, что мы едем в гости к тёте Оле (моей подруге, которая жила на другом конце города). Он, сонный и испуганный, покорно стал одеваться. Даша уже была готова. Она молча взяла свой маленький рюкзачок с учебниками, взяла Кирилла за руку.
Мы вышли в коридор. Прошли мимо сидящего на полу Максима. Он даже не поднял головы.
Я открыла входную дверь. Вывела детей на лестничную площадку. Холодный воздух из подъезда ударил в лицо.
— Мам, а куда мы? — спросил Кирилл, дрожа.
—В новую жизнь, сынок, — ответила я, крепче сжимая его руку. — Где тебя никто никогда не назовёт «никем».
Дверь в нашу — нет, в её — квартиру закрылась за нами с тихим щелчком. Он прозвучал громче любого хлопка. Это был звук конца.
Ночь за стеклом такси была чёрной и бесконечной. Дети молча прижались ко мне, Даша смотрела в окно, Кирилл почти сразу же уснул на моём плече, измученный слезами и событийной вакханалией дня. Я сидела, обнимая их обоих, и не чувствовала ничего. Ни облегчения, ни страха, ни даже боли. Внутри была ледяная пустота, словно всё, что могло чувствовать, уже выгорело дотла.
Моя подруга Оля, одинокая ветеринар, жила в маленькой однушке на окраине. Я позвонила ей, когда мы уже ехали, сбивчиво объяснив, что случилось. Она не задавала лишних вопросов, просто сказала: «Езжай. Дверь открыта».
Она встретила нас в дверях, в старом халате, с растрёпанными от сна волосами, но с абсолютно ясными, тревожными глазами.
—Проходите, проходите, — зашептала она, втягивая нас в тесную прихожую. — Я постелила на диване. Кирилл, ты хочешь пить? Даш, может, чаю?
Её простая, суетливая забота стала первым тёплым лучом в этом ледяном аду. Дети молча покорились, позволили раздеть себя, умыть. Через десять минут Кирилл уже спал на раскладном диване, укрытый Олиным пледом. Даша села на кухонный табурет, обхватив руками чашку с чаем, и смотрела куда-то внутрь себя. Я знала этот взгляд. Взгляд человека, который только что увидел, как рушится его мир.
— Оль, прости, что так поздно… — начала я, но голос мой сорвался.
—Молчи, — коротко сказала она, ставя передо мной вторую чашку. — Пей. Потом расскажешь. Или не расскажешь. Как захочешь.
Мы сидели в тишине, нарушаемой только мерным дыханием Кирилла из комнаты. Я пила горячий, сладкий чай, и понемногу чувство холода внутри начало отступать, сменившись дрожью. Дрожью усталости, опустошения и страха перед завтрашним днём.
— Мы ушли, — наконец выдохнула я. — Окончательно. Наверное.
Оля кивнула,не удивляясь.
—И он… отпустил?
—Он не мог не отпустить. Он выбрал… другую сторону. Ещё семь лет назад выбрал.
Я рассказала ей. Не всё, но суть. Про квартиру. Про наследство. Про «настоящих» и «ненастоящих» внуков. Про молчание мужа, которое оказалось не слабостью, а сделкой с совестью, стоимостью в крышу над головой и будущие блага.
Оля слушала, не перебивая. Когда я закончила, она долго молчала.
—Юридически… — начала она осторожно. — Он ведь их усыновил. Они теперь и его дети тоже. У тебя есть права. И у них есть права на него. Алименты, например.
Слово «алименты» прозвучало так чужеродно, так постыдно. Я никогда не думала, что оно может касаться меня. Максим был отцом. Папой. А не плательщиком.
—Я не знаю… Я ещё ничего не знаю, — честно призналась я. — Я просто не могла остаться. Не могла дышать этим воздухом ещё одну ночь.
— И правильно, — твёрдо сказала Оля. — Правильно, что ушла. Потому что если бы осталась, ты бы сама стала соучастницей в этом унижении. А теперь… теперь ты хотя бы чистая перед ними. — Она кивнула в сторону комнаты.
Наступило утро. Серое, зимнее, неуютное. Дети проснулись в чужом месте, растерянные и подавленные. Оля ушла на работу, оставив нам ключи и наказав «не тупить». Я пыталась наладить какой-то подобие жизни: убрала постель, приготовила завтрак из того, что нашла в холодильнике. Даша молча помогала. Кирилл спрашивал каждые полчаса: «А папа придёт?» Мне пришлось сесть с ним рядом и честно, насколько это возможно для девятилетнего, объяснить: «Папа остался там. Потому что ему нужно сделать очень сложный выбор. А мы пока поживём у тёти Оли. В безопасности».
В полдень зазвонил мой телефон. Максим. Я посмотрела на экран, и сердце сжалось. Я не была готова. Я вышла на крошечный балкон, холодный и заставленный ящиками с инструментами Оли, и ответила.
— Алло.
—Аня. — Его голос был хриплым, безжизненным. — Ты… где?
—В безопасности. Это всё, что тебе нужно знать.
—Дети как?
—Живы. Травмированы, но живы. Спасибо, что поинтересовался.
Он помолчал.Я слышала его тяжёлое дыхание.
—Я… я говорил с матерью. Всю ночь.
—И что? Она согласилась признать моих детей людьми в обмен на отказ от дачи? — не удержалась я от яда.
—Аня, перестань! — в его голосе вновь прорвалось раздражение, но тут же сменилось усталой покорностью. — Она не сдаётся. Её позиция неизменна. Но… но я сказал ей. Что вы ушли. Что я… не смогу вас вернуть, если не изменится отношение.
Это была кроха. Но это было хоть что-то. Первый раз за семь лет он хоть что-то ей предъявил.
—И? — спросила я без особой надежды.
—Она сказала, что это мои проблемы. Что я, цитирую, «развёл себе иждивенцев с комплексами, так теперь и расхлёбывай». Но. — Он сделал паузу. — Но она не будет выгонять нас из квартиры. То есть… меня. И детей, если… если они вернутся. Она готова… терпеть их присутствие. На прежних условиях.
Меня затрясло от смеси хохота и рыданий. «Терпеть их присутствие». Как неприятный, но неизбежный запах. «На прежних условиях». То есть в статусе никем.
—Максим, ты слышишь себя? «Терпеть их присутствие»! Это про твоих детей! Про Дашу и Кирилла!
—Я знаю! — крикнул он. — Я всё знаю! Но это лучше, чем ничего! Это крыша над головой! Аня, вернись. Пожалуйста. Мы как-нибудь… Я буду больше зарабатывать, мы накопим на своё жильё, уедем от неё…
Старая песня. Та же, что и семь лет назад. «Как-нибудь потом». «Когда-нибудь».
—Нет, Максим, — сказала я тихо. — Нет. Мои дети больше не будут никем в своём доме. Они не будут «терпимы». Они имеют право быть любимыми. Или, на худой конец, просто уважаемыми. Если ты не можешь им этого обеспечить, то мне жаль. Но я не вернусь. Никогда.
На той стороне провода повисла долгая, тяжёлая пауза.
—Значит… это всё? — спросил он глухо.
—Это было кончено ещё тогда, когда ты впервые промолчал, Максим. Я просто слишком долго не хотела этого видеть.
—И что ты будешь делать? — в его голосе послышались нотки не столько заботы, сколько какого-то расчётливого любопытства. Как будто он оценивал свои риски.
—Не знаю. Буду искать работу получше. Сниму комнату. Буду жить.
—Ты же понимаешь, что я не могу… то есть юридически я обязан… но мама…
—Не надо, — резко оборвала я его. — Не надо про «мама». Я уже всё поняла. Твои обязательства перед детьми и твой страх перед матерью. Я знаю, что ты выберешь. Я уже видела этот выбор. Не звони мне больше, Максим. Общение относительно детей… пока через смс. Если захочешь их увидеть — мы договоримся на нейтральной территории. Но в ту квартиру мы не вернёмся. И в твою жизнь, если в ней по-прежнему правит Валентина Степановна, — тоже.
Я положила трубку. Руки дрожали. Я прислонилась лбом к холодному стеклу балконной двери. Всё. Мост сожжён. Теперь только вперёд, в пустоту неизвестности.
Вернувшись в комнату, я увидела Дашу. Она стояла у окна и смотрела на меня. В её глазах я прочитала тот самый вопрос, который только что задала себе.
—Мама, а что теперь будет? Где мы будем жить?
Я подошла к ней,обняла. Она уже почти моего роста.
—Не знаю, доченька. Но мы будем жить. Вместе. И мы будем уважать друг друга. И никто никогда не посмеет сказать тебе, что ты — «никто». Обещаю.
Она кивнула, прижалась ко мне, и в её позе была не детская покорность, а что-то вроде взрослой, союзнической поддержки. Она понимала. Понимала слишком много для своих одиннадцати лет.
Вечером, когда дети смотрели мультики, Оля отвела меня на кухню.
—Итак, план? — спросила она деловито. — У меня тут можно пожить пару недель, не вопрос. Но потом… тебе нужно жильё и деньги.
—Я знаю. Завтра начну искать варианты. Есть немного сбережений. На пару месяцев аренды комнаты хватит. А там… буду искать дополнительные заказы.
—А он? Алименты-то? Ты должна подать. Это не только твоё право, это право детей.
—Я подам, — сказала я, и сама удивилась твёрдости в своём голосе. — Обязательно подам. Если он не захочет помогать добровольно. Но, Оль, есть нюанс… Он их усыновил. Но квартира-то не его. У него официальная зарплата средняя. А по факту, я подозреваю, мама ему много чего в конвертах подкидывает. Доказать это будет невозможно. Алименты с серой зарплаты… это копейки.
Оля нахмурилась.
—В любом случае, это лучше, чем ничего. И потом… есть же понятие «стоимость содержания». Если дети привыкли к определённому уровню… В общем, нужно идти к юристу. Я знаю одного, хорошего. Бесплатно проконсультирует, я ему кота когда-то от смертельной болезни вылечила.
Улыбка сама появилась на моих губах. Впервые за несколько дней.
—Спасибо, Оль. Ты… ты не представляешь.
—Да ладно, — она отмахнулась. — Всякое в жизни бывает. Главное — не ломаться. Тем более у тебя двое причин не ломаться.
Она указала взглядом на комнату, откуда доносился смех Кирилла над мультиком.
Да, причина была. Две причины. И ради них я должна была стать сильной. Сильнее страха, сильнее неуверенности, сильнее той трясины унижения, из которой мы только что выбрались.
Ложась в эту ночь на узкий раскладной диван рядом с детьми, я не спала. Я думала. О правах. О деньгах. О работе. О маленькой комнате, которую нужно найти. Мысли путались, накатывала паника. Но под ней, в самой глубине, уже тлел маленький, слабый, но упрямый огонёк. Огонёк злости. И решимости. Они назвали моих детей никем? Посмотрим. Мы докажем обратное. Пусть даже с нуля. Пусть даже трудно.
Цена правды оказалась высокой. Мы потеряли дом, иллюзии, привычный быт. Но мы купили кое-что гораздо более важное. Наше самоуважение. И это было только начало расплаты.
Первая неделя у Оли пролетела в каком-то туманном вихре. Я жила на автомате: вставала, кормила детей, отправляла их в школу из непривычного района, потом садилась за ноутбук и лихорадочно искала работу. Не просто заказы на тексты, а что-то стабильное, с официальным окладом. Без трудовой книжки и белой зарплаты не дадут даже самую убогую аренду. Отклики уходили в пустоту или приходили вежливые отказы: «Вы нам подходите, но у нас заморозка найма», «Ваш опыт впечатляет, но мы ищем кандидата с более узкой специализацией».
Каждый вечер я забирала детей из школы. Они возвращались уставшие и замкнутые. Новая школа, новые одноклалы, необходимость объяснять, почему они теперь живут у тёти, а не дома, — всё это давило на них.
—Мам, а мы когда найдём свою квартиру? — спрашивал Кирилл раз в день, как будто проверял, не изменилось ли что-то.
—Скоро, родной. Как только мама найдёт хорошую работу.
—А папа нам поможет?
Этот вопрос висел в воздухе каждый раз.Я не знала, что ответить. Максим звонил раз в два дня. Коротко, сухо. Спрашивал про детей, потом переходил к делу: «Передумала?», «Как дела с поисками?». В его тоне сквозила не забота, а тревожное зондирование почвы: не сдаюсь ли я, не собираюсь ли с повинной вернуться под крыло его матери.
На седьмой день позвонила классная руководительница Даши.
—Анна Сергеевна, я бы хотела поговорить о Дарье. Она у вас… не в конфликте ли с кем-то дома? Она на уроках совершенно не включена, взгляд отсутствующий, на переменах одна в углу стоит. Сегодня на литературе, когда проходили тему семьи, у неё… ну, она расплакалась. Старалась незаметно, но всё же. Может, что-то случилось?
Голос у меня пересох. Пришлось вкратце, без жутких подробностей, объяснить ситуацию: разлад в семье, временный переезд.
—Понимаю, — вздохнула учительница. — Бедная девочка. Я поговорю с ней, попробую мягко вовлечь. Но вам, Анна Сергеевна, с ней нужно быть очень внимательной. В одиннадцать лет такой стресс… Это может глубоко засесть.
Я положила трубку и почувствовала себя самой ужасной матерью на свете. Я вытащила их из одной ямы, но ввергла в другую — неустроенности, тоски и чувства собственной ненужности.
Вечером, когда Кирилл уснул, а Оля засиделась на дежурстве в клинике, я заварила чаю и села рядом с Дашей, которая уткнулась в учебник, не переворачивая страниц.
—Даш, давай поговорим.
—О чём? — она не подняла головы.
—О том, как ты. О школе. Учительница звонила.
Она замкнулась ещё сильнее,её плечи напряглись.
—Ничего особенного. Всё нормально.
—Доченька, плакать на уроке — это не «нормально». Мне жаль, что тебе так тяжело. Мне жаль, что я не могу всё сразу исправить.
Она наконец подняла на меня глаза.В них стояли не детские слёзы, а взрослая, горькая усталость.
—Мам, а мы правда не вернёмся? Никогда?
—Да, Даш. Мы не вернёмся в тот дом и в те отношения. Ты же сама понимаешь, почему.
—Понимаю, — она кивнула. — Там было плохо. Унизительно. Но здесь… здесь страшно. Здесь всё чужое. Стены чужие, запахи чужие, улицы чужие. И мы… мы как будто стали другими. Как пришельцы.
Её слова пронзили меня. Она выразила то, что я сама чувствовала, но боялась признать. Мы стали изгоями. Вырванными с корнем из своей, пусть и ядовитой, почвы.
—Мы построим своё, — сказала я, веря в это лишь на десять процентов. — Свои стены. Свои запахи. Свои правила. Где никто не будет считать тебя вторым сортом.
—А если не построим? — спросила она прямо, без надежды. — Если у тебя не найдётся работа? Если мы так и будем жить на диване у тёти Оли, а папа… папа так и будет звонить раз в два дня и спрашивать, не передумала ли ты?
В её голосе звучало не детское любопытство, а холодный, аналитический страх. Страх взрослого человека, который просчитывает риски и не видит выхода.
—Мы построим, — повторила я твёрже, беря её руку в свои. — Потому что другого выхода у меня нет. Я не могу позволить, чтобы вы выросли с мыслью, что ваше достоинство можно купить за чужую квартиру или обменять на спокойную жизнь. Я уже совершила одну ошибку, согласившись на эту кабалу семь лет назад. Я не повторю её. Даже если нам придётся есть одну гречку и спать на матрасе на полу. Это будет НАШ пол. И НАША гречка.
Она смотрела на меня долго, внимательно, будто проверяя на прочность. Потом медленно кивнула.
—Хорошо. Я помогу. Я могу… не знаю, подрабатывать чем-то? Может, выгуливать собак у соседей?
Слёзы навернулись у меня на глаза.Не от жалости, а от гордости и боли.
—Нет, солнышко. Твоя работа сейчас — учиться и быть ребёнком. Хоть немного. А всё остальное — моя забота. Обещаю.
На следующий день случилось маленькое чудо. Позвонил владелец небольшого интернет-магазина, которому я неделю назад отправила резюме на позицию контент-менеджера.
—Анна, здравствуйте. Меня заинтересовало ваше резюме. У вас хороший опыт. Готовы приехать на собеседование завтра?
Голос у меня дрожал, когда я договаривалась о времени. Оклад был скромным, но это была официальная работа, с договором, с соцпакетом. Это был воздух. Это был шанс.
Собеседование прошло на удивление гладко. Меня взяли с испытательным сроком в месяц. Выходить — сразу после новогодних каникул. Когда я вышла из офиса, снег кружил в воздухе, а у меня в груди впервые за две недели расправились лёгкие. Есть работа. Значит, будет и жильё.
Вечером я собрала детей и Олю и торжественно объявила:
—У меня есть работа. С первого февраля. Значит, через пару недель мы начнём искать свою комнату. Свою.
Кирилл обрадовался простодушно: «Ура! У нас будет своя комната!». Даша улыбнулась слабой, но настоящей улыбкой. Оля обняла меня:
—Я же говорила! Молодец!
Праздник был недолгим. Через час позвонил Максим. Я, ещё на подъёме, рассказала ему о работе.
—Поздравляю, — сказал он безрадостно. — И что, будешь снимать какую-то конуру в страшном районе? Детей в школу возить на трёх автобусах?
—Если понадобится — да, — ответила я, и эйфория сразу схлынула, сменившись раздражением. — Главное, что это будет наша конура. Без твоей матери в качестве хозяйки.
—Аня, хватит уже упрямиться! — в его голосе прорвалось давнее раздражение. — Ты играешь в героизм, а страдают дети! У них сейчас стресс, смена школы, а ты ещё и в какую-то трущобу их повезёшь! Мама готова пойти на уступки!
Я замерла.
—Какие уступки?
—Она готова… выделить деньги на съём нормальной, приличной квартиры для вас. Отдельной. Чтоб вы не ютились у чужих людей. Но… — он замялся.
—Но что? Чтобы я подписала обязательство не претендовать на алименты? Или чтобы мы отмечали все праздники у неё, делая вид, что мы счастливая семья?
—Чтобы ты перестала настраивать детей против меня и против неё! — выпалил он. — Чтобы они называли её бабушкой, приезжали в гости, дарили ей на день рождения открытки! Чтобы было… ну, видимость нормальных отношений. А так — да, она поможет с жильём. Это же лучше, чем твоя жалкая зарплата и комната в общаге!
Предложение было таким меркантильным, таким расчётливым, что даже тошноты не вызвало. Только холод.
—Значит, она покупает себе образ любящей бабушки и счастливой семьи для своих альбомов и соцсетей? А мы должны эту иллюзию обслуживать? Нет, Максим. Нет. Мои дети не будут актёрами в вашем спектакле. Они либо настоящие внуки, либо нет. Третьего не дано. Передай своей матери, что мы в её подачках не нуждаемся. Мы справимся сами.
Я положила трубку. Руки не дрожали. Внутри была только усталость и какая-то железная решимость. Они не понимали. Они думали, что всё ещё можно купить. Любовь, уважение, семейные узы. Они не знали, что некоторые вещи продаются только один раз. И мы свою уже продали однажды. Больше — никогда.
На следующее утро я повела детей в кафе. Скромное, недорогое. Заказала им по горячему шоколаду и пирожному.
—У меня для вас важный разговор, — начала я, когда они устроились. — Мы с вашим папой… мы, наверное, не будем больше жить вместе. Наши взгляды на жизнь, на семью… они слишком разные. Мы будем жить отдельно. Я нашла работу, скоро найдём своё жильё. Папа будет помогать нам деньгами — это его обязанность. И он, конечно, будет вас видеть, когда вы захотите. Но… наша семья теперь будет такой: я, ты, Даш, и ты, Кирилл. Мы — трое. Это наша команда. Согласны?
Кирилл посмотрел на меня большими глазами.
—Значит, вы с папой… разводитесь?
—Да, сынок. Скорее всего, да.
—А он… он нас больше не любит?
—Он… — я с трудом подбирала слова. — Он любит по-своему. Но его любви… не хватило, чтобы защитить нас. А в семье самое главное — чтобы близкие люди защищали друг друга. Мы с тобой будем защищать друг друга. Договорились?
Он кивнул, не до конца понимая, но доверяя мне.
Я посмотрела на Дашу.Она молча пила шоколад, избегая моего взгляда.
—Даш?
—Я согласна, — тихо сказала она. — Так даже лучше. Чем быть «терпимыми» в чужом доме.
Она всё понимала. Слишком много понимала для своего возраста.
В тот вечер, укладывая Кирилла, я услышала, как он шепчет плюшевому медведю, которого взял из старой квартиры:
—Не бойся, мы теперь в своей команде. Мама, я и Даша. Мы сильные. Нас не обидят.
Я вышла из комнаты, прикрыла дверь и разревелась в кулак на Олиной кухне. Тихо, бесшумно, чтобы никто не услышал. Это были слёзы не слабости, а странного, горького облегчения. Самый страшный разговор был позади. Дети знали правду. И они — были со мной.
Чужие стены Олиной квартиры всё ещё давили. Но теперь в них было не только отчаяние, но и твёрдое, пусть и крошечное, ядро нашего будущего. Мы были чужими здесь. Но мы стали своей самой главной и самой верной командой. И это было начало. Начало новой, трудной, но НАШЕЙ жизни.
Прошло три месяца. Три месяца, прожитые в ином измерении, где счёт вёлся не на дни, а на маленькие победы и огромную усталость. Я успешно прошла испытательный срок в интернет-магазине. Моя белая, хоть и скромная зарплата, вместе с подработками на текстах позволила нам снять небольшую, но свою квартиру. Не комнату, а целую однушку на окраине. Старую, панельную, с протекающими кранами и скрипучими полами. Но это было НАШЕ. Мы с детьми красили стены, выбирали в Икее самый дешёвый текстиль, и Кирилл, с серьёзным видом, прикрутил все полки, до которых мог дотянуться.
Жизнь вошла в новое, напряжённое русло. Подъём в шесть, чтобы успеть отвезти детей в школу по пути на работу, долгий день в офисе, вечерние хлопоты по дому, проверка уроков. Иногда, закрывая глаза, я ловила себя на мысли, что почти скучаю по тому чувству опустошённой ярости, которое было в первые дни. Оно хоть было ярким. Теперь была просто усталость. Но усталость чистая, без примеси унижения.
Максим платил алименты. Через суд, после моего официального обращения к юристу, которого порекомендовала Оля. Сумма была небольшой, с его официальной зарплаты, но она помогала. Видеться с детьми он приходил раз в две недели, в субботу. Водил их в кино, в кафе. Отношения были вежливыми, натянутыми. Дети возвращались задумчивыми, иногда грустными, но без той сокрушительной боли, которая была раньше. Они привыкали к новому формату: папа, который живёт отдельно и с которым интересно погулять, но который уже не является центром их вселенной. Центром вселенной теперь были мы трое.
О Валентине Степановне мы не вспоминали. Она будто исчезла из нашей реальности. Я знала от Максима, что она крайне недовольна «скандальным разводом» и тем, что он «платит деньги на чужих». Но это уже не было моей проблемой.
Всё изменилось в один из обычных мартовских вечеров. Зазвонил мой телефон. Незнакомый номер. Я подумала, что это очередной спам, и ответила неохотно.
—Алло?
—Анна? — Голос был знакомым, но таким неуверенным, старческим, что я не сразу узнала. Это был Пётр Иванович, свекор.
—Да, это я. Что случилось?
—Анна… это… насчёт Валентины.
В его голосе сквозил не просто дискомфорт, а настоящая растерянность. Я села на стул у кухонного стола.
—Что с ней?
—В больнице она. Инфаркт. Вчера ночью. В реанимации.
Я молчала, обрабатывая информацию. Не испытывала ни злорадства, ни жалости. Пустота.
—Сочувствую, Пётр Иванович. Надеюсь, ей окажут помощь.
—Анна, дело… дело не только в этом, — он помялся. — Ей, наверное, операция нужна. Сложная. Дорогая. Не всё покрывает полис… И потом реабилитация… Мы не рассчитывали…
Он тянул, не решаясь сказать главное. И я наконец поняла.
—Вам нужны деньги.
—Не мне! Ей! — поправил он, но без убедительности. — Мы… Максим говорит, у него все деньги уходят на… на ваши выплаты и на съём своей квартиры (он же тоже съехал от нас после вашего разрыва, снимает студию). А у меня одна пенсия… Дочь моя, Машенькина мать, сама еле концы с концами сводит… Продавать, видишь ли, придётся. Квартиру. Или дачу. Чтобы лечение оплатить.
Вот оно. Железная логика их мира оборачивалась против них. «Кровные» родственники, «настоящие» внуки, ради которых строились все барьеры, оказались либо неспособными, либо нежелающими помочь. И теперь он звонил мне. Женщине, которая была «нянькой» и чьи дети были «никем».
— Пётр Иванович, — сказала я спокойно. — Я вам искренне сочувствую. Болезнь — это страшно. Но я не понимаю, чем могу помочь. У меня нет лишних денег. Я только-только встаю на ноги с двумя детьми.
—Но вы же… вы же семья! — вырвалось у него, и в этом крике было отчаяние человека, который вдруг осознал, что его безупречная система дала сбой.
—Нет, — тихо, но чётко ответила я. — Мы не семья. Ваша жена сама провела эту черту. Очень чётко. Мои дети — не ваши внуки. Я — не член вашей семьи. А значит, и финансовые проблемы вашей семьи меня не касаются. Как мои проблемы и проблемы моих детей никогда не касались вас.
— Это же месть! — прошептал он, и в его голосе послышались слёзы. — Вы мстите!
—Нет, Пётр Иванович. Это не месть. Это границы. Те самые, которые вы с Валентиной Степановной так любили устанавливать. Вы учили меня семь лет: свои — это те, кто по крови. Кто входит в круг наследства и общих ресурсов. А чужие — это те, кого можно «терпеть» и кому можно кидать подачки. Так вот, согласно вашим же правилам, я — чужая. И я не имею права лезть в ваши семейные финансовые дела. Это было бы с моей стороны наглостью. Вы же сами это говорили. Многими разными словами.
Он молчал. Тяжёлое, давящее молчание. Я слышала его прерывистое дыхание.
—Но… но мы же люди… — наконец выдавил он.
—Да, — согласилась я. — И мои дети — тоже люди. Которых вы годами не замечали в этой роли. Желаю Валентине Степановне скорейшего выздоровления. Прощайте.
Я положила трубку. Руки были совершенно сухими и холодными. Сердце билось ровно. Я ожидала потока эмоций — торжества, горечи, — но не было ничего. Только лёгкая, печальная пустота. Их мир, такой прочный и незыблемый, рухнул под грузом собственных принципов. И взывать им было не к кому, кроме как к «чужой».
На следующий день ко мне пришёл Максим. Не в положенную субботу, а среди недели, вечером. Выглядел он ужасно: помятый, небритый, глаза красные.
—Ты говорила с отцом?
—Говорила.
—И что? Ты что, правда ничего не дашь? Даже не предложишь помочь?
Я смотрела на него,на этого вечного мальчика, который и сейчас приходил не с покаянием, а с претензией.
—Максим, у меня есть двенадцать тысяч рублей до зарплаты. Из них надо оплатить кружки детям, купить продукты и заправить карту на проезд. Какая помощь? Пучок цветов в больницу купить?
—Можно было предложить! Проявить участие! — он почти кричал, но в его крике не было силы, только беспомощность. — Она же мать! Пусть и тебе не мать, но всё же!
—А моим детям она кто? — спросила я. — Помнишь? «Никто». Так зачем «никто» должны проявлять участие к человеку, который их в гробу видал? У тебя, кстати, есть квартира, которую ты снимаешь. Сними подешевле, освободившиеся деньги отдай на лечение матери. Или продай машину. Или попроси у своих «настоящих» племянников. Алёшка новый айфон каждый год получает, он наверняка скопил.
Он смотрел на меня, и в его глазах медленно угасал последний огонёк надежды. Надежды на то, что я окажусь «выше», «добрее», что я смогу стать тем спасательным кругом, в котором так отчаянно нуждался его маленький, прогнивший мирок.
—Ты… ты стала жестокой.
—Нет, Максим. Я стала честной. Я наконец-то начала играть по вашим же правилам. И оказалось, что по этим правилам вы сами остаётесь в дураках. И это очень, очень грустно.
Он ушёл, хлопнув дверью. Больше он не звонил по этому поводу.
Через неделю я узнала от него же, вскользь, когда он забирал детей: квартиру свекрови решено продавать. Быстро, за сколько дадут. Деньги — на лечение и на съём маленькой квартиры для Петра Ивановича, если… если Валентина Степановна не выкарабкается. Дочь, та самая, с «кровной» племянницей Машенькой, помогать отказалась, сославшись на ипотеку. Алёшкины родицы предложили символическую сумму.
Наследство «настоящих» — это квартира, проданная в панике. Это растерянный старик. Это сын, разрывающийся между чувством долга и горьким осознанием, что его «правильный» мир оказался карточным домиком. И это я, чужая, со своими «ненастоящими» детьми, которые спокойно делают уроки в нашей бедной, но своей квартире, где их любят просто за то, что они есть.
Однажды вечером, проверяя у Кирилла дневник, я нашла рисунок. Он был на обороте старой распечатки. Три фигурки, держащиеся за руки. Подпись корявым почерком: «Моя семья. Мама, Даша и я. Самая сильная команда».
Я повесила этот рисунок на холодильник, рядом со списком продуктов и расписанием кружков. Это было единственное наследство, которое имело для меня ценность. Не квартиры, не дачи, не сомнительное благословление «настоящей» семьи. А уверенность в том, что мы — своя крепость. Своя команда. Свои люди.
И это было больше, чем всё богатство мира, купленное ценой унижения. Это было наше. Настоящее.