Документ был подписан. Синяя печать, похожая на синяк, расплылась под подписью судьи — жирная точка в восьмилетнем предложении. Андрей вышел из здания суда один. Небо висело низко, свинцовое, давящее, обещая не снег, а холодную, пронизывающую крупу. Он сел в машину, но не завёл мотор. Руки лежали на руле, бесцельные. В зеркале заднего вида отражалось его собственное лицо — знакомое и чуждое одновременно, лицо человека, над которым долго и дружно смеялись. Не боль была главной. Острая, ревностная боль от самой измены уже выгорела, превратившись в тлеющий пепел где-то в районе солнечного сплетения. Главным был холод. Ледяной, тотальный холод от всеобщего, сговорившегося молчания. От тишины, которую теперь он слышал повсюду.
Он завел двигатель и поехал не домой, а в старый район, к дому матери. Ему нужен был не ответ — он его уже знал. Ему нужно было посмотреть в глаза главной предательнице.
Сцена 1: Кухня. Запах пирогов и лжи.
Мать открыла не сразу, посмотрела в глазок. Щелчок замка прозвучал как приговор.
— Андрюш… Заходи, — голос у неё был виноватый, старческий, какой-то съежившийся.
В кухне пахло яблочными пирогами— его любимыми с детства. Этот уютный, тёплый, предательский запах вызвал тошноту.
— Чай сделаю, — засуетилась она, уходя к плите, пряча глаза.
— Не надо, мам. Сиди. Поговорим.
Она медленно опустилась на стул напротив, сжала руки на клеёнке стола. Крупные, работящие руки, которые когда-то вытирали его слёзы.
— Я тебе звонила… ты не брал…
— Зачем молчала? — его голос прозвучал тихо, но так, что она вздрогнула. — Все знали. Все. И ты знала. И сестра. Почему?
Он наблюдал, как по её лицу ползёт мучительная гримаса оправдания, которое не может стать оправданием.
— Андрюша, родной… Я думала… я боялась.
— Чего? Чего ты боялась? Что я жену убью? Или себя? Или просто развод устрою? Так я его устроил. Поздно. Благодаря вам.
— Не кричи, — она прошептала, как будто боялась, что кто-то услышит в пустой квартире.
— Я НЕ КРИЧУ! — Он все-таки сорвался, и стук его кулака по столу заставил подпрыгнуть чашки. — Я СПРАШИВАЮ! Моя жена, понимаешь, по всему городу, как потаскуха, бегала! А мои друзья с ней в кабаке пиво пили, когда я в командировке был! Лёха, который мне «братан, братан»! А Дима, который у меня денег в долг брал на ремонт! Они знали! Они видели! И молчали! И ты… ты, мама…
В её глазах стояли слёзы, но они не разжижали каменную глыбу в его груди.
— Лена… она подходила, плакала, — мать говорила, глядя в окно. — Говорила, что запуталась, что это временно, что она тебя любит. Просила не рушить семью. Не травмировать тебя. Я думала… может, и правда пройдёт. В каждой семье бывает...
— Не ври теперь! — перебил он. — Ты думала не о моей травме. Ты думала о том, что скажут соседки. Что «сынок развелся». Что семья рухнула. Тебе было удобнее видеть меня рогоносцем, чем разведённым мужчиной! Это была ложь, мама. Каждый день. Ты лгала мне каждый день своим молчанием. Ты меня предала. Родная мать.
Он встал. Стул заскреб по линолеуму.
— А сестра? — спросил он уже от двери. — Когда? Когда она узнала?
Мать закрыла лицо руками.
— Год назад… Она видела их в машине возле гаражей…
— Год. Целый год. — Он усмехнулся, и этот звук был страшнее любой ругани. — Ну что ж. Скажи ей, что братец-идиот всем кланяется.
Дверь захлопнулась с таким финальным звуком, что, казалось, больше никогда не откроется.
Сцена 2: Сестра. Детские качели и взрослое предательство.
Он не хотел ехать к сестре, но ноги сами принесли его в её двор. Она жила в том же районе, где они выросли. Он застал её на детской площадке, где она качала на качелях своего маленького сына. Увидев его, она замерла, потом неловко улыбнулась.
— Андрей… Привет. Я слышала… — начала она.
— От кого слышала? От мамы? Или от общих знакомых, которые тебе год назад рассказали, а ты мне — нет? — Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на племянника. Тот смеялся, не зная, что дядя сейчас разваливается на части.
— Давай не здесь, — быстро сказала она, бледнея.
— А где, Кать? Где нам нужно было поговорить год назад? В машине у гаражей, может? Когда ты их видела и решила, что лучше позвонить подружке, а не брату?
Она резко обняла сына, как щит.
— Ты не понимаешь! Это было не так просто! Я думала о тебе! Ты бы сгоряча натворил дел! Устроил сцену! Испортил бы всё!
— И что? — его голос стал тихим и опасным. — Пусть бы испортил. Это была МОЯ жизнь, Катя! МОЙ брак! МОЁ право знать! Ты отняла у меня этот год. Год позора. Год, когда я, как последний лох, рассказывал тебе, как мы с Леной планируем отпуск, а ты кивала и знала, что она его планирует с другим! Какая же ты… сволочь.
Последнее слово вылетело шёпотом, но она отшатнулась, как от пощечины. Её глаза наполнились не раскаянием, а обидой и злостью.
— Ах так? Я сволочь? А ты всегда был эгоистом! Только о себе! Я должна была бросить всё, бежать к тебе с криками «твоя жена шлюха»? Чтобы ты потом на меня же обиделся, что я семью разбиваю? Мама права была — не лезь!
— Мама была неправа! И ты была не права! Вы все были неправы! Вы создали вокруг меня стеклянный колпак и шептались снаружи, боясь постучать! Вы меня не жалели. Вы меня боялись. Боялись моей реакции, моей боли, моей правды. Вам было проще молчать. Как друзьям моим было проще.
Он посмотрел на племянника, на его чистые, ничего не понимающие глаза.
— Расти, малыш. Надеюсь, вокруг тебя никогда не будет такой дружной, молчаливой толпы родственников.
Он развернулся и ушёл. Со спины он слышал, как сестра всхлипывает, но это уже не трогало. Эти слёзы были о ней, не о нём.
Сцена 3: Друзья. Последний звонок.
Вечером, в своей новой, пустой и пахнущей краской однушке, он отключил телефон от зарядки. Экран вспыхнул уведомлениями. От Лехи: три пропущенных, два сообщения. «Бро, нам надо встретиться. Это важно». «Ты чего игноришь? Дима всё рассказал. Мы же не хотели тебя ранить».
Андрей набрал номер. Тот взял трубку после первого гудка.
— Андрей? Наконец-то, чёрт! Я же…
— Заткнись, Лёха, — спокойно сказал Андрей. Он смотрел в тёмное окно, где отражалась его тень. — Один вопрос. Когда ты их видел вместе в первый раз?
В трубке повисло тяжёлое молчание.
— Ну… где-то полтора года назад. В «Па-Де-Ша». Но это было не…
— Полтора года. — Андрей перебил. — Мы с тобой полгода назад на рыбалке были. Ты тогда сказал, что у меня жена — золото, и чтобы я её берег. Помнишь?
— Андрей, послушай… Мы с Димой думали, как тебе сказать… Боялись, что ты с ней что-то сделаешь…
— А вы что хотели? — его голос зазвучал с ледяной иронией. — Вы хотели, чтобы я дальше с ней жил, пока вы за спиной ржали?
— Да мы не ржали! Чёрт! Мы же друзья! Мы тебя жалели!
— Снова это слово, — Андрей медленно проговорил. — Все меня «жалели». И из-за этой «жалости» я полтора года был посмешищем. Жалость — это когда помогают встать. А вы помогали мне удобно лежать в дерьме, присыпав его сверху молчанием. Такие друзья мне не нужны. Ни через сто лет, ни через двести. Передай Диме. И больше не звоните. Вы мне не друзья. Вы — соучастники.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Потом взял телефон, зашёл в облачное хранилище. Там была общая папка с фотографиями — рыбалки, шашлыки, праздники. Он смотрел на свои улыбки на этих снимках — такие искренние, такие глупые. Он выделил папку и нажал «Удалить навсегда».
Сцена 4: Лицом к лицу. Не с ней, а с пустотой.
Он не хотел видеть Лену. Но она нашла его сама, подкараулила у подъезда. Выглядела она постаревшей, испуганной, без привычного лоска.
— Андрей, минуту. Ради всего святого.
— У нас нет ничего святого, — он прошёл мимо, набирая код на домофоне.
— Я знаю, ты всё узнал! Про друзей, про маму! — она схватила его за рукав. — Но пойми, они сами догадались! Я их не посвящала! Они просто… не хотели тебя расстраивать!
Он медленно повернулся к ней.В её глазах он не увидел раскаяния. Увидел страх разоблачения, страх скандала, но не боль от причинённой ему боли.
— Знаешь, в чём самая большая подлость? — спросил он без эмоций. — Не в твоих изменах. Ты — как больной зуб. Его можно вырвать. Страшно, больно, но потом легче. Подлость — в их молчании. Они взяли на себя право решать, что для меня лучше. Они лишили меня выбора. Они сделали меня идиотом в глазах всего города. И ты знала, что они знают. И тебе это было удобно. Ты играла в несчастную, запутавшуюся женушку перед моей матерью. Ты — гадина. Но они… они хуже. Они — почва, на которой ты росла.
Он вырвал рукав из её цепких пальцев.
— Уходи. И передай всем нашим «общим знакомым», что стеклянный колпак разбит. Идиот вышел на свободу. Пусть теперь говорят что хотят. Мне уже всё равно.
Он захлопнул за собой дверь подъезда, оставив её на холодном ветру. Поднимаясь по лестнице, он не чувствовал облегчения. Он чувствовал вакуум. Тишину после взрыва, которая теперь заполняла всё. Тишину, в которой не было больше ни доверия, ни дружбы, ни семьи. Было только чистое, вымороженное пространство, в котором стоял он один. И первый шаг в этой новой, пугающей тишине он должен был сделать сам. Без советчиков. Без молчащих наблюдателей. Без лживой, удушающей жалости. Совершенно один.