Вечер начинался с ощущения легкой, но приятной неловкости. Я сидела напротив Алины и ее мужа Кирилла в полумраке дорогого ресторана, куда она сама настоятельно выбрала место. Зеркальные стены отражали мерцание свечей в хрустальных подсвечниках, а со стеклянной витрины на нас смотрели бутылки с непроизносимыми названиями.
— Я уже предвкушаю их стейк из мраморной говядины, — томно потянула Алина, не глядя в меню. Ее взгляд скользнул по мне, и на губах заиграла знакомая, чуть снисходительная улыбка. — Ты же не против, если мы возьмем еще и устриц? Ты ведь у нас успешная и изысканная, тебе не к лицу экономить на удовольствиях.
Я хотела пошутить, что успешность — это не повод для безрассудства, но лишь кивнула, поймав беспокойный взгляд Кирилла. Он нервно поправил манжет рубашки.
— Алин, может, посмотрим сначала на цены? — тихо, но внятно произнес он. В его голосе была не привычная робость, а какая-то новая, напряженная нота.
— Ой, перестань, Кирюш! — Алина махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Наша девочка сегодня нас балует. Она же знает, как мы год мечтали тут оказаться. Верно?
Ее карие глаза, широко распахнутые, снова устремились на меня. В них читался не вопрос, а утверждение, давно принятое к исполнению. Я почувствовала, как под столом сжимаются мои пальцы. Была договоренность поужинать вместе — да. О том, что ужин мой подарок — нет. Последний раз, когда мы обсуждали финансы, я дала ей деньги на курсы, и Алина клятвенно говорила, что вот-вот начнет их отдавать. Прошло полгода.
— Конечно, давайте устриц, — выдавила я, решив не портить вечер. Все-таки подруга детства. Все-таки она была рядом, когда рухнул мой первый брак. Мысль об этом заставила меня отогнать неприятный осадок.
Официант, молодой человек с безупречной осанкой, принял заказ. Алина, оживившись, дирижировала процессом, требуя рассказать о возрасте стейка и тонкостях соуса.
— И вино. Обязательно вот это, — ее маникюрированный ноготь уверенно щелкнул по самой нижней строчке в винной карте. Цифры я разглядела мельком, и у меня свело желудок.
Кирилл откинулся на спинку стула и замолчал. Он смотрел куда-то мимо нас, в отражение в зеркале, и жевал свою нижнюю губу. Весь его вид кричал о внутреннем дискомфорте.
Ужин проходил в странной атмосфере. Алина щебетала без умолку, рассказывая о планах на дорогой отдых, о новой сумке, которую «просто нельзя было не купить». Я поддакивала, чувствуя себя не гостьей, а спонсором ток-шоу. Кирилл лишь изредка вставлял односложные реплики. Он почти не притрагивался к своему стейку.
Когда тарелки опустели, а бокалы осушились, Алина с довольным вздохом вытерла губы салфеткой.
— Ну что, — сказала она, игриво наклонив голову. — Пора подводить итоги этого чудесного вечера.
Официант, будто дожидавшийся этого сигнала, материализовался у нашего стола с кожаным фолиантом в руках. Он мягко положил его передо мной и отступил на шаг.
Я машинально открыла папку. Черные цифры на белом поле сложились в аккуратную, чудовищную сумму: 60 470 рублей. В глазах на мгновение поплыло.
Я подняла взгляд на Алину. Она копошилась в своей огромной кожаной сумке, что-то ища, затем беззаботно откинула ее на спинку стула.
— Ну что, оплачиваешь? Как всегда, — произнесла она легким, беспечным тоном, будто спрашивая, не передать ли мне соль.
В воздухе повисла тишина, густая и звенящая. Я услышала, как Кирилл резко вдохнул.
— «Как всегда»? — произнесла я медленно, не веря своим ушам. — Алина, мы же не договаривались, что я оплачиваю весь ужин.
Она изобразила на лице наигранное, театральное удивление, даже приложила руку к груди.
— Ой, да ладно тебе! Мы же всегда так! Ты прекрасно знаешь, какая у нас с Кириллом ситуация. Ты же наша самая близкая подруга, наша палочка-выручалочка.
Слова «палочка-выручалочка» прозвучали так сладко и так ядовито, что меня бросило в жар. Я посмотрела на Кирилла. Он сидел, уставившись в стол, а его уши были густо-алого цвета. Было стыдно за него. Было стыдно за нее. И дикая, нарастающая волна возмущения поднималась во мне.
Официант, стоявший в почтительной дистанции, кашлянул в кулак. На его лице была профессиональная маска, но в глазах читалось понимание всей унизительности момента.
— Сударыня, — обратился он ко мне с вымученной мягкостью. — Вам… принесли это. Передали ранее.
Он протянул мне не папку со счетом, а небольшой кремовый конверт, плотно запечатанный. На нем не было ни имени, ни надписи.
Мои пальцы, холодные и негнущиеся, вскрыли клапан. Оттуда я вынула несколько сложенных вчетверо листов обычной офисной бумаги.
Развернув первый, я узнала свой же почерк. Чернила чуть выцвели. «Я, Алина Сергеевна Ветрова, обязуюсь вернуть сумму в 50 000 (пятьдесят тысяч) рублей…» Моя подпись, ее подпись. Дата — год назад.
Второй лист. «Я, Алина Сергеевна Ветрова, обязуюсь вернуть 70 000 (семьдесят тысяч) рублей…» Подпись. И рядом — еще одна, мужская, размашистая: «Кирилл Игоревич Ветров. Поручитель».
Третий лист. Еще тридцать тысяч. Только ее подпись.
В ушах зазвенело. Я подняла глаза и увидела, как лицо Алины из маски кокетливого обиженного ребенка превратилось в маску ледяного, животного страха.
— Откуда… — прошептала она. — Я думала, ты их порвала… Это же… это была просто формальность между нами! Дружеская формальность!
И тогда Кирилл поднял голову. Он не смотрел на жену. Он смотрел на меня, а в его глазах плескалось такое отчаяние, такое глухое понимание всего обмана, что стало страшно. Он начал подниматься со стула, его рука потянулась к воротнику рубашки, будто ему не хватало воздуха.
— Ты… Ты брала у нее деньги? — его голос был хриплым, прерывистым. — Ты говорила, что это… бонусы с работы… подарок…
Он не договорил. Лицо его исказилось гримасой боли, он тяжело рухнул на стул, громко стукнув локтем о стол. Хрустальный бокал, подпрыгнув, упал на пол и разбился с чистым, пронзительным звуком, разрезав мертвую тишину зала.
Звон разбитого стекла, казалось, разорвал натянутую ткань тишины, и мгновенно в зале все ожило. Зашипели голоса за соседними столиками, застучали каблуки снующих официантов. Но для меня мир сузился до маленького острова нашего стола, где в центре бушевала тихая буря.
Кирилл сидел, согнувшись, одной рукой сжимая грудь в области сердца, другой судорожно уцепившись за край стола. Дыхание его было частым и поверхностным, а лицо приняло землисто-серый оттенок. Алина застыла в своей позе, ее глаза метались от мужа ко мне, к бумагам в моих руках, и снова к мужу. В них не было пока еще раскаяния — лишь панический расчет, как вывернуться.
— Кирилл! Кирюш, что с тобой? — наконец сорвалось у нее, но в голосе прозвучала скорее досада, чем испуг. Она вскочила, опрокинув свой стул, и схватила его за плечо. — Да перестань ты притворяться! Соберись!
Эти слова подействовали на меня как удар хлыстом. Я встала, отодвигая свой стул.
— Он не притворяется, Алина! — мой голос прозвучал резко и громко, заставив ее вздрогнуть. — Вызовите скорую! — уже крикнула я в сторону официанта, который первым пришел в себя.
Суета вокруг нарастала. Управляющий, молодой человек в безупречном костюме, быстро подошел к нам, оценил ситуацию и кивнул официанту. Тот уже достал телефон. Алина, тем временем, пыталась трясти Кирилла за плечо.
— Встань! Все смотрят! Позорище!
Кирилл лишь слабо замотал головой, его пальцы белели от напряжения. Я видела, как его взгляд, мутный от боли и паники, нашел меня. В нем читался безмолвный вопрос и стыд, бесконечный, всепоглощающий стыд.
Я наклонилась и подняла с пола разлетевшиеся листы расписок. Мой жест был механическим. Эти бумаги, еще минуту назад бывшие лишь доказательством старого долга, теперь стали частью чего-то большего — свидетелями надвигающейся катастрофы. Я аккуратно сложила их вместе со счетом в тот же кремовый конверт. Руки дрожали.
— Алина, отойди от него, дай дышать, — сказала я, стараясь говорить ровно.
Она обернулась ко мне, и в ее глазах вспыхнула злоба.
— Это ты во всем виновата! — прошипела она, сжимая кулаки. — Зачем ты это достала? Зачем? Мы же дружили! Это были наши личные дела!
— Личные? — я не сдержалась. — Твои личные дела, о которых муж не знал? Ты видела его лицо? Он думал, что ты сама все заработала! Он верил тебе!
Наши голоса, поначалу приглушенные, теперь набирали силу. Кирилл сжался еще больше, словно пытаясь исчезнуть. Подошла девушка-администратор с водой, но он лишь слабо отмахнулся.
— А что ему было знать? — Алина перешла на крик, теряя остатки самоконтроля. Ее красивый образ трещал по швам, обнажая истеричную, загнанную в угол сущность. — Чтобы он каждый день напоминал мне, какая я нищая? Чтобы ты смотрела на нас сверху вниз? Это была моя маленькая компенсация! Ты могла себе позволить!
Каждое ее слово било по Кириллу, как ножом. Он застонал.
— Замолчи… — выдохнул он с нечеловеческим усилием. — Ради Бога… замолчи…
В этот момент в ресторан вошли двое фельдшеров с сумками. Их появление внесло отрезвляющую ноту. Алина, увидев их, мгновенно переключилась. Ее лицо сменило маску гнева на маску обеспокоенной, любящей жены.
— Ой, спасите моего мужа, пожалуйста! У него сердце! Он так перенервничал! — запричитала она, ловко оттесняя меня в сторону и хватая одного из медиков за рукав.
Фельдшеры, привыкшие ко всему, спокойно усадили Кирилла на стул, начали задавать вопросы, мерить давление. Я стояла в стороне, сжимая в руках злополучный конверт. В кармане пальто зазвонил телефон. Я автоматически достала его. На экране горело неизвестное имя. Я отвернулась к зеркальной стене и ответила.
— Алло?
— Здравствуйте, это сосед Кирилла Ветрова снизу, — произнес взволнованный мужской голос. — У вас тут шум… все в порядке? Я его на лестнице не встретил, а свет у них горит.
Сосед. Значит, они жили рядом. Кирилл, наверное, дал мой номер как контакт близкого человека когда-то, во времена настоящей дружбы.
— С Кириллом… не все хорошо. Мы в ресторане, у него гипертонический криз, кажется. Вызвали скорую.
На том конце провода выругались.
— Опять эта… Алина, — сказал сосед с такой интонацией, что все стало понятно без слов. — Спасибо. Дай Бог здоровья.
Он бросил трубку. Я обернулась. Кирилла уже усаживали на складные носилки. Давление, как я услышала, было за двести. Алина суетилась рядом, поправляла ему одеяло, цеплялась к фельдшерам с советами. Она ловила мой взгляд, но я отводила глаза.
Когда они понесли его к выходу, Кирилл на миг приподнял голову. Его глаза снова нашли меня в полутьме зала. Он ничего не сказал. Он только посмотрел. И в этом взгляде было все: извинение, мольба, безысходность. Потом он закрыл глаза, и его унесли.
Алина бросилась за ними, даже не оглянувшись. Она забыла и про сумочку, и про меня, и про долг в шестьдесят тысяч. Внезапно опустевший стол был усеян крошками, пятнами от вина и осколками разбитого бокала. На нем лежала только ее дорогая кожаная сумочка, одиноко брошенная на стуле.
Я подошла, взяла ее и тяжелый чек. Официант, бледный и расстроенный, стоял рядом.
— Сударыня, счет…
— Я оплачу, — тихо сказала я. — И за бокал.
Пока я проводила картой по терминалу, слушая противный писк одобрения, в голове стучала одна мысль, холодная и четкая. Это был не конец. Это было только начало. У меня на руках были три расписки, телефонный звонок встревоженного соседа и счет за ужин, который превратился в счет за откровение.
В кармане пальто снова завибрировал телефон. Незнакомый номер. Я вышла на холодный ночной воздух, поднесла трубку к уху.
— Алло? — мой голос звучал устало.
— Это… это я, Кирилл, — прошептал знакомый, но теперь до неузнаваемости слабый голос. — Они везут меня в Боткинскую… Я… я с телефона санитара. Прости… Ради всего святого… Давай поговорим.
Холодный ночной воздух обжег легкие, но не прояснил мысли. Голос Кирилла в трубке казался нереальным, призрачным, доносящимся из другого измерения, где царили боль, страх и запах антисептика.
— Кирилл… — я прислонилась к холодной стене здания, чтобы немного опереться. — Как ты? Говорить-то можешь?
В ответ сначала послышались лишь прерывистые, тяжелые вдохи, будто он собирался с силами.
— Колят… что-то. Легче. Чуть. — он делал паузы между словами. — Врач говорит… гипертонический криз. Серьезно. Слушай… Я… я не знал.
Эти последние слова он выдохнул с такой мукой, что у меня сжалось сердце. Это была не просьба, не оправдание. Это было констатация факта, полной личной катастрофы.
— Про какие деньги? Про те… что в расписках? — спросила я тихо, глядя на проезжающие мимо машины, чьи фары размазывались в ночной влаге.
— Про все. — голос его дрогнул. — Она говорила… что ты помогаешь. Как подруга. Что у тебя хорошо идут дела, и ты… поддерживаешь нас. Безвозмездно. Я верил. Я же видел, как ты… после развода ей помогала. Выслушивала. Я думал, это продолжение.
Во рту у меня появился горький привкус. Да, было такое. Пять лет назад, когда рухнул мой брак, Алина действительно была рядом. Она приходила с дешевым вином, слушала мои ночные рыдания, спала на моем диване. И да, я помогала ей потом — деньгами на продукты, когда Кирилл задерживал зарплату на той старой работе. Но это была помощь в сотню-другую, от сердца. Не десятки тысяч.
— Кирилл, там суммы… большие. Пятьдесят, семьдесят тысяч. На что? Она что-то говорила?
Он помолчал так долго, что я подумала, связь прервалась.
— Сначала… на лечение матери. Ей, говорила, срочно операция нужна, мы с ней половину, а второй половины не хватает. Я звонил теще… она была в шоке. Оказалось, у нее был плановый прием у стоматолога. — он закашлялся. — Потом… на мои курсы повышения. Я удивлялся, откуда у нее. Говорила, премию дали. А я… я подписал одну расписку. Там, где я поручителем.
— За машину? — вспомнила я. Год назад они купили подержанную иномарку. Алина тогда взахлеб рассказывала, как удачно «вложились».
— Да. — это прозвучало как стон. — Она сказала, это формальность для банка, типа справка о дополнительном доходе семьи. Я, дурак, подписал, не глядя. Я тебе… я тебе должен. Все. Я все верну.
Но это было не главное. Сквозь его слабость и стыд пробивалась другая, более страшная нота.
— Она… она часто так? Брала? — осторожно спросила я.
Он снова замолчал. Потом тихо, будто признаваясь в смертельном грехе:
— Не знаю. Боюсь… что да. У нее… новые вещи постоянно. Сумки. Я спрашивал… говорила, подделки с работы, подруга привозит. Я… я не хотел вникать. Стыдно было. Я… мало зарабатываю для ее запросов.
Его голос оборвался. Послышались чужие шаги, приглушенный голос медсестры: «Минутку, нельзя волноваться». Потом он снова, уже совсем тихо:
— Она разрушает… все. Нас. Дружбу. Себя. Я… я не могу больше. После больницы… я все ей скажу. Все. Прости… что втянул тебя в это.
— Ты меня не втягивал, — честно сказала я. — Я сама была слепа. Добрая, наивная… дура. Видела, что она меня использует по мелочам, но думала — ну, подруга же, поддержит когда-нибудь. А она просто качала.
— Она боится… потерять лицо. Перед тобой. Перед всеми. — проговорил Кирилл. — Будь осторожна. Она может… она может быть опасной, когда загнана в угол.
Предупреждение прозвучало ледяной струйкой по спине. Я вспомнила ее глаза в ресторане — момент, когда страх сменился злобой.
— Не думай об этом сейчас. Выздоравливай. Деньги… мы как-нибудь решим.
— Нет. — его ответ был твердым, несмотря на слабость. — Решим. Я обязан. Я… мне нужно идти. Укол.
— Да, конечно. Держись.
Связь прервалась. Я еще долго стояла на холодном тротуаре, сжимая в одной руке телефон, а в другой — кремовый конверт. Картина складывалась, уродливая и четкая. Алина годами строила параллельную реальность. Для меня — несчастная жертва обстоятельств и скупердяя-мужа, нуждающаяся в помощи подруги. Для него — успешная, немного ветреная жена, умеющая «доставать» деньги и делать подарки. А для себя — принцесса, заслуживающая роскоши, которую обеспечивали все вокруг, не задавая лишних вопросов.
И я была не просто источником средств. Я была зрителем в ее театре. Моя роль заключалась в том, чтобы восхищаться ее «удачными покупками», жалеть ее и тихо гордиться собой — какая я хорошая, надежная подруга. Мое молчаливое согласие, моя нежелание задавать неудобные вопросы были билетом на этот спектакль.
Я медленно пошла к своей машине. Внутри было так же холодно. Я завела мотор, чтобы включить печку, и в свете салонного плафона снова развернула расписки. Теперь я смотрела на них иначе. Это были не просто долговые обязательства. Это были вещественные доказательства кражи. Кражи доверия, дружбы и нескольких лет жизни, прожитых в искусственно поддерживаемой иллюзии.
В бардачке лежала пачка салфеток. Я вынула одну, смахнула предательскую слезу, которая все-таки скатилась по щеке. Горечь и жалость к Кириллу сменялись холодным, растущим гневом. Не на него. На нее. И на себя.
Слабый звук уведомления заставил меня вздрогнуть. На экране телефона высветилось сообщение в мессенджере. От Алины. Первое после скандала.
«Он в палате, спит. Врачи говорят, ты довела его. Ты счастлива? Если с ним что-то случится — это на твоей совести. И еще. Отдай мою сумочку. Ты ее, наверное, стащила в суматохе. И расписки верни. Это мое».
Я прочитала эти строки несколько раз. Ни слова о деньгах за ужин. Ни слова сожаления. Только обвинения, попытка переложить вину и требование вернуть «свое». Это был ее ответ. Ее правда.
Мои пальцы зависли над клавиатурой. Ответить сейчас? Взрываться? Унижать? Нет. Это был бы ее формат — скандал, эмоции, попытка затянуть в болото взаимных упреков.
Я медленно, буква за буквой, набрала короткий ответ и, не перечитывая, отправила.
«Сумочка и расписки у меня. Обсудим все, когда Кирилл выпишется. Не пиши мне больше сегодня».
Затем я отключила уведомления из этого чата, поставила телефон в режим «Не беспокоить» и включила первую попавшуюся музыку по радио. Громко. Чтобы заглушить тишину и навязчивый хор мыслей в голове.
Но одно понимание прорвалось сквозь шум. Разговор окончен. Спектакль завершен. Теперь начиналась другая история. История возвращения долгов. И не только денежных.
Три дня прошли в странной, выжидательной тишине. Телефон молчал. В мессенджере после моего последнего сообщения воцарилась пустота. Эта пауза была хуже крика. Она давила, заставляя прокручивать в голове все варианты, каждый из которых казался плохим. Я то думала о Кирилле, представляя его бледное лицо в больничной палате, то вспоминала истеричный взгляд Алины и ее слова в сообщении: «Это на твоей совести».
На четвертый день терпение лопнуло. Мне нужна была ясность. И мне нужно было вернуть ей ее вещь. Сумочка, большая, мягкая, из дорогой кожи, лежала у меня на кухонном столе как нелепый трофей. Она была тяжелой. Из любопытства я расстегнула замок и заглянула внутрь. Помимо стандартного набора — кошелек, ключи, пачка салфеток — там лежал чек из ювелирного магазина, датированный прошлой неделей. Сумма — сорок семь тысяч рублей. На украшение. В тот самый момент, когда, по ее же словам, «денег нет даже на еду». Я аккуратно положила чек обратно, словно прикоснулась к чему-то ядовитому.
Я не стала звонить. Предупредить — значит дать время подготовить защиту, новую ложь, новую манипуляцию. Я решила поехать без предупреждения.
Их дом, двухкомнатная квартира в панельной девятиэтажке на окраине, казался мне когда-то уютным и своим. Сейчас, поднимаясь по лестнице (лифт, как всегда, был сломан), я чувствовала себя чужестранкой, шпионом, идущим на опасное задание. В одной руке я несла ее сумочку, в другой — свою собственную, где в отдельном внутреннем кармане лежал тот самый конверт.
Я нажала на звонок. Из-за двери не было слышно ни шагов, ни звуков. Я нажала еще раз, дольше. И тут услышала сдержанные, быстрые шаги. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо Алины. Оно было без макияжа, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Но в этих глазах, увидев меня, мгновенно вспыхнула знакомая, хищная alertness — готовность к обороне и нападению.
— Ты? Чего приперлась? — ее голос был хриплым от невыспанности или от слез.
— Привезла твои вещи. И поговорить, — сказала я максимально нейтрально.
— Не до разговоров. Кирилл в больнице. Я еле держусь.
— Я вижу. Но поговорить надо. Или ты хочешь, чтобы мы обсудили все здесь, на лестничной площадке? — я сделала легкое движение головой, указывая на вероятных невидимых свидетелей за соседскими дверьми.
Она замерла на секунду, оценивая риски. Потом с силой дернула дверь, щелкнула цепочкой и отступила внутрь, молча разрешая войти.
Квартира встретила меня непривычным беспорядком. На вешалке в прихожей висела не ее шикарная шуба, а старый пуховик Кирилла. В воздухе пахло застоявшимся воздухом и холодной едой из доставки. Но на узкой консоли у зеркала, как насмешка, лежала та самая новая сумка, изящная клатч, вероятно, купленный по тому самому чеку. Рядом валялась бирка.
Я прошла в гостиную, ставшую проходной комнатой. Алина не предложила сесть. Она стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, в старых спортивных штанах и растянутой кофте.
— Ну? Говори. Ты добилась своего? Он чуть не умер, а ты торжествуешь?
Я поставила ее сумочку на табуретку.
— Я ни от чего не торжествую, Алина. Мне отвратительно. И от твоего вранья, и от того, во что ты превратила Кирилла, и от того, как использовала нашу дружбу.
— Использовала? — она фыркнула, но в ее голосе не было прежней уверенности, лишь злоба. — Я делилась с тобой жизнью! Ты была единственным человеком, который меня понимал! А оказалось, ты просто бухгалтер, который ведет учет каждой копейке!
— Не каждой копейке, — холодно возразила я. — А ста пятидесяти тысячам рублей. Это не копейки. И не говоря уже о вчерашнем ужине. Ты что, действительно думала, что я буду молча платить за твой «праздник жизни», пока твой муж думает, что ты гений финансов?
Ее лицо исказилось.
— Он ничего не понимает! Он живет в своем убогом мирке! Он не знает, что такое стиль, что такое качество! Я пыталась подтянуть его, подтянуть наш уровень! А для этого нужны деньги!
— И ты брала их у меня. Под ложными предлогами. На лечение матери. На курсы. — я медленно вынула из своей сумки конверт и достала расписки. — Это что, тоже для «уровня»? Это ложь, Алина. Голая, циничная ложь.
Она увидела листы в моих руках и сделала резкое движение вперед, как будто хотела выхватить.
— Отдай! Это мое! Ты не имеешь права!
— Имею, — я отступила на шаг, убирая бумаги за спину. — Это документы, подтверждающие долг. Твой долг. И долг Кирилла, чью подпись ты, похоже, тоже подделала на чем-то, или ввела в заблуждение.
— Он сам подписывал! Он все знал! — выкрикнула она, но это прозвучало фальшиво, искаженно.
— Он не знал. Он звонил мне из больницы. Он в шоке. Он умолял не подавать в суд.
Слово «суд» повисло в воздухе густым, тяжелым облаком. Алина замерла, ее глаза округлились от настоящего, животного страха.
— Суд? Ты… ты что, серьезно? Из-за каких-то денег? Из-за дружбы? Ты хочешь меня уничтожить?
— Я хочу вернуть свои деньги, — сказала я четко, отчеканивая каждое слово. — Все. Шестьдесят тысяч за ужин. И сто пятьдесят по этим распискам. Итого двести десять тысяч рублей.
Она засмеялась, резко и истерично.
— С ума сошла! У меня таких денег нет!
— Тогда продавай, — мой взгляд скользнул по комнате, остановившись на клатче в прихожей. — Продавай свои «инвестиции в уровень». Сумки. Украшения. Платья. У тебя, я уверена, всего много. Или займи у своих новых богатых подруг, перед которыми ты, наверное, тоже играешь обиженную принцессу.
— Ты гадина… — прошипела она. — Ты просто завидуешь! Завидуешь, что у меня есть вкус, что я могу себе позволить красиво выглядеть, а ты вечно в своих серых костюмах!
Этот детский, нелепый выпад не вызвал во мне ничего, кроме усталости.
— Мне нечего тебе завидовать, Алина. У меня есть честно заработанные деньги, чистая совесть и, надеюсь, после сегодняшнего дня, шанс на спокойный сон. У тебя — куча долгов, муж в больнице из-за твоего вранья и вот это, — я указала на беспорядок в комнате и на блестящий клатч. — Фасад. Трещины в котором уже не скрыть.
Я положила расписки обратно в конверт и сунула его в сумку.
— У тебя есть неделя. С понедельника отсчет. Двести десять тысяч. Если через неделю на моем счету не будет хотя бы половины, а также четкого графика возврата остального, я обращаюсь к юристу. А потом, возможно, и к вашим общим знакомым. Чтобы они знали, на какие «премии» и «подарки» ты действительно живешь.
Я повернулась и пошла к выходу. Она не двигалась, парализованная. Но когда я уже взялась за ручку двери, ее голос догнал меня, тихий и вдруг страшно потерянный:
— А наша дружба? Это все ничего не стоило?
Я обернулась и посмотрела на нее — на эту испуганную, запутавшуюся в своей паутине женщину в грязных спортивных штанах.
— Дружба, Алина, закончилась в тот момент, когда ты в первый раз решила, что моя помощь — это не поддержка, а твой неиссякаемый ресурс. Ты не брала в долг у подруги. Ты воровала у наивной дуры. А с ворами я не дружу.
Я вышла на лестничную площадку, плотно закрыв за собой дверь. Из-за нее не донеслось ни звука. Тишина была полной, будто за той дверью не осталось никого живого.
Спускаясь по лестнице, я чувствовала не облегчение, а пустоту. Глубокая, выскобленная до дна пустота. Было ясно, что денег она не найдет. Не захочет искать. Значит, впереди был суд. Публичность. Грязь. И окончательное, бесповоротное уничтожение всего, что когда-то казалось таким прочным.
Но другого выхода не было. Потому что молчание и прощение — это то, что ее породило. А я больше не хотела быть соучастницей в создании этого монстра.
Тишина после ультиматума длилась ровно четыре дня. На пятый, рано утром, раздался звонок в домофон. Голос в трубке был тихим, усталым, но твердым:
— Это Кирилл. Можно подняться? Я один.
Я впустила его. Он стоял на пороге, и я едва узнала в этом человеке того самого Кирилла, который сидел напротив меня в ресторане неделю назад. Он как будто сжался, осунулся. В руках он держал недорогую спортивную сумку, набитую чем-то до отказа. Его лицо было бледным, но взгляд, избегающий прямого контакта, казался более осознанным, не таким потерянным.
— Заходи, — сказала я, отступая в прихожую.
Он промямлил «спасибо» и, сняв потрепанные кроссовки, прошел в гостиную, но не сел, словно не чувствовал себя вправе.
— Я выписался. Вчера. Сказали, нужно исключить стрессы. — он горько усмехнулся. — Как будто это возможно.
— Как ты себя чувствуешь?
— Как развалюха после ДТП. Но живой. Спасибо, что тогда… скорую вызвали.
Он помолчал, вертя в руках шнурок от своей сумки.
— Я принес… кое-что. Не деньги. Их у меня, конечно, нет. Но это… это может покрыть часть.
Он расстегнул молнию сумки. Оттуда, аккуратно сложенные, он стал вынимать вещи. Не ее вещи. Его. Комплект профессиональных немецких инструментов в кейсе — он когда-то мечтал стать автослесарем, но пошел в менеджеры. Дорогую цифровую ультрабук, с которым работал. Даже свою коллекцию виниловых пластинок, аккуратно упакованную в картонные папки.
— Кирилл, что ты делаешь? — я смотрела на этот грустный «выкуп», и сердце сжалось.
— Продам. Инструменты… жалко, но они дорогие. Ноутбук почти новый. Пластинки… коллекционеры дадут тысяч тридцать, наверное. Это… это капля, я знаю. Но я начал уже. Договорился о продаже моих часов, наручных, подарочных. Получу завтра.
Он говорил методично, без эмоций, как бухгалтер, ведущий учет последнего имущества.
— Подожди, — я опустилась на диван, жестом приглашая его сесть в кресло напротив. — Это же все твое. Твое личное. Ты не брал у меня денег.
— Но я поручился. Моя подпись стоит. И я… я жил в этом. Пользовался машиной, которую она купила на твои деньги. Я непреднамеренный соучастник. Я обязан.
В его словах была не вина, а ответственность. Это было ново и странно.
— А Алина? Она знает, что ты здесь? И что ты везешь сдавать свои вещи?
Его лицо снова исказила гримаса боли, но уже не физической.
— Нет. Она… она не в себе. Сначала была истерика, потом тишина, теперь… она строит новые планы. Говорит, что ты нас шантажируешь, что нужно собрать компромат на тебя, найти какие-то старые грехи. Пишет длинные посты в соцсетях, но не публикует, показывает мне. «Посмотри, — говорит, — как я ее уничтожу, если она пикнет». — он закрыл глаза. — Я не могу там находиться. Я снял комнату. Временнo. У друга.
Вот оно. Трещина стала разломом. Он не просто выписался из больницы — он бежал.
— И что ты собираешься делать?
— Я не знаю, — честно признался он. — Но я не позволю тебе подавать в суд. Вернее, позволю… но не на нее одну. И на меня. Я буду соответчиком. Я так решил.
Этот поворот я не ожидала. Он не просил пощады. Он принимал удар на себя.
— Это глупо, Кирилл. Суд взыщет с того, с кого проще взыскать. С тебя, раз у тебя есть официальная работа. А она, как я понимаю, давно уже не работает нигде официально?
— Да. «Фрилансит». — он выдохнул. — Поэтому и буду соответчиком. Может, это заставит ее наконец понять, что игра кончилась. Что ее фантазии теперь имеют цену для нас обоих. А если нет… — он впервые посмотрел на меня прямо. — Тогда, может, хоть я отдам тебе долг. Чистыми. Без ее участия.
В его глазах была решимость обреченного. Он готов был разорить себя, чтобы заплатить по ее счетам. Не из чувства вины, а из последнего, отчаянного чувства долга — и как поручителя, и как мужа, который не смог ничего разглядеть.
— Я не хочу разорять тебя, — тихо сказала я. — Я хочу справедливости. И чтобы это никогда не повторилось.
— Со мной — не повторится. Я больше не дам ей ни копейки. Но старый долг… он висит на мне. Моей подписью. Я не могу это просто стереть.
Мы сидели в тягостном молчании. Он смотрел в пол, я — на его жалкую сумку с пожитками, которые он готов был обменять на частичку морального спокойствия.
— Забери свои вещи, — наконец сказала я. — Не продавай инструменты. Это твоя профессия, твоя страховка. Часы и ноутбук… ладно, если это для тебя принципиально. Но не все. Ты останешься ни с чем.
— Я уже ни с чем, — просто сказал он.
В этот момент в его кармане зажужжал телефон. Он вздрогнул, как от удара током. Вынул, посмотрел на экран и побледнел еще больше.
— Она. — он показал мне экран. Там горело имя «Алина» и ее улыбающаяся аватарка, сделанная в счастливые времена. — Она отследила меня. По геолокации. Она всегда это делала.
Звонок прекратился. Сразу пришло сообщение. Кирилл, руки дрожали, открыл его. Он не стал скрывать, повернул экран ко мне.
На экране был скриншот. Скриншот его страницы в соцсети, где в графе «семейное положение» всё еще стояло «женат». Рядом с ним была нарисована большая красная стрелка, а под ней текст: «Так-так. Убежал? К ней? Думаешь, она тебе поможет? Она тебя сожрет, как и меня. Вернись. Или я приеду сама. И устрою такое шоу, что всем мало не покажется. ВСЕМ.».
— Она здесь, — прошептал Кирилл, и в его голосе был первобытный страх. — Она где-то рядом. Она не шутит.
Как будто в ответ на его слова, с улицы донесся резкий, длинный гудок автомобиля. Один, два, три раза. Сигналил кто-то конкретно, настойчиво, под наши окна.
Я подошла к окну и осторожно раздвинула штору. Внизу, на парковке, стояла их подержанная иномарка. Алина сидела за рулем, и ее лицо, искаженное гримасой гнева, было обращено прямо на мои окна. Она видела меня. Она медленно, демонстративно подняла телефон и приложила его к уху.
Мой телефон в спальне зазвонил.
Театр заканчивался. Начиналась война на поражение, и первая атака была уже здесь, под моими окнами. Кирилл стоял посреди комнаты, беспомощный и бледный, зажатый между двух огней — долга передо мной и террора со стороны жены.
А телефон звонил и звонил, настойчиво, разрывая тишину последнего прибежища.
Звонок телефона резал тишину, как сирена воздушной тревоги. Я не двинулась с места, глядя в окно на ее искаженное лицо за стеклом автомобиля. Кирилл замер, словно окаменев. Пять гудков… шесть… звонок прекратился. В тот же миг машина внизу дала еще один пронзительный, затяжной гудок.
— Она не войдет, — тихо сказал Кирилл, больше убеждая себя. — Она боится… публичного скандала на твоей территории. Она хочет выманить меня. Или тебя.
В его голосе звучала не надежда, а знание, выстраданное за годы жизни с ней. Тактика партизанской войны: спровоцировать, заставить противника выйти на открытое пространство, где можно разыграть спектакль для воображаемой публики.
Мой телефон завибрировал, сигнализируя о голосовом сообщении. Я медленно, через силу, прошла в спальню и взяла аппарат. Палец завис над иконкой. Я понимала, что слушая это, я играю по ее правилам, даю ей аудиторию. Но не знать, что она задумала, было страшнее.
Я нажала на воспроизведение и включила громкую связь, чтобы слышно было и Кириллу в гостиной.
Первые секунды — лишь тяжелое, хриплое дыхание. Потом ее голос, сдавленный, полный театральных слез и яда:
— Ну что, созрели там? Устроили совещание, как лучше добить мою семью? Кирилл, я тебя вижу в окне. Ты как мальчишка за юбку спрятался? Выходи. Немедленно. Или я сейчас позвоню твоей матери и расскажу, как ее сынок, пока жена в больнице за ним ухаживает, сбежал к своей… спонсорше. Наверное, давно уже спонсорше, да? И все эти деньги… может, это не долги, а оплата твоих «услуг»? Красивая версия, правда? Выйди. Сейчас.
Сообщение оборвалось. В комнате стало тихо. Кирилл стоял, прислонившись лбом к косяку двери в гостиную. Плечи его тряслись — не от страха, а от унижения и беспомощной ярости.
— Видишь? — выдохнул он, не отрывая лба от дерева. — Это ее метод. Ничего нового. Если фактов нет — она создаст альтернативную реальность. Грязную, липкую, в которую удобно верить. И она начнет это раскидывать. Маме. Моим коллегам. Твоим знакомым. Она не остановится.
Я смотрела на него, на этого сломленного, но пытающегося сохранить остатки достоинства человека, и чувствовала, как последние следы сомнения испаряются. Сожаление — да. Жалость — да. Но сомнений в правильности выбранного пути больше не было.
— Так, — сказала я, и мой собственный голос прозвучал странно спокойно в моих ушах. — Значит, война на два фронта. За долги и за репутацию. Ладно.
Я подошла к окну, широко распахнула створку. Холодный воздух ворвался в комнату. Алина в машине внизу вздрогнула и устремила на меня взгляд, полный ненавистного ожидания. Я подняла руку и поманила ее пальцем: «Поднимайся». Потом указала на подъезд и отчетливо, по губам, произнесла: «Или уезжай». Я дала ей выбор. Выйти на ее же территорию — шумный публичный скандал у машины — я не собиралась.
Она замерла, колеблясь. Ее план давал сбой. Я не побежала в панике, не стала кричать из окна. Я холодно приглашала ее в свою крепость. Через секунду ее дверь распахнулась, и она выскочила из машины, громко хлопнув дверью. Она была без пальто, в той же домашней кофте, но на лице уже был наспех нанесен макияж — броня для битвы.
— Она идет, — сказала я Кириллу, закрывая окно. — Собирайся. Твоя сумка.
— Я никуда не пойду с ней, — пробормотал он, но в его тоне была нерешительность.
— Не пойдешь. Но сумку держи наготове. Если будет пытаться тащить тебя силой — это уже статья. Будем фиксировать.
Звонок в дверь прозвучал резко и настойчиво, долгими сериями. Я глубоко вдохнула, расправила плечи и пошла открывать. Я оставила цепочку застегнутой.
В щели она предстала разъяренной фурией. Глаза горели, губы подрагивали.
— Открой! Немедленно! Я за своим мужем!
— Твой муж — взрослый человек. Он может сам решить, где ему находиться, — спокойно ответила я. — Зайти можешь. Только чтобы говорить. Один крик, оскорбления — и я вызываю полицию за нарушение общественного порядка и угрозы. Я предупредила.
Я закрыла дверь, щелкнула цепочкой и отступила, давая ей войти. Она ворвалась в прихожую, как ураган, тут же заметив Кирилла.
— Ну что, милый, нагулялся? Пора домой! Собирай свои пожитки и поехали! — ее голос был пронзительным, металлическим.
Кирилл не двинулся с места.
— Я не поеду, Алина. Я снимаю комнату. Мне нужно… время.
— Время? — она засмеялась истерично. — Время на что? На то, чтобы с ней вдвоем решить, как развести меня на еще большие деньги? Ты что, совсем дурак? Она тебя использует!
— Меня использовала ты, — тихо, но отчетливо сказал он. — Годами. И не только меня.
Она замерла, словно он ударил ее по лицу. Потом ее взгляд переметнулся на меня.
— Это ты ему в голову эту чушь вбила! Отлично сработано! Развела нас, как лохов! Ну конечно, одинокой и никому не нужной стареющей дуре только и остается, что чужие семьи рушить!
Я не стала отвечать на провокацию. Я прислонилась к стене, скрестив руки, и наблюдала. Мой покой, казалось, злил ее больше, чем крик.
— Алина, — сказала я, когда она выдохлась. — Твой ультиматум не сработал. Ни деньги за ужин, ни по распискам ты не вернула. Сегодня последний день недели, которую я тебе дала. Что я должна понять из твоего сегодняшнего визита? Что ты привезла деньги? Или что ты готова обсуждать график возврата?
Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, воздух потрескивал.
— Я не отдам тебе ни копейки. Ты все придумала! Эти расписки… они под давлением! Ты воспользовалась моей трудной ситуацией!
— Их три, — холодно напомнила я. — И подписаны в разное время. Твоей рукой. И одна — рукой твоего мужа. В суде твои «трудные ситуации» будут выглядеть как систематическое мошенничество.
Слово «мошенничество» обожгло ее. Она сделала шаг назад.
— Ты… ты смеешь… Я тебя засужу за клевету!
— Пожалуйста, — я пожала плечами. — Давай засудим друг друга. Мне интересно, что скажет суд, когда увидит эти расписки, выписки из моих счетов о переводе тебе денег и, возможно, свидетельские показания Кирилла о том, на что эти деньги, по твоим словам, тратились.
Я посмотрела на Кирилла. Он кивнул, почти невидимо. Это было главное. Он давал понять, что готов выступить против нее. Это был перелом.
Алина увидела этот кивок. Она посмотрела на мужа, и в ее глазах что-то надломилось. Не раскаяние. Нет. Это было осознание того, что последний рычаг влияния, последний союзник, перешел в другой лагерь. Ее ресурсы — ложь, манипуляции, шантаж — здесь, против нашего молчаливого, солидарного сопротивления, теряли силу.
— Предатели… — прошипела она, и в ее голосе вдруг послышались настоящие, неконтролируемые слезы. — Вы оба… оба против меня. Хорошо. Хорошо! Раздерите меня на части, как стервятники! Но я… я вам еще покажу. Вы еще пожалеете.
Она резко развернулась, дернула дверь и выбежала на лестницу. Мы слышали, как ее быстрые, спотыкающиеся шаги затихли внизу. Через минуту под окнами взревел мотор, и машина с визгом шин рванула с места.
В квартире воцарилась гробовая тишина. Кирилл медленно опустился на табурет в прихожей и опустил голову на руки.
— Все, — прошептал он. — Теперь она пойдет в тотальную атаку. На всех фронтах.
Я подошла к окну. Улица была пуста.
— Пусть идет, — сказала я, и в моем голосе не было фальши только усталая решимость. — У нас есть факты. У нее — только грязь. И знаешь, что самое главное?
Он поднял на меня глаза.
— Самое главное, — сказала я, глядя туда, где исчезла ее машина, — что теперь у нее есть достойный противник. Не одна жертва. А два человека, которые знают всю правду. И которым больше нечего терять в отношениях с ней. Завтра я иду к юристу. А тебе… тебе нужно официально разделить с ней счета и подготовиться. Война, как ты и сказал, только началась. Но мы только что выиграли первую разведку боем.
Консультация у юриста, Евгении Александровны, длилась чуть больше часа. Ее кабинет в небольшой, но респектабельной конторе пахло кофе и старыми книгами. Я выложила перед ней на стол кремовый конверт, копии банковских выписок с переводами и коротко, без эмоций, изложила суть дела.
Евгения Александровна, женщина лет пятидесяти с внимательным, усталым взглядом, слушала молча, лишь изредка переспрашивая даты и уточняя детали. Она просмотрела расписки, аккуратно разложив их на зеленом сукне.
— С точки зрения права — всё достаточно прозрачно, — сказала она наконец, снимая очки. — Расписки составлены с указанием сторон, сумм, дат, подписей. Прямые доказательства займа. Даже эта, с подписью мужа как поручителя, имеет силу. Банковские выписки подтверждают факт передачи денег. Основания для взыскания есть. Иск будем подавать к обоим: к заемщице и к поручителю. Мировой суд.
— А если он… поручитель, не хочет взыскания на себя? Хочет платить сам? — осторожно спросила я, вспоминая решимость Кирилла.
Юрист посмотрела на меня с легким удивлением.
— Его желание не отменяет солидарной ответственности. Но если он готов сотрудничать и начать выплачивать добровольно еще до суда, это будет сильным аргументом в вашу пользу и может ускорить процесс. Суд увидит, что одна из сторон признает долг и готова его погашать. Это снимет все возможные споры о подлинности документов.
Она сделала паузу и сложила руки на столе.
— Но я должна вас предупредить. Как только мы подадим иск, ответчики получат копии. И если ваш поручитель действительно решит платить, а заемщица — нет, это может спровоцировать… очень острую реакцию со стороны последней. Вы к этому готовы? Угрозы, попытки давления, клевета — в практике подобных семейно-денежных конфликтов это обычное дело.
— Угрозы уже были, — сухо призналась я. — И клевета тоже, пока в частном порядке.
— Тогда фиксируйте всё, — деловито сказала Евгения Александровна. — Смс, сообщения в мессенджерах, записи телефонных разговоров, если есть, свидетельские показания, если угрозы высказывались публично. Это может понадобиться для отдельного заявления или как доказательство недобросовестности ответчика. Теперь о сроках и расходах…
Когда я вышла из ее кабинета, у меня в сумке лежали два конверта. В одном — заверенные копии всех документов для меня. В другом — такие же копии и проект искового заявления для передачи Кириллу. Юрист настояла: «Пусть он увидит всё в официальной форме. Это отрезвляет и помогает принять окончательное решение».
Я отправила Кириллу короткое сообщение: «Встретимся? Есть бумаги от юриста. Нужно обсудить». Он ответил почти мгновенно: «Да. Только не у тебя. Кафе на Ленина, 30. Через час».
Он уже сидел за столиком в углу заведеньица с видом на улицу, когда я вошла. Перед ним стоял недопитый стакан воды. Он выглядел немного собраннее, но тень в глазах никуда не делась.
— Как встретил? — спросила я, садясь и заказывая у официантки чай.
— На нейтральной территории? Отлично. Спасибо.
Я молча достала из сумки второй конверт и протянула ему. Он взял его, словно это была граната без чеки, и медленно вынул содержимое. Читал он долго, вчитываясь в каждую строчку. Его лицо стало совершенно непроницаемым. Когда он дошел до проекта искового заявления, где он фигурировал как соответчик, его пальцы слегка сжали бумагу, помяв край.
— Так… официально, — наконец произнес он, откладывая листы. — Даже страшно как-то становится. Когда это просто в воздухе висит — одно дело. А когда вот так, на бумаге с печатями…
— Евгения Александровна, юрист, говорит, у нас сильная позиция. Но нужна твоя окончательная позиция. Если ты готов платить добровольно, это сильно поможет.
— Я готов, — он кивнул без колебаний. — Я уже договорился о продаже часов и ноутбука. Деньги будут завтра. Это около семидесяти. Первый транш. Я… я поговорю на работе о подработке. Смогу отдавать по пятнадцать-двадцать в месяц. Это медленно, но…
— Это честно, — перебила я. — И это много для меня значит.
Он тяжело вздохнул.
— А что с ней? Она получит эти бумаги?
— Да. После подачи иска. Юрист говорит, это может вызвать взрыв.
— Он уже происходит, — мрачно усмехнулся Кирилл. — Она звонила моей матери. Рассказала, что я связался с аферисткой, которая хочет развести нас на деньги, и что ты, цитата, «одержима мной» и мщу ей, Алине, за нашу прошлую близость. Мама в полуобмороке. Пришлось час всё объяснять. К счастью, мама у меня человек трезвый, поверила мне. Но осадок…
Пока он говорил, мой телефон на столе тихо завибрировал. Не звонок. Одно за другим стали приходить уведомления из мессенджера. От общих знакомых. Сначала от Лены, с которой мы вместе учились в институте: «Привет, что у тебя там происходит? Алина какое-то голосовое разослала, чуть ли не рыдает, говорит, ты ее уничтожаешь…». Потом от старого коллеги Максима: «Ты в порядке? Мне тут странное сообщение намекает на какие-то твои нечистые делишки с мужем подруги…».
Атака началась. Как и предупреждал Кирилл, — тотальная, на всех фронтах.
Я показала экран Кириллу. Он сжал губы.
— Я думал, у нее займет больше времени. Значит, она уже в отчаянии. Решила опозорить нас публично, пока мы не опозорили ее в суде.
Мой телефон снова ожил. На этот раз зазвонил. Незнакомый номер. Я подняла трубку.
— Алло?
— Здравствуйте, это Иван Петрович, — произнес озабоченный мужской голос. — Я… сосед Алины и Кирилла, мы с вами говорили, когда у Кирилла приступ случился. Извините за беспокойство, но тут у нас… скандал. Алина в квартире одну осталась, кричит на кого-то по телефону, вещи швыряет. Стенку на меня соседнюю слышно. Орет, что «всем покажет», «всех поссадит». Я волнуюсь. Может, ей помощь какая нужна? Или… полицию вызывать, а то мало ли.
Я закрыла глаза. Ее мир рушился, и она, словно раненый зверь, крушила всё вокруг, пытаясь утащить за собой в пропасть как можно больше.
— Иван Петрович, спасибо, что позвонили. Если будет угроза ее безопасности или услышите что-то совсем уж страшное — вызывайте полицию, конечно. Больше мы ничего сделать не можем.
Я положила телефон. Кирилл смотрел на меня вопросительно.
— Сосед. У нее истерика. Угрожает «всем».
— Значит, пора действовать, — тихо сказал Кирилл. Он взял со стола конверт с юридическими бумагами. — Я подпишу всё, что нужно у юриста. И завтра же внесу первые деньги. А потом… потом я встречусь с ней. Отдам ей ее экземпляр иска лично в руки. Пусть смотрит. Может, вид официальной бумаги охладит ее пыл лучше любых слов.
— Ты уверен? Она может… она может наброситься.
— Пусть пробует, — в его голосе впервые прозвучала не робость, а холодная, стальная твердость. — У меня тоже есть кое-какие голосовые сообщения. И скриншоты с угрозами. И свидетель — сосед. Если она хочет войны по всем правилам, мы будем воевать по всем правилам. Но первым шагом будет не крик, а вот это.
Он ткнул пальцем в плотную бумагу искового заявления.
В этот момент на его телефоне высветилось новое сообщение. Он посмотрел и побледнел.
— Она пишет. «Последний шанс. Вернись сегодня, и я все улажу с этой стервой. Откажемся от долгов, скажем, что она сама на тебя клеит. Не вернешь — завтра твои коллеги и начальник узнают, что ты не только должник, но и изменник, живущий на содержании у любовницы».
Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было страха. Только усталое презрение.
— Видишь? Ничего нового. Тот же шантаж. Только ставки выше.
Он положил телефон экраном вниз.
— Я не вернусь. И коллегам… что ж, придется объяснять. С документами на руках. Это будет унизительно, но… справедливо. Пора заканчивать этот цирк.
Я отпила чай, который уже остыл. Горький, терпкий. Таким был и вкус этой победы. Не сладкий, а горький. Но это была победа не над человеком — над системой лжи, в которой мы все были заложниками.
— Значит, завтра, — сказала я. — Ты — к ней с бумагами и первым взносом. Я — подаю иск в суд. И начинаем собирать пазл нашей с тобой репутации по кусочкам. Один крик, одна угроза, один лживый пост в соцсетях за раз.
Он кивнул.
— Да. Завтра.
Мы сидели в молчании, каждый со своей тяжестью. Но впервые эта тяжесть не тянула вниз, в трясину взаимных обвинений. Она была твердой, как камень под ногами. Основанием, от которого можно было оттолкнуться, чтобы сделать следующий шаг. Пусть он вел через суд, через скандал, через грязь. Но он вел вперед. И это было главное.