Сообщение «Жива» повисло в эфире, как одинокий выстрел. Три точки «Андрей печатает…» мигали вечность. Моё сердце колотилось где-то в горле, а пальцы онемели. Я совершила идиотский, непоправимый поступок. Сейчас он напишет что-то ужасное, поймёт обман, потребует объяснений… или позвонит.
Виброотклик. Новое сообщение.
«Слава Богу. Слава Богу, Лер. Где ты? Как ты?»
Он не сомневался. Ни на секунду. Его надежда была настолько слепой и всепоглощающей, что она проглотила мой однословный ответ без тени скепсиса. Эта слепая весть обожгла меня чувством стыда, но где-то глубоко внутри — и странным, тёплым удовлетворением. Я принесла облегчение. Я, Алёна, неудачница-дизайнер, на секунду стала ангелом-хранителем для незнакомого человека.
Мне нужно было немедленно прекратить это безумие. Написать: «Извините, я не Лера, я нашла телефон». Но как это сделать после моего первого сообщения? Это будет как вылить ушат ледяной воды на человека, который только что оттаял. И ещё голос внутри шептал: «А что, если подождать? Что, если это — знак? Ты нашла этот телефон не просто так…»
Глупость. Полная глупость. Но я снова поддалась ей.
«Я не могу сказать. Мне нужно время», — отправила я. Расплывчато, безопасно. Так могла бы ответить и настоящая Лера, не готовая к диалогу.
Его ответ пришёл мгновенно:
«Всё, что угодно. Сколько угодно времени. Просто дай знать, что ты в порядке. Каждый день. Одно слово. Пожалуйста».
«Одно слово». Это стало нашей странной договорённостью. Я превратилась в куратора чужого душевного покоя. Каждое утро я писала с того телефона: «Норм». Иногда: «Жива». Он отвечал благодарностями, рассказами о своем дне, воспоминаниями. Он не давил. Он был… благодарным. И в этой благодарности была такая горечь, что мне становилось не по себе.
Через его сообщения я начала собирать пазл их жизни. Они вместе пять лет. Жили в новостройке на окраине. Ссорились из-за мелочей. Последняя, роковая ссора, случилась из-за его ревности. Он признавал это: «Я был дураком. Я не доверял тебе. Я заглядывал в твой телефон. Я выгнал тебя тогда, думая, что ты… что у тебя кто-то есть. А ты просто ушла. И не вернулась».
Он описывал её: любила ромашковый чай, терпеть не могла фильмы ужасов, плакала над рекламой про щенков, боялась высоты. Каждая деталь делала призрачную Леру реальнее. Я начала чувствовать её, эту незнакомку. И в каком-то извращённом смысле — сопереживать ему, Андрею. Заблудшему, раскаявшемуся, одинокому.
Но одна деталь не давала покоя. В его рассказах не было ни одного общего друга, который бы искал Леру вместе с ним. Ни родственников. Как будто их мир состоял только из них двоих. Я однажды осторожно спросила: «А моя сестра? Катя?»
Ответ пришёл с задержкой: «Она злится на меня. Говорит, что я во всём виноват. Не хочет говорить о тебе».
Странно. Если моя сестра пропала, даже если я виню её мужа, я бы рвала на себе волосы, чтобы найти её. Я бы использовала любую возможность, любой контакт.
Мне стало страшно. Не за себя — за Леру. Что, если она не просто ушла? Что, если с ней что-то случилось? И Андрей… его раскаяние было таким ярким, таким навязчивым.
Я решила сама найти следы Леры. Настоящей. Взяв старый телефон, я попыталась войти в соцсети через сохранённые пароли. Успех ждал только в одном — в «ВКонтакте». Аккаунт был заброшен. Последний пост — год назад, за день до того последнего плачущего селфи в кафе. Ничего особенного: «Всё когда-нибудь заканчивается. И это — тоже». Под постом два комментария от подруг: «Лер, что случилось?», «Дружище, ты где?» Больше активности не было. Она исчезла из цифрового пространства так же чисто, как из жизни Андрея.
Я пролистала список друзей. Катя, сестра, была там. Её профиль был закрыт. Фото — строгая женщина с умными, усталыми глазами. Я, замирая от собственной наглости, написала ей с аккаунта Леры: «Кать, привет. Это я».
Ответа не было сутки. Двое. Я уже решила, что она не заходит в сеть. А на третью ночь пришло уведомление. Катя прочитала сообщение. И не ответила. Вообще. Ни слова.
Ледяная волна пробежала по спине. Почему сестра игнорирует сообщение от пропавшей сестры? Даже если думает, что это взлом — она должна была что-то написать! Наорать, спросить, кто это, потребовать доказательств. Молчание было хуже крика. Оно говорило о страхе. Или о знании, которое делает ответ бессмысленным.
Мой «роман» с Андреем продолжался. Он с каждой неделей становился доверчивее, откровеннее. Он присылал фото их дома: «Я купил новые шторы, ты говорила, что эти темные». Он рассказывал о работе, о скучных совещаниях. Он создавал иллюзию, что Лера вот-вот вернётся. И я, сидя в своей квартире с чашкой холодного кофе, поддерживала эту иллюзию. Я была его сиделкой в цифровой палате для душевнобольных. И сама начинала в этой роли тонуть.
Роковой стала его новая просьба. Через три недели наших «отношений».
«Лер. Я не могу больше так. Я не прошу вернуться сейчас. Но дай мне голос. Один звонок. Пять минут. Я должен услышать, что с тобой всё в порядке. Пожалуйста».
Звонок. Голос. Это был уровень обмана, к которому я не была готова. Он сразу поймает фальшь в голосе, тембре, интонациях. Я не актриса. Я лгунья-любитель, зашедшая слишком далеко.
Я написала: «Нет. Не сейчас».
«Тогда, когда? Я сойду с ума».
«Не знаю».
«Ты всё ещё злишься на меня? Ненавидишь?»
Я смотрела на этот вопрос. Что бы чувствовала Лера? Девушка, которую выгнали из дома из-за беспочвенной ревности. Которая пропала на год. Которая, возможно, боится. Она бы ненавидела? Или боялась? Или… скучала?
В отчаянии, пытаясь отвлечь его от идеи звонка, я написала первое, что пришло в голову. Что-то, что казалось безопасным и в духе его раскаяния:
«Мне нужно понять, могу ли я тебе снова доверять».
На той стороне снова замигали «три точки». Шли минуты. Наконец, ответ:
«Я сделаю всё. Всё, что угодно. Назови что-нибудь».
И тогда меня осенило. Безумная, опасная, но логичная в рамках этой безумной игры мысль.
«Докажи, что изменился. Найди меня. Не через полицию. Сам. Если ты действительно хочешь всё исправить — найди меня сам».
Я отправила это и зажмурилась. Это был гениальный, с точки зрения игры, ход. Это переводило фокус со «звонка» на «поиск», который по определению был бесконечным. Он никогда не найдёт несуществующую Леру. А у меня появлялось алиби: я дала ему «шанс».
Ответ пришёл не сразу. Минуту. Пять. Десять.
«Хорошо», — наконец пришло сообщение. «Я найду тебя. И тогда ты мне поверишь».
В его тоне сквозил не вызов, а какая-то леденящая решимость. И в тот момент я впервые по-настоящему испугалась. Не за Леру. За себя. Потому что я только что бросила вызов незнакомому мужчине, о котором знала только то, что он патологически ревнив, одержим пропавшей женой и сейчас получил от неё (то есть от меня) зелёный свет на охоту. А я, дура, сидела в своей уютной квартире и думала, что управляю ситуацией.
Я положила телефон в дальний ящик комода. Но было поздно. Игра началась. И теперь в ней было два охотника: он — который искал Леру. И я — которая, сама того не ведая, только что подбросила ему первую ниточку. Себя.