Такси сигналило у ворот уже пять минут. Водитель, хмурый мужик на старой «Гранте», нервно курил, поглядывая на заколоченные окна моего дома. Он чуял неладное.
Я в последний раз оглянулась.
На крыльце был рассыпан мусор. Пакет с помоями, который «заботливо» перекинули через забор сегодня ночью.
Я бросила спортивную сумку в багажник.
— Поехали. Быстрее, пожалуйста.
На дорогу вышла соседка. Тетя Валя. Руки в боки, на ногах галоши, хотя на улице сухо, а на шее — золотая цепь толщиной с палец. Она сплюнула шелуху от семечек прямо под колеса такси.
— Что, москвичка? Кишка тонка оказалась? Не прижилась?
Я не ответила. Я села в машину и заблокировала двери. Руки дрожали так, что я не могла попасть в замок ремня безопасности.
Водитель дал по газам. В зеркале заднего вида удалялась моя мечта. Мой ад.
...
Всё начиналось с картинки в Пинтересте.
Я, наивная дура, продала студию в Мытищах. Мне казалось, я взломала систему. Зачем дышать смогом и толкаться в метро, если я веб-дизайнер?
Я купила дом. Добротный сруб, яблоневый сад, речка в ста метрах.
Первую неделю я летала. Я выдраила дом до блеска. Повесила льняные шторы. Поставила на веранде ротанговое кресло.Утром, кофе с видом на туман, днем, работа в тишине.
Я думала: «Вот она, настоящая Россия. Добрые, простые люди. Не то что эти московские акулы».
А потом пришла Валя.
Калитки у меня еще не было, только символический штакетник. Она зашла как к себе домой. Поднялась на веранду, не вытирая ног.
— Ну здорово, соседка.
Она осмотрела мой Макбук так, словно это была бомба. Пощупала ткань на моем кресле.
— Живут же люди. Ни хрена не делают, а деньги лопатой гребут.
Я улыбнулась. Я же хотела дружить. Я испекла шарлотку.
— Угощайтесь, Валентина Ивановна. Я работаю. Просто у меня офис здесь, в компьютере.
— Работа — это когда спина мокрая! — отрезала она, жуя мой пирог. — А это... баловство. Слушай, дай тыщу до получки. У меня Тонька рожает, а зять запил. Надо бы внучке на пеленки.
Я дала. Я подумала: «Надо налаживать контакты. Тысяча — не деньги».
Это была моя фатальная ошибка.
В деревне новости распространяются быстрее 5G. К вечеру все знали: приехала богатая дурочка, которую можно доить.
Через день явился Михалыч. Тот самый «запивший зять».
Он стоял у сарая и деловито осматривал штабеля досок, которые я купила для беседки.
— Слышь, соседка. Доски лежат, гниют. Тебе ж не надо? Я заберу на баню. Мне пол перестелить.
— Нет, мне надо. Я буду строить беседку.
Михалыч почесал живот под грязной майкой.
— Жалко, да? Ууу, куркули городские. Сами не живут и другим не дают. У нас тут так не принято. У нас делятся.
Ночью у меня с веранды пропал дорогой удлинитель и шуруповерт.
Я пошла к Вале.
— Валентина Ивановна, ваш зять забрал мой инструмент.
Валя вытаращила глаза.
— Ты чё, ошалела? Напраслину возводить на честных людей? Да мой Михалыч мухи не обидит! А ты, я смотрю, гнилая оказалась. Мы к ней со всей душой, а она ворами обзывается!
С этого дня началась война.
Меня начали выживать. пошагово. По-деревенски беспощадно.
Под моими окнами вдруг образовалась «народная тропа». Они специально ходили через мой участок к реке, хотя обходной путь занимал две минуты.
— Земля общая! — орала Валя, когда я пыталась их остановить. — Деды наши тут ходили! Ишь, барыня, заборы она ставить будет!
Я поставила забор. Сетку-рабицу.
На следующее утро сетка была порвана в трех местах. А на крыльце лежала дохлая крыса.
Я перестала выходить из дома. Продукты заказывала с доставкой из райцентра. Курьер боялся подъезжать к дому, потому что местные мужики смотрели на него волками.
По деревне поползли слухи.
«Наркоманка. Глаза в кучу, из дома не выходит».
«Шпионка. Сидит в интернете, Америке наши секреты продает».
«Проститутка. Мужика нет, внушительный, по скайпу срам показывает».
Они ненавидели меня не за то, что я плохая. А за то, что я не такая. Я не пью с ними. Я не жалуюсь на жизнь. У меня в доме чисто. Я — живое напоминание, что можно жить иначе. И это их бесило до зубовного скрежета.
А потом случилась «Ночь длинных ножей».
Была пятница. У соседей гуляли. Музыка орала так, что у меня вибрировали стекла. «Владимирский централ» вперемешку с матом.
Около полуночи в мое окно постучали. Не в дверь — в окно.
Я выключила свет. Сердце ухнуло куда-то в желудок.
— Открывай, краля! Разговор есть!
Голоса были пьяные. Агрессивные. Трое или четверо.
Я забилась в угол между диваном и стеной. Сжала в руке телефон. Связь — одна палочка. «Е» вместо LTE.
— Слышь, мы знаем, ты там! Выходи, знакомиться будем! Чё ты как неродная? Проставиться надо за приезд!
Удар в дверь. Хлипкий деревянный косяк хрустнул.
— Не ломай, ща окно выставим... — прохрипел голос Михалыча.
Я набрала «112».
— Полиция, слушаю.
— Помогите! Деревня Крюково, дом 5. Вламываются пьяные соседи!
— Девушка, — голос диспетчера был усталым. — У нас один наряд на три района. Ждите. Освободятся — приедут. Запритесь и не провоцируйте.
Не провоцируйте.
Они ломились ко мне полчаса. Я слышала, как они обсуждают мой ноутбук («Толкнем Семёну, ящик водки возьмем»). Я слышала, как они обсуждают меня. Грязно. Липко.
Я сидела в темноте, сжимая в руке кухонный топорик для мяса. Я понимала: если они зайдут, я ударю. И меня посадят. Потому что здесь свои законы. Они скажут, что зашли соли попросить, а сумасшедшая москвичка на кинулась на них с топором.
Их спугнул случай. Где-то залаяла собака, кто-то крикнул, что участковый едет (хотя он не ехал). Они ушли, пообещав вернуться завтра и «разобраться с сукой».
Я не спала всю ночь.
Утром, едва рассвело, я вызвала такси из города за тройной тариф.
Вещи сгребала в панике. Ноутбук, документы, кот. Одежду пихала комом.
Новый итальянский диван остался. Стиральная машинка за сорок тысяч осталась. Дорогая плитка в ванной, которую я клеила сама, осталась.
Плевать. Жизнь дороже.
Такси выехало на трассу. Только тогда я разжала пальцы. Топорик для мяса так и лежал в сумке, завернутый в полотенце.
Я выставила дом на продажу за полцены. Звонков нет. Местные уже, наверное, растащили забор на дрова, а в моем доме устроили притон.
Я вернулась в съемную «однушку» на окраине Москвы. Тут шум, пыль и пробки.
Но тут есть железная дверь. Камеры в подъезде. И соседи, которым плевать, кто я и откуда у меня деньги.
В деревне хорошо, только если у тебя забор три метра, два алабая и ружье. Романтика кончилась. Я выбираю выжить.
Вопрос к читателям: я тряпка? Надо было остаться, писать заявления, судиться, ставить камеры? Или против стаи в одиночку не воюют?