В семье всё общее
Первая зарплата после декретного отпуска, лежала на кухонном столе, аккуратно сложенная в маленький конверт из грубой серой бумаги. Марина трогала его кончиками пальцев, чувствуя подушечками шероховатую фактуру. Тридцать три тысячи восемьсот рублей. Не царские деньги, особенно по нынешним временам, но для неё – целое состояние. Собственное. Заработанное. Она провела последний месяц, метаясь между курсами кройки и шитья и подработкой помощником в ателье, где платили черным налом за выполнение срочных и не самых приятных заказов – подшивать брюки, стачивать рваные швы на детских куртках, перелицовывать старые пальто, от которых пахло нафталином и чужой жизнью.
Она уже мысленно распределила эти деньги. Новые острые ножницы, о которых она мечтала, те, что «режут» ткань, а не мнут. Моток той шерстяной пряжи нежно-пепельного цвета, чтобы связать Аленке, дочке, шапочку на осень. И… она сгорала от стыда и волнения одновременно… коробочку дорогих конфет. Не для себя. Просто чтобы поставить на стол и сказать: «Это на мою первую зарплату». Знак. Ощущение того, что и она теперь вносит свою лепту.
Дверь захлопнулась – вернулся Сергей. Он повесил куртку, тяжело прошелся по коридору, пахнущий вечерней прохладой и усталостью.
Привет, — сказала Марина, и голос её прозвучал странно звонко.
Привет, — буркнул он, заглядывая в холодильник. — Суп есть?
Есть. Сейчас подогрею.
Она засуетилась у плиты, краем глаза наблюдая, как он садится за стол и замечает конверт.
А это что?
Зарплата, — выдохнула Марина, ставя перед ним тарелку. — Первая.
Сергей взял конверт, взвесил в руке, не раскрывая.
Маловато, — констатировал он. — Но сойдет. У нас в семье всё общее, помнишь?
Он сказал это спокойно, деловито, словно констатируя факт восхода солнца. Без жестокости, но и без тени сомнения. Так и есть. Он работает на стройке, приносит основное, платит за квартиру, за свет, за садик Аленке. Его слово – закон. Не потому что он тиран, а потому что так было всегда. У его родителей. У её родителей. «В семье всё общее» – это аксиома, не требующая доказательств.
Он вытащил из конверта деньги, пересчитал быстрыми, привычными к купюрам движениями, положил себе в карман джинсов.
Завтра отнесу на общий счет, — сказал он. — Или на еду пустим. Холодильник пустой.
Марина стояла, прислонившись спиной к раковине. Внутри всё сжалось в маленький, тугой и горький комок.Мне нужны ножницы для работы и моток пряжи.А еще я хотела купить коробку конфет,отметить мою первую заплату. Тихо сказала она.
Зачем на глупости тратить что за дурь.
Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Протестовать? С чего бы? Он прав. Всё общее. А её мелкие, личные хотелки – это эгоизм. Недостойное поведение жены и матери.
Спасибо за ужин, — Сергей доел суп, потрепал её по плечу. — Не кисни. Радуйся, что работу нашла. Будешь больше приносить – на шубу скопим.
Он улыбнулся, и в этой улыбке не было зла. Была уверенность в правильности мироустройства. Он пошел смотреть телевизор, оставив её наедине с пустым конвертом и тихим отчаянием.
Ночью Марина не спала. Лежала на спине и смотрела в потолок, по которому плясали отблески уличного фонаря. Чувство было не просто обидой. Это было чувство стирания. Будто её маленький, только-только проклюнувшийся самостоятельный мир без спроса взяли и аннексировали. «Всё общее». Значит, и её усилия общие, и её время общее, а её мечты? У мечты, выходит, нет прописки. Она не имеет права на существование.
Рядом посапывал Сергей, спокойный, уверенный в завтрашнем дне, в своем праве, в ней. И она вдруг с холодной ясностью поняла, что не сможет объяснить ему свою боль. Для него это будут капризы. Блажь. Он не поймет. Слова застрянут в пустоте между их мирами. Надо было что-то делать. Не скандалить. Что-то другое. Чтобы он почувствовал. Понял кожей, нутром.
И тогда, в три часа ночи, у Марины созрел план. Безумный, отчаянный и, как ей казалось, единственно возможный.
Утром Сергей, как обычно, собирался на работу. Он завтракал, говорил, что вечером будет поздно, нужно сдавать объект.
Ключи от гаража ты не брал? — вдруг спросила Марина беззаботным тоном, моя посуду.
Нет, а что?
Да так, показалось, что не на месте. Ладно, найдутся.
Он кивнул, поцеловал спящую Аленку и вышел, громко хлопнув дверью.
Как только стихли его шаги на лестнице, Марина преобразилась. Спокойствие как ветром сдуло. Она лихорадочно оделась, завернула в одеяло полусонную Аленку, вышла из квартиры и почти бегом бросилась в гаражный кооператив, находившийся в двух кварталах от дома.
Гараж был священной коровой Сергея, его личным пространством, его царством. Там жил его «муравей», старенький, но ухоженный внедорожник, предмет нежной любви и постоянных вложений. Там на стеллажах в идеальном порядке лежали инструменты, банки с краской, запчасти. Там пахло машинным маслом, металлом и мужской свободой. В это пространство Марина заходила раза три за всю их совместную жизнь.
Дрожащими руками (не от страха, а от адреналина) она открыла гараж. «Муравей» мрачно темнел в полумраке. Марина усадила Аленку на старый стул, дала ей планшет с мультиками.
Сиди тут, солнышко, маме нужно помочь.
И она принялась за дело. Методично, хладнокровно.
Сначала она вытащила из багажника запаску – почти новое колесо в идеальной резине. Покатила его к воротам. Потом за ним – комплект дисков, которые Сергей купил прошлой осенью и холил как младенцев. Два аккумулятора в углу. Новый, еще в коробке, компрессор. Ящик с инструментами – не тот, что с обычным набором, а профессиональный, с трещотками и головками, подарок его покойного отца.
Она выносила всё это на улицу и выстраивала в аккуратную линию вдоль ржавого забора кооператива. Предметы, которые были для Сергея не просто вещами, а частью его идентичности. Дорогие, нужные, выбранные с любовью.
Последней она выкатила канистру с бензином. Поставила её в конце ряда, как точку.
Затем она достала телефон, сфотографировала получившуюся «экспозицию» и отправила фото Сергею. Без текста. Только фото. Потом написала смс, тщательно подбирая слова, чтобы они звучали точно, как его вчерашние:
«В семье всё общее, помнишь? Продаю. Ценник вышлю позже. Деньги пойдут на общие нужды. Холодильник, как ты сказал, пустой».
Она отправила сообщение, выключила звук и, взяв на руки Аленку, пошла домой. Сердце колотилось где-то в горле, руки леденели, но внутри впервые за последние сутки было спокойно. Тихий, чистый ужас действия.
Сергей получил фото, когда как раз принимал работу у субподрядчиков. Он взглянул на экран – и мир перевернулся. Сначала не понял. Увидел знакомые диски на грязном асфальте, свой ящик… Потом мозг сложил картинку. Это его гараж. Его вещи. Вынесены на продажу.
Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. В ушах зазвенело. Он тыкал пальцем в экран, увеличивая изображение, с тупым неверием разглядывая каждую деталь. Канистра. Отеческий ящик. Запаска.
Смс пришло секундой позже. Он прочитал её. И прочитал ещё раз. «В семье всё общее». Его же слова. Брошенные вчера так легко, так буднично. Они вернулись к нему теперь, но не словами – окровавленным криком его самого́, его плоти, его имущества.
Он, не помня себя, сорвался с места, что-то хрипло крикнув прорабу, выбежал на улицу и поймал первую попутку.
Гаражный кооператив «Восход», быстрее! Пожар! — выдохнул он, и лицо его было настолько искажено паникой, что водитель, не задавая вопросов, втопил газ.
Дорога заняла пятнадцать минут. Каждая минута была пыткой. Он представлял, как уже всё раскупили. Как какой-нибудь сторож или просто прохожий укатывает его диски. Как торгуются за аккумуляторы. Его мутило. В глазах стоял белый туман. Он чувствовал себя так, будто у него на глазах грабят его дом, его прошлое, его отца. Это было не про деньги. Это было про святотатство.
Машина еще не остановилась, он выпрыгнул на ходу и помчался к своему гаражу.
Всё было на месте.
Диски, ящик, канистра, аккумуляторы – всё стояло ровной, насмешливой линией у забора. Никого вокруг не было. Только старый дворник вдалеке лениво сгребал листья.
Сергей остановился, упершись руками в колени, дыша как загнанный зверь. Адреналин начал отступать, сменяясь ледяным, пронизывающим до костей пониманием. Никто ничего не крал. Это была инсценировка. Постановка. Ответ.
Он медленно подошел к своим вещам, потрогал холодный металл диска. Потом обернулся и увидел её. Марина стояла в десяти метрах, у угла соседнего гаража. Она держала за руку Аленку. Лицо у жены было бледное, решительное, без тени злорадства. Только вопрос в глазах. Ты понял?
Он смотрел на неё, на выстроенный в ряд скарб своей мужской жизни, на смс на экране, и всё в нём перевернулось. Вчерашний вечер, её замкнутость, её опущенные глаза… и этот сегодняшний, безмолвный, но оглушительный вопль. Он взял её зарплату так, будто это была сдача из магазина. Легко. Не задумываясь. И для неё это было так же болезненно, как для него сейчас – вид его выброшенного на панель ящика с инструментами.
Он подошел. Медленно. Ноги были ватными.
Забери всё обратно, — тихо сказала Марина. — Я никому не звонила. Никто не приходил.
Зачем?.. — хрипло выдавил он. Вопрос был не о действии, а о смысле.
Чтобы ты понял, — её голос дрогнул, но она не заплакала. — Что «общее» – это не когда ты берешь моё. Это когда мы вместе решаем, что на что. Даже если это тридцать три тысячи восемьсот. Даже если это твои диски. Иначе это не семья. А оккупация.
Сергей молчал. Он посмотрел на Аленку, которая испуганно жалась к маминой ноге, не понимая, почему папа такой странный. Посмотрел на свой гараж, на свои вещи, которые вдруг стали выглядеть не как святыни, а как заложники в глупой, ненужной войне. Войне, которую он начал, даже не заметив.
Ладно, — прошептал он. Потом громче, откашлявшись: — Ладно. Помоги занести обратно.
Они молча, не глядя друг на друга, стали заносить вещи в гараж. Процесс был неловким, тяжелым. Когда последний аккумулятор встал на место, Сергей вытер руки о старые штаны и повернулся к жене.
Конфеты купи, — сказал он неожиданно. — Эти… которые в синей коробке, которые ты любишь. И себе ножницы. И дочке что надо. А остальное… обсудим вечером. Всё. Всё обсудим.
Он не сказал «прости». Не обнял. Но в этих словах была капитуляция. Признание. Первый шаг через пропасть, которую он сам же и выкопал.
Марина кивнула. Комок в горле начал понемногу рассасываться.
Вечером они сидели за одним столом. На столе стояла та самая синяя коробка конфет, купленных на её первую зарплату. Они были невероятно вкусными. Горьковато-сладкими. Как и этот день, который едва не стал днем, когда Сергей поседел, а их семья дала трещину, но вместо этого стал днем, когда они, обжигаясь, начали учиться говорить на одном языке. Языке, в котором слова «общее» и «личное» перестали быть врагами.