Мы сидели на кухне. Было тихо. Слышно только, как гудит старый холодильник «Зил» и как Лена, соседка, размешивает сахар в чашке. Дзынь. Дзынь. Дзынь.
Девять дней.
Я не ждала гостей. Все, кто помнил дядю Витю, уже ушли.
Звонок в дверь был длинный. Настойчивый. Так звонят либо полиция, либо те, кто считает себя хозяевами жизни.
Я открыла.
На пороге стояла дама. Шуба — норка, хотя на улице плюс пять. Сапоги блестят так, что больно смотреть. Она окинула меня взглядом. Сверху вниз. Как будто я пятно на ее паркете.
— Ну здравствуй, сестра.
Она шагнула внутрь. Не разуваясь. Прямо в сапогах по чистому ковру. Я опешила.
— Вы кто?
— Я Жанна. Дочь. Она прошла в зал и плюхнула сумочку на диван.
Дочь.
За пять лет, что я выносила утки, мыла дядю Витю, кормила его с ложечки перетертым супом, слово «дочь» не звучало ни разу. Ни звонка. Ни открытки на Новый год. Дядя Витя иногда плакал по ночам. Звал её. А потом замолкал и смотрел в стену.
— Виктор Петрович умер девять дней назад... Голос у меня дрогнул.
Жанна скривилась.
— Знаю. Адвокат сообщил. Короче.
Она достала из сумочки вейп. Выдохнула клуб дыма прямо в комнату. Запахло приторной дыней.
— Я вступаю в права наследства. Ты здесь никто. Племянница — это вообще седьмая вода на киселе. Даю тебе неделю на сборы.
Она подошла к серванту. Там стояли дядины часы. Старые, немецкие, с боем. Он их обожал. Заводил каждое утро, это был ритуал.
— Хлам какой. Жанна постучала ногтем по стеклу. — Это на помойку. Квартиру я продам быстро, район хороший. А этот мусор...
Она открыла дверцу серванта.
У меня внутри что-то оборвалось.
— Не трогай.
— Что? Она обернулась. Брови поползли вверх. — Ты мне указывать будешь? В моем доме?
В моем доме.
Я вспомнила прошлый вторник. Дядя Витя задыхался. Скорая ехала сорок минут. Я держала его за руку. Он был ледяной. Он шептал: «Маришка, не отдавай им часы... Они же живые».
А эта... Она даже на похороны не приехала. Некогда было? Маникюр?
— Это не твой дом. Я сказала это тихо.
— Ой, да ладно! Жанна расхохоталась. Звук был неприятный, лающий. — Законы учи, милочка. Я — первая очередь. Ты — никто. Сиделка. Приживалка. Скажи спасибо, что я с тебя аренду за эти годы не требую.
Она схватила часы. Дзынь. Что-то хрустнуло внутри механизма.
Это была точка.
Я молча вышла в коридор. Руки тряслись, но голова была холодной. Ясной. Достала с верхней полки синюю папку.
Вернулась.
Жанна уже прикидывала, куда подвинуть стол.
— На. Почитай.
Я бросила папку на стол. Она упала тяжело, солидно.
Жанна фыркнула. Взяла бумагу двумя пальцами, брезгливо. Пробежала глазами по первым строчкам.
Ее лицо изменилось.
Сначала исчезла ухмылка. Потом пошли красные пятна по шее.
— Это... Это что?
— Это договор дарения. Я налила себе воды. Стакан дрожал в руке. — Оформлен три года назад. Заверен нотариусом. В полном здравом уме и твердой памяти.
— Это подделка! Она взвизгнула. — Он был старый маразматик! Я оспорю! Я засужу тебя!
— Пытайся. Я сделала глоток. — Есть справки от психиатра на день сделки. Видеофиксация у нотариуса. Дядя Витя знал, что ты придешь. Он ждал тебя тридцать лет. А три года назад сказал: «Хватит».
Жанна швырнула папку на пол.
— Да вы... Да ты его окрутила! Аферистка! Квартира стоит пятнадцать миллионов!
— Квартира принадлежит мне. Уже три года. А тебе... Я улыбнулась. Впервые за девять дней мне стало легко. — Тебе достанется остальное. У дяди Вити был кредит. Он брал его на лечение, когда надеялся выкарабкаться. Там немного, миллиона полтора осталось. Как наследница первой очереди, ты обязана его погасить. Вступай в права. Мы не против.
Жанна замерла. Рот открыт. Вейп выпал из руки на тот самый ковер, который она топтала сапогами.
Она стояла минуту. Пыталась переварить. Квартиры нет. Есть долг. И старые часы.
— Чокнутые... Прошипела она.
Развернулась. И выбежала.
Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась побелка.
Я подняла папку. Отряхнула. Поставила часы на место. Они молчали. Механизм сломался.
Ничего. Починю.
Я села на диван. В квартире снова стало тихо. Но теперь это была моя тишина.
А как вы считаете? Я поступила жестоко, лишив родную дочь наследства? Или предательство кровью не смывается?