— Ты вообще соображаешь, что делаешь? — Лариса Сергеевна поставила чашку так, что чай плеснул на блюдце. — Перед самым Новым годом! В моём доме!
— В нашем, — спокойно сказала Аня, не повышая голоса. — Документы я вам уже показывала. Квартира оформлена на Игоря. А Игорь — мой муж.
Игорь сидел между ними, как между двумя берегами, которые уже начали крошиться. Он смотрел в стол, в рисунок клеёнки — яблоки с золотистой кожурой, купленные ещё при прошлом ремонте, при прежней жизни, когда слово «наследство» произносилось шёпотом и только по большим праздникам.
— Ань, ну зачем ты сейчас… — пробормотал он. — Давай потом.
— Потом не будет, — отрезала Лариса Сергеевна. — Потом будет поздно. Потом вы меня вообще выставите. С чем? С кастрюлей и зимним пальто?
Аня усмехнулась. Коротко, без радости.
— Вы же сами говорили: «Я тут временно». Уже восемь лет временно.
За окном густо сыпал декабрьский снег. Двор был украшен кое-как: гирлянды на берёзе мигали через раз, кто-то из соседей повесил на детской площадке мишуру, которая уже спуталась и выглядела как старые нервы — те же узлы, та же усталость.
Аня помнила, как они въехали в эту квартиру. Тогда всё было почти радостно. Игорю досталась доля от отца — не без скандала, не без бумажной волокиты, но всё-таки досталась. Маленькая трёшка в спальном районе, с низкими потолками и запахом старой мебели. Лариса Сергеевна сразу сказала:
— Я тут ненадолго. Пока вы не обустроитесь.
Они не обустроились. Они прижились. А Лариса Сергеевна — прижилась вместе с ними.
— Ты неблагодарная, — продолжала свекровь, глядя прямо на Аню. — Я тебе помогала. Я с ребёнком сидела, когда вы ещё о детях только думали. Я тут всё знаю. Где что скрипит, где течёт, где соседи с приветом. А ты… ты хочешь меня на улицу.
— Не драматизируйте, — сказала Аня. — Никто вас не выгоняет на улицу. Речь идёт о том, чтобы вы переехали к Свете.
— К золовке своей пусть сама переезжает, — фыркнула Лариса Сергеевна. — Света меня не ждёт. У неё своя жизнь. Молодая, деловая. Ей мать под ногами не нужна.
— А мне, значит, нужна? — Аня впервые посмотрела на Игоря. — Игорь, скажи что-нибудь.
Он поднял глаза. В них было всё: усталость, привычка уступать и страх. Особенно страх — перед тем, что сейчас придётся выбирать.
— Мам, — начал он осторожно, — мы же говорили… квартира маленькая. Аня работает из дома, ей нужна тишина. Ребёнок…
— Какой ребёнок? — перебила Лариса Сергеевна. — Ты сам-то веришь, что она родит? Ей всё некогда, всё карьера.
Аня почувствовала, как что-то внутри сдвинулось, как старая мебель, которую долго не трогали, а потом резко потянули.
— Это уже лишнее, — сказала она тихо. — Мы сейчас не об этом.
— А о чём? — свекровь наклонилась вперёд. — О том, что ты хочешь переписать квартиру? Думаешь, я не знаю? Светка сказала. Ты всё продумала. Сначала «временно», потом «давайте оформим», а потом — до свидания, Лариса Сергеевна.
Игорь вздрогнул.
— Аня, ты… ты правда хочешь продавать?
Она посмотрела на него долго. Так смотрят на человека, с которым прожили годы и вдруг поняли: он всё это время жил в другом месте, в другом времени, с другими правилами.
— Я хочу ясности, — сказала она. — Я хочу понимать, где мой дом. И где моё место.
Лариса Сергеевна рассмеялась. Смех был сухой, как прошлогодние листья.
— Место она ищет. В Новый год. Ты знаешь, Анечка, что в такие дни всё возвращается? Все слова, все поступки. Я тебя предупреждала, Игорь. Она тебя от семьи оторвёт.
— Мам, хватит, — Игорь наконец поднял голос. — Это моя семья.
— Вот именно, — кивнула Аня. — Твоя. И я в ней тоже есть.
Повисла пауза. Чай остыл. Часы на стене тикали громко, почти вызывающе. До праздника оставалось три дня. В холодильнике уже стояла кастрюля с заготовками, мандарины лежали в вазе, а ёлка всё ещё была в коробке — никто не решался её достать.
Аня вдруг подумала, что этот Новый год они встретят иначе. Не так, как раньше — с натянутыми улыбками и телевизором на фоне. Что-то должно было сдвинуться. И оно уже сдвигалось — медленно, тяжело, но неотвратимо.
— Я не уйду, — сказала Лариса Сергеевна спокойно, как ставят точку. — И посмотрим, кто кого.
Аня встала из-за стола.
— Посмотрим, — ответила она. — Но давайте без иллюзий. Это только начало.
Она ушла в комнату и закрыла дверь. Игорь остался на кухне с матерью, с её обидой, её правотой и её чемоданами, которые так и не были собраны. А за окном продолжал падать снег, укрывая двор, машины и чужие окна, будто обещая тишину, которой в этой квартире уже не будет.
Наутро в квартире было непривычно тихо. Та тишина, которая не лечит, а давит, будто ватой заложили уши и внутри всё равно гудит. Аня проснулась рано — не потому что выспалась, а потому что дальше спать было бессмысленно. Игорь рядом лежал, отвернувшись к стене, с тем выражением затылка, которое у него появлялось всякий раз, когда он заранее знал: разговор будет неприятный, а избежать его не получится.
Она встала, стараясь не шуметь, но половица у двери всё равно скрипнула — предательски, как всегда. Из кухни тут же донеслось движение: Лариса Сергеевна уже была на ногах. У неё вообще был странный дар — появляться первой, занимать пространство ещё до того, как остальные успевали очнуться.
— Кофе будешь? — спросила свекровь, не оборачиваясь. Голос у неё был ровный, почти приветливый. Именно таким она пользовалась, когда собиралась говорить долго и больно.
— Нет, — ответила Аня. — Я сама.
— Ну конечно, — усмехнулась Лариса Сергеевна. — Ты у нас теперь самостоятельная.
На столе уже стояли чашки. Две. Третьей не было. Мелочь, но показательная. Аня машинально поставила ещё одну, достала турку. Всё делала медленно, будто оттягивая неизбежное.
— Игорь ночью плохо спал, — сообщила свекровь. — Всё ворочался. Ты бы подумала о нём, а не о своих бумажках.
— Эти «бумажки», — спокойно сказала Аня, — называются документами. И они касаются всех нас.
— Меня — в первую очередь, — тут же отозвалась Лариса Сергеевна и наконец повернулась. — Я тут живу. Я тут прописана. Ты это учитываешь?
Аня подняла на неё глаза.
— Вы прописаны временно. И вы это прекрасно знаете.
— Временно — это понятие растяжимое, — отрезала свекровь. — Я, между прочим, вкладывалась. Ремонт этот — помнишь? Обои я выбирала. Люстру. Шторы.
— Деньги на ремонт платили мы с Игорем, — сказала Аня. — Полностью.
— Ах вот как, — Лариса Сергеевна прищурилась. — Уже «мы». А раньше всё было «он». Сын мой. А теперь ты всё на себя переписала — и слова, и квартиру.
Игорь появился на кухне помятый, в домашней кофте, с лицом человека, которого всю ночь таскали по чужим снам.
— Давайте без этого, — попросил он. — Правда. Утро же.
— Утро, — кивнула мать. — Самое время расставлять точки. Я хочу понять, Игорь: ты на чьей стороне?
Этот вопрос Аня знала наизусть. Он звучал в их жизни в разных вариациях: громко, шёпотом, между делом. Но суть всегда была одна и та же — выбор.
— Я ни на чьей стороне, — устало сказал Игорь. — Я хочу, чтобы все были… нормально.
— Так не бывает, — вмешалась Аня. — «Нормально» — это когда у каждого есть своё место. Свой дом.
— Вот! — тут же подхватила Лариса Сергеевна. — Слышишь? Она меня вычёркивает. Словно я мебель. Отслужила — и на помойку.
Аня резко поставила чашку на стол.
— Хватит, — сказала она. — Я не собираюсь больше это слушать. Речь не о чувствах. Речь о том, что квартира будет продаваться.
Игорь вздрогнул.
— Ты же сказала — мы просто обсуждаем…
— Мы обсуждали год, — ответила Аня. — Год разговоров, намёков, обещаний «после праздников». Вот они, праздники. Самое время.
Лариса Сергеевна побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Значит, так, — сказала она. — Я никуда не поеду. И квартиру вы не продадите.
— Почему? — спросила Аня.
— Потому что я против, — отрезала свекровь. — И у меня есть основания.
Она вышла из кухни и вернулась с папкой. Толстой, потрёпанной, явно хранившейся не первый год.
— Вот, — она выложила бумаги на стол. — Расписки. Переводы. Я помогала Игорю, когда он платил за долю отца. Деньги мои там тоже есть.
Аня взяла один лист, другой. Почерк Ларисы Сергеевны, суммы, даты. Старые.
— Это было давно, — сказала она. — И вы давали деньги сыну. Не на квартиру, а просто так. В долг. Без условий.
— А вот это мы ещё посмотрим, — усмехнулась свекровь. — Юрист у меня есть. И очень толковый.
Игорь сел. Просто сел, будто ноги перестали держать.
— Мам, ты что делаешь? — тихо спросил он.
— Защищаю себя, — ответила она. — Раз ты не можешь.
Аня вдруг почувствовала странное спокойствие. Такое бывает, когда внутри всё уже перегорело.
— Хорошо, — сказала она. — Значит, будем решать официально. Я не против.
— Ты угрожаешь? — прищурилась Лариса Сергеевна.
— Нет, — Аня покачала головой. — Я просто устала жить втроём в двушке, которая по документам трёшка, а по факту — поле боя.
За окном кто-то запускал фейерверк — рано, днём, неуместно. Хлопки отражались от стен, как эхо чужого веселья.
— Я думала, ты умнее, — сказала свекровь, собирая бумаги. — Но, видно, ошиблась. Игорь, подумай. Без меня тебе будет тяжело.
Он молчал.
Аня посмотрела на него — долго, внимательно. И вдруг поняла: дальше будет только хуже. Но отступать уже некуда.
Новый год подбирался ближе. И вместе с ним — развязка, которую уже нельзя было отложить.
— Ты понимаешь, что она нас обманывает? — сказала Аня тихо, почти без интонации.
Игорь стоял у окна, спиной к комнате, и смотрел на двор, где дворник лениво сгребал снег в кучи, будто пытался придать хаосу приличный вид.
— Она моя мать, — ответил он не сразу. — Зачем ей это?
— Затем же, зачем и всем, — Аня села на край дивана. — Деньги, контроль, страх остаться одной. Выбирай любое.
Ночь перед тридцать первым была вязкой и тревожной. Лариса Сергеевна заперлась в своей комнате, демонстративно хлопнув дверью. До этого она долго разговаривала по телефону, понижая голос на словах «оформим», «не переживай», «всё у меня схвачено». Аня слышала каждое второе слово — стены здесь были тонкие, как семейные договорённости.
— Игорь, — сказала она, — если ты сейчас промолчишь, дальше будет только хуже. Она не остановится.
— А ты? — он повернулся. — Ты остановишься?
— Я уже остановилась, — ответила Аня. — Дальше — только по прямой.
Утром квартира проснулась от запаха кофе и напряжения. Ёлку так и не достали. Мандарины подсыхали в вазе, словно тоже устали ждать. Лариса Сергеевна вышла к завтраку в нарядной кофте, с аккуратно уложенными волосами — вид у неё был торжественный, почти победный.
— Я сегодня уезжаю, — сообщила она, намазывая тост. — К Свете. На пару дней.
Игорь поднял голову.
— Правда?
— А ты думал, я тут навсегда? — усмехнулась она. — Просто мне нужно время. И вам — тоже.
Аня молча наблюдала. Слишком легко. Слишком вовремя.
— Документы я заберу, — добавила Лариса Сергеевна. — Те, что в папке. Мне они нужны.
— Какие документы? — спросила Аня.
— Те самые, — свекровь посмотрела на неё прямо. — Про деньги. Про помощь.
Аня встала.
— Они остаются здесь.
— Это ещё почему? — мгновенно вспыхнула Лариса Сергеевна.
— Потому что это не оригиналы, — сказала Аня. — Оригиналы у меня.
Повисла пауза. Игорь медленно перевёл взгляд с жены на мать.
— Что значит — не оригиналы?
— Значит, — Аня говорила спокойно, — что я давно всё проверила. Эти бумаги — копии. А некоторые — вообще составлены задним числом. Юрист подтвердил.
Лариса Сергеевна побледнела.
— Ты рылась в моих вещах?
— Я защищала свой дом, — ответила Аня. — И свою семью. Так, как умела.
— Предательница, — прошипела свекровь. — Я тебя в дом пустила, а ты…
— В дом пустил Игорь, — перебила Аня. — И он же вправе решать, как ему жить дальше.
Все посмотрели на него.
Он вдруг почувствовал странную ясность. Как будто всё это время шёл в тумане, а теперь кто-то резко открыл окно.
— Мам, — сказал он, — ты уедешь. Сегодня.
— Ты меня выгоняешь? — голос Ларисы Сергеевны дрогнул.
— Нет, — он покачал головой. — Я тебя отпускаю. И себя тоже.
Она смотрела на него долго, словно пыталась найти в его лице прежнего мальчика — послушного, удобного. Не нашла.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она наконец.
— Возможно, — ответил Игорь. — Но это будет мой выбор.
Она собиралась молча, резко, с обидой в каждом движении. Чемодан грохотал, как аргумент. Перед выходом она обернулась.
— Новый год встретите без меня, — сказала она. — Посмотрим, как вам понравится.
Дверь закрылась. Тихо. Почти буднично.
Аня села прямо на пол, прислонившись к стене. Только сейчас она почувствовала, как дрожат руки.
— Ты как? — спросил Игорь.
— Жива, — усмехнулась она. — Пока достаточно.
Они встретили Новый год вдвоём. Без телевизора, без громких тостов. В двенадцать открыли окно — во двор летели хлопки, смех, чужие радости. Игорь разлил шампанское.
— За честность, — сказал он.
— За дом, — ответила Аня.
После праздников всё пошло быстро. Квартиру выставили на продажу. Нашёлся покупатель — молодая пара, спешащая, нервная, с ипотекой и планами. Лариса Сергеевна звонила, писала, угрожала, потом умоляла. Игорь отвечал коротко, без объяснений.
Света так и не приняла мать — своя жизнь оказалась важнее. Это было, пожалуй, самым болезненным открытием.
Когда сделка состоялась, Аня вышла из нотариальной конторы с ощущением, будто сняла тяжёлое пальто, которое носила не по сезону. Деньги распределили честно. Без скандалов. Без уступок.
Новая квартира была меньше. Но тише. И в ней не было чужих голосов по утрам.
Однажды Игорь сказал:
— Знаешь, я только сейчас понял, как долго жил не своей жизнью.
Аня кивнула.
— Главное — что теперь своей.
За окном снова шёл снег. Но в этот раз он не давил. Он просто был — как фон, как пауза, как начало чего-то другого.
Конец.