Лидия Степановна в шестьдесят пять лет все еще сохраняла кипучую энергию. Её дочери, Анне, в феврале исполнялось сорок, и этот факт мать воспринимала как личное оскорбление.
Анна же, тихая художница-реставратор, чьё самое бурное приключение за год — найти нужный оттенок охры для еле заметного фрескового фрагмента, с ужасом наблюдала, как мать пыталась влезть в её личную жизнь.
— В Новый год всё начинается заново, — заявила Лидия Степановна за неделю до праздника, водружая на стол тарелку с пельменями. — И твоё замужество — в первую очередь.
— Мам, я не собираюсь… — начала Анна, но голос её потонул в материнской декларации.
— Собираешься! Я в твои годы уже двадцать лет как замужем была и тебя на руках носила. А ты что? Кисточки, краски, этот твой затхлый музей… Нет, я решила. Будет у нас скромная, но душевная новогодняя встреча с гостями.
Гости оказались ровесниками Лидии Степановны. Первым, ровно в десять вечера 31 декабря, появился Николай Петрович.
Бывший инженер, ныне — коллекционер марок и гипертоник. Он стоял в дверях, прижимая к груди бутылку "Советского шампанского" и коробку конфет "Белочка", застёгнутый на все пуговицы клетчатой рубашки, словно ожидая не новогоднего застолья, а плановой проверки санэпидстанции.
— Лидия Степановна, разрешите поздравить… Анна Васильевна, с наступающим, — отбарабанил он, сухо встряхнув девушке руку.
Его ладонь была влажной, прохладной и шершавой, как наждачная бумага.
— Проходите, Николай Петрович, не стесняйтесь, будьте, как дома, — заверещала Лидия Степановна, снимая с него пальто, с таким усердием, будто собиралась сделать из него чучело.
Анна, в простом тёмно-синем платье, чувствовала себя экспонатом на нелепой выставке. Она пыталась улыбаться.
Едва Николай Петрович разместился на краешке дивана, разложив салфетку на коленях, раздался второй звонок.
На пороге возник Геннадий Семёнович. Он был полной противоположностью первому гостю: в ярком свитере с оленями, с гитарой в чехле за спиной и размашистой улыбкой, обнаруживающей золотую коронку.
— Лидочка, с Новым годом! Цветочек мой! — оглушительно чмокнул он хозяйку в щёку. — А это, надо полагать, та самая Анна? Красавица! Я в молодости, между прочим, в вокально-инструментальном ансамбле "Рассвет" пел. До сих пор голос есть!
— Геннадий Семёнович, прошу, — безнадёжно махнула рукой Анна, приглашая его в гостиную.
За столом, ломящимся от салатов "Оливье" и "Селедки под шубой", царила сюрреалистическая атмосфера.
Лидия Степановна металась между гостями, как пчела-труженица, подливая всем по стопке "для разогрева".
— Николай Петрович у нас человек серьёзный, с престижной пенсией, — объявила она, как аукционист. — Дачу имеет, машину "Ладу" последней модели.
— "Гранта", — поправил Николай Петрович, сосредоточенно вылавливая из салата горошек. — Карбюраторный двигатель. Надёжный.
— А Геннадий Семёнович — душа компании! — не сдавалась Лидия Степановна. — Поёт, на гитаре играет. Вон инструмент даже с собой принёс. Это жн романтика!
Геннадий Семёнович, уже изрядно разогретый не только закусками, подмигнул Анне:
— Я, Анна Васильевна, хоть и годы уже не те, но огонь в груди ещё есть! Как спою "Чёрный кот" — дамы все в обмороке.
Анна отхлебнула воды, чувствуя, как желание провалиться сквозь землю борется с диким, истерическим смехом.
— Мама, может, не надо? — тихо сказала она, когда та зашла на кухню за очередной порцией холодца.
— Что не надо? Мужики — как трамваи. Один ушёл — другой придёт. Только вот промежутки между ними с возрастом всё длиннее, — философски изрекла Лидия Степановна, решительно водружая на блюдо заливное. — Николай Петрович — стабильность. Геннадий — позитив. Выбирай.
— Я не выбираю трамвай, мама. Я вообще никого не выбираю. Мне хорошо одной.
— Хорошо! — фыркнула Лидия. — Это у тебя хорошо до сорока. А потом — тишина. Тишина такая, что в ушах звенит. И никого, кто подаст стакан воды или спросит: "Лидочка, как давление?" Ты думаешь, мне легко? Я для тебя же стараюсь!
В её голосе вдруг прорвалась неподдельная, старческая тоска. Анна вздрогнула. Она впервые за долгое время увидела пожилую женщину, напуганную одиночеством и протяжностью жизни, которая осталась за спиной.
И эта женщина пыталась, как умела, устроить счастье своему единственному ребёнку.
— Ладно, — сдалась Анна. — Но только без песен про кота. Обещай.
К полуночи Николай Петрович, победив в себе первоначальную скованность, читал лекцию о преимуществах люминесцентных марок перед обычными, а Геннадий Семёнович, наладив гитару, пытался взять сложный аккорд.
— Друзья! Самый важный момент приближается! — возвестила Лидия Степановна, расставляя бокалы. — Загадывайте желания. Особенно вы, — она устремила взгляд на Анну и двух мужчин.
Когда на экране телевизора куранты начали отбивать двенадцать, а глава государства произносил традиционную речь, в комнате воцарилась неловкая тишина.
Все думали о своём. Анна — о том, что через пять минут, самое позднее — через час, этот кошмар закончится.
Николай Петрович — о том, что дома его ждёт недопитый чай и любимый каталог марок 1978 года.
Геннадий Семёнович — о том, с какой ноты лучше начать играть "Подмосковные вечера". Раздался звон бокалов, и сухое "С Новым годом".
— А теперь — танцы! — скомандовала Лидия Степановна, включая на полную громкость какую-то разудалую польку.
Геннадий Семёнович оживился и, отложив гитару, галантно пригласил Лидию Степановну на танец.
Та, смущённо хихикая, пошла с ним вприпрыжку по крошечной гостиной. Николай Петрович наблюдал за ними с выражением учёного, изучающего редкий вид живых существ.
— Анна Васильевна, — неожиданно обратился он к Анне, когда полька сменилась медленным, ноющим шансоном. — Вы… вы не хотите пройтись? Я, конечно, не мастер, но базовые пасы помню.
Это было настолько неожиданно, что Анна, вместо того чтобы отказаться, кивнула.
Рука Николая Петровича легла на её талию с осторожностью. Они начали медленно кружить, избегая столкновения с несущейся парой Лидия-Геннадий.
— Извините за мою маму, — пробормотала Анна, глядя куда-то в район его пуговицы. — Она… она очень хочет, чтобы я не была одна.
— Всё правильно, — негромко сказал Николай Петрович. — Одиночество — страшная вещь. Особенно когда привыкаешь к нему. Оно становится частью интерьера.
Анна подняла на него глаза. В сухих, морщинистых уголках его глаз женщина увидела нечто знакомое.
Ту же усталость от тишины, ту же привычку к собственному обществу, которая иногда начинает душить.
— А вы не пробовали… завести собаку? — спросила она, сама удивляясь своей глупости.
— Пробовал. Такса. Очень шумное создание. Пришлось отдать сестре, — он вздохнул. — Марки — они молчат и не требуют никаких прогулок в шесть утра.
Они немного помолчали, продолжая медленное движение под песню о несчастной любви.
— А вы знаете, — вдруг сказал Николай Петрович, — ваша мама показывала мне ваши работы. Фотографии. Тот храм, что вы восстанавливали в Псковской области. Это… это очень красиво. Такая тонкая работа. Я всегда восхищался людьми, которые могут создавать красоту или возвращать её.
Анна почувствовала, как по щекам разливается тёплый румянец.
— Спасибо, — прошептала она. — Это редкая профессия, и не особо прибыльная.
— Самое ценное редко бывает прибыльным, — философски заметил он.
В это время Лидия Степановна, запыхавшись, опустилась на стул. Геннадий Семёнович, не теряя темпа, схватил гитару и грянул:
— Пять минут, пять минут — это много и-и-ли мало!..
Новогодняя ночь раскалывалась надвое. В одной её половине бушевал Геннадий Семёнович, выкрикивая песни своей молодости.
В другой — Анна и Николай Петрович тихо разговаривали, стоя у окна, за которым медленно оседал на землю пушистый снег.
— Я, наверное, пойду, — наконец сказал мужчина, когда часы показывали половину третьего. — Неудобно так поздно.
— Я тоже, коллега! — подхватил Геннадий Семёнович, надевая свой пёстрый свитер. — Завтра, вернее уже сегодня, у меня домино с соседями. Турнир.
Лидия Степановна, уставшая, но сияющая, провожала их до двери, суя в руки пакеты с остатками салатов.
Когда дверь закрылась за последним женихом, в квартире воцарилась та самая, оглушительная тишина. Лидия Степановна выдохнула и устало опустилась на стул.
— Ну что? — спросила она, глядя на дочь. — Как впечатления? Николай Петрович — мужчина солидный, интеллигентный. Геннадий — весёлый.
Анна подошла к окну. Два силуэта — один прямой и подтянутый, другой более размашистый — расходились в разные стороны по заснеженной улице, растворяясь в кружащихся снежинках.
— Знаешь, мама, — тихо сказала Анна, не оборачиваясь. — Мне кажется, они оба пришли сегодня не совсем для меня.
— Как это? — насторожилась Лидия.
— Николай Петрович, пока мы танцевали, спросил, часто ли ты ходишь в театр. Оказалось, он фанат Маяковского. А у тебя на полке стоит его сборник, помнишь? А Геннадий Семёнович всё время рассказывал тебе анекдоты и напевал твои любимые песни. Про "Сиреневый туман".
Лидия Степановна замерла. Её быстрые, всегда куда-то бегущие пальцы остановились на краю скатерти.
— Что ты несёшь, дочь…
— Я несу то, что вижу, — обернулась Анна. На её лице была не улыбка, а что-то более мягкое и печальное. — Ты протащила в эту ночь своих ровесников. Ты так боялась моего одиночества, что не заметила, как сама приготовила праздник… для себя.
Слёзы, внезапные и жгучие, выступили на глазах у Лидии Степановны. Она отвернулась, торопливо вытирая их уголком фартука.
— Глупости. Старая я стала. Сентиментальная.
Анна подошла и обняла её. Хрупкие, острые плечи, знакомый запах ванильного одеколона и домашних пирогов.
— Ничего, мам. Новый год. Всё начинается заново. Ты сама сказала.
*****
За окном медленно светало. Снег перестал идти, и на стёклах проступили сложные, ажурные узоры, которые мороз рисовал всю ночь.
Анна смотрела на них и думала, что жизнь, возможно, и не трамвай. Она больше похожа на эти узоры.
Непредсказуемая, не всегда понятная, иногда неудобная. Но если разглядеть внимательно — в ней можно найти странную, ледяную и очень нежную гармонию.
— Знаешь, мама, — сказала Анна, глядя, как первый луч зимнего солнца упал на позолоту рамки с их старой фотографией. — В следующее воскресенье в музее открывается выставка фламандской графики. Две работы — из частной коллекции. Очень редкие. Мне прислали приглашение… на двоих.
Лидия Степановна подняла на неё заплаканные, но уже просветлевшие глаза.
— И что? Я в графике не разбираюсь.
— Зато разбираешься в красоте. И, кажется, у тебя есть пара кавалеров, которые тоже могли бы в этом разобраться. Если, конечно, ты не против составить им компанию.
Лидия Степановна кивнула, а потом вдруг рассмеялась, по-девичьи, смущённо.
— С ума сойти. Новый год только начался, а ты уже меня замуж выдаёшь.
— Ничего, — улыбнулась Анна, разливая по чашкам ароматный чай. — Главное — не торопиться. У нас впереди целый год.