Я, как и многие, сейчас смотрю «Очень странные дела». Начинала ещё с первого сезона, кажется это была недавно, а прошло почти десять лет. Сейчас, накануне пятого сезона, я пересматриваю всё заново и ловлю себя на ощущении: это уже не просто ностальгия по 80-м и не только удовольствие от хорошо сделанного сериала. Это какое-то коллективное возвращение к одному и тому же месту, как будто мы все подошли к знакомой двери и проверяем не открылась ли она снова. Спойлеров не будет: меня интересует не «что там случится», а о чем эта история. В первую очередь, на многое я смотрю как аналитический психолог и задаю себе вопросы, и вам предлагаю поразмышлять.
Перед выходом сезонов всегда бывает шум, сериалы давно умеют становиться событием. Но вокруг «ОСД» резонанс тянется упорно, неделями. И дело, кажется, не только в ожидании финала и не в рекламной компании. Я помню, финальный сезон «Игры престолов», резонанс был, но шума было меньше, хотя Джон Сноу и перевернул ожидания от финала. Сейчас, если зайти в google и вбить название сериала, он оформляется в стиль изнанки. Мне видится, что у этой истории есть редкое качество: она совпадает с тем, как сегодня переживается внутренний мир. В ней всё строится на переходе между детством и взрослением, между «нормальной» жизнью и тем, что обычно прячут, между видимой реальностью и другой стороной, где живёт то, чему не хватило слов.
Если кто-то не смотрел, краткий сюжет.
Это история о маленьком американском городке Хокинс, где после загадочного исчезновения мальчика начинают происходить необъяснимые вещи. Его друзья, семья и местный шериф постепенно выходят на след тайных правительственных экспериментов и сталкиваются с параллельным измерением мрачной «изнанкой», откуда в наш мир прорывается опасная сила. В центре сюжета группа подростков и девочка с необычными способностями, которые пытаются спасти близких и удержать границу между мирами, пока город всё сильнее втягивается в чужую, травматическую реальность.
На что я обращаю внимания, на популярность «Очень странных дел». Да что уж там, я себе тоже lego заказала. Я воспринимаю этот резонанс, как точное совпадение сериала с сезонной психической задачей. Конец года сам по себе устроен как лиминальное пространство: привычное время разрыхляется, жизнь как будто становится тоньше, и через эту тонкость проступает то, что весь год удерживалось усилием воли. Мы входим в коридор между «уже было» и «ещё неизвестно», где особенно легко оживают архетипические сюжеты перехода: смерть старого, распад привычной формы, страх перед хаосом и надежда на новое собирание. Поэтому именно сейчас так хорошо «попадает» история о границе миров, о дверях, которые внезапно открываются, и о цене возвращения.
Ключевая идея сериала, Изнанка в этом смысле, мне напоминает образ травматического поля. У травмы есть своя топография. Она создаёт параллельный мир рядом с обычной жизнью: человек ходит на работу, смеётся, делает покупки, но где то рядом, в нескольких миллиметрах от кожи реальности, живёт территория, где воздух иной, время иначе течёт, и любое прикосновение напоминает о том, что было невозможно пережить до конца. Это не «воспоминание» в привычном смысле, а автономный психический процесс. Он может выглядеть как заражённая, холодная копия мира, где всё знакомое становится мёртвым. Травма не только ранит. Она перестраивает внутреннее пространство. Когда уйти невозможно, психика делает единственное, что умеет, расщепляет переживание на части, чтобы жизнь продолжалась. Отсюда провалы, обрывки, ощущение, что ты знаешь факт, но не знаешь, что ты чувствуешь. И тогда внутренний мир начинает жить образами, которые ведут себя автономно, словно отдельные существа, потому что связующая ткань сознания порвана. Самое тонкое здесь то, что психике часто легче вынести даже плохой смысл, чем отсутствие смысла. Поэтому внутренний каратель, перфекционист, холодный наблюдатель может оказаться не просто симптомом, а способом не развалиться. Но цена высокая. Эта система начинает относиться к уязвимости как к чужеродному и опасному, и атакует её, как иммунитет, который перепутал, где свой, где чужой. Отсюда аутоагрессия, самосаботаж, разрушение отношений в тот момент, когда близость уже возможна. И в сериале это очень узнаваемо показано. Зло всегда бьёт по связи, потому что связь возвращает человеку способность чувствовать и рассказывать, а значит выходить из Изнанки.
И сериал очень точно показывает, что эта «сторона» не остаётся изолированной: она пытается прорваться наружу, потому что вытесненное всегда стремится к возвращению, а непережитое требует свидетеля.
Изнанка в сериале похожа и на психическое убежище, о котором писал Стайнер, где как-будто «безопаснее», потому что там нет контакта с живым. Убежища строятся из одной простой логики: если я не чувствую, я живу. Но цена за это «не чувствую» всегда одна и та же: жизнь становится плоской, отношения теряют тепло, тело говорит вместо слов, а ужас накапливается и обретает форму. В сериале эта форма буквально материализуется. Монстр там не просто снаружи. Он всегда знает, где тонко, и всегда питается тем, что осталось без связей: стыдом, одиночеством, невыносимым воспоминанием, тайной, которую нельзя никому сказать. Векна буквально питается болью. Это и есть логика травматического внутреннего мира: самое опасное не событие, а изоляция, которую оно создаёт.
Поэтому столь важна другая линия сериала, и она, честно говоря, взрослее многих психологических историй. Исцеление там не приходит как победа сильного одиночки. Оно строится как удерживание. Как способность группы выдержать странность, страх, регресс, ярость и растерянность друг друга, не выкидывая ни одного из круга.
Психика собирается в присутствии другого, который остаётся, когда тебе хуже всего.
И именно это делает сериал таким утешительным в тревожное время. Он предлагает не иллюзию, что тьмы нет, а опыт, что тьма переносима, если есть связь. Там много «детского», но это не инфантильность, а напоминание о простом условии жизни: когда реальность распадается, нам нужен контейнер, а не совет. Нужна живая связь.
Герои снова и снова оказываются на грани исчезновения, но история устроена так, что возвращение возможно. Это архетипически точный мотив инициации: чтобы перейти, нужно умереть в прежнем качестве, пережить распад формы, побывать по ту сторону и вернуться уже другим. Сериал просто честно говорит: да, переход страшный. Да, он похож на катастрофу. Но из него можно выйти.
ОСД строятся на контрасте: снаружи картинка «Американской мечты», внутри, лаборатории, секреты, власть, и параллельный мир, который буквально выглядит как изнанка идеала. Символически это точное попадание: чем сильнее коллективная персона, тем агрессивнее то, что она вытесняет. Этот сериал даёт образ для того, что трудно назвать: что внутри есть другая сторона, что травма живёт как параллельный мир, что зло не всегда приходит извне, а часто вырастает из разобщённости, и что спасение выглядит не как триумф, а как работа связи.
Под конец года мы все чуть больше живём на границе миров: между прошлым и будущим, между надеждой и страхом, между привычным «я» и тем, что просится наружу. «Очень странные дела» становятся актуальным образом того, как пройти этот коридор и не потерять себя. И в этом есть тихое обещание на будущее:
тьма не исчезнет, но и наша способность к символизации, к дружбе, к возвращению тоже никуда не денется. Даже если иногда кажется, что мир трещит по швам, у психики остаётся умение: строить мосты.
Вопрос только, будем ли мы ими пользоваться.
