“Этот мужчина с ней — её жених, он так сказал”, — вымолвила потрясённая медсестра. — “Это не имеет значения сейчас”, — ответил доктор и принялся за работу.
Холодный линолеум пола, резкий запах антисептика, монотонный писк аппаратуры. Франческо Монарди, дежурный врач экстренного отделения, автоматически вытирал руки после осмотра очередного пациента. За спиной сестра объявила по внутренней связи о поступлении тяжёлых из ДТП. Две машины, лобовое. Женщина с тяжёлыми травмами без сознания, с ней мужчина в стабильном состоянии, без риска для жизни.
Франческо кивнул, не поднимая головы от журнала. Ещё одна ночь, ещё одна авария. Рабочая рутина.
Первой внесли на каталке её…
Мир сузился до точки. До знакомого родимого пятна на левой ключице, выглядывавшего из-под разорванного в клочья шёлкового платья. До её спутанных чёрных волос на белой подушке.
Роберта. Его жена, которая сейчас должна была быть в командировке от своей дизайнерской фирмы в Вероне.
— Доктор? — голос медсестры вырвал его из ступора.
— Готовьте вторую операционную. Я веду её, — его собственный голос прозвучал странно чужим, плоским и профессиональным. Это был спасительный режим автомата.
Пока он боролся за её жизнь, стабилизируя давление, накладывая временные шины, в приёмный покой доставили второго пострадавшего. Молодого мужчину с классическими, слишком правильными чертами несколько помятого теперь уже лица. Позже он узнал в нём Стефано Скарлатти, нового перспективного архитектора, чьё интервью Франческо неделю назад случайно увидел в глянцевом журнале на столе у Роберты.
— Он с ней? — тихо спросила медсестра Анна.
— Не имеет значения, — отрезал Франческо. — Сосредоточьтесь на работе.
Позже, когда острая фаза миновала и их обоих перевели в палаты, он вышел в коридор. Его руки всё ещё пахли лекарствами и кровью. Дверь была полуоткрыта, и он увидел Стефано. Тот уже пришёл в себя, разговаривал с полицейским. Франческо против воли прислушался и уловил обрывок фразы:
— … да, мы были вместе. Это моя девушка, моя невеста…
Воздух перестал поступать в лёгкие. Невеста. Слово повисло в стерильной тишине больничного коридора, жужжа, как оса.
Он развернулся и медленно пошёл к палате Роберты. Она дремала, под действием обезболивающего. Тени от ресниц лежали густыми перьями на бледных щеках. Он сел на стул у кровати, не дотрагиваясь до неё, и смотрел, как поднимается и опадает её грудь. В памяти всплыл запах — не больницы, а лаванды и миндаля. Её запах в их спальне утром, когда она, уже одетая для якобы «рабочего дня», наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб. «Ах, как же это надоело, опять приеду поздно, мы встречаемся с важным клиентом».
***
Они познакомились семь лет назад весьма стандартным способом — на вечеринке его друга. Шум, музыка, дым. Он, уставший после 36-часового дежурства, хотел уже уйти, как увидел её. Она парила в центре комнаты в красном платье, смеялась, запрокинув голову, и свет будто лился только на неё. Она была полной противоположностью его упорядоченному, вымеренному миру диагнозов и протоколов. Позже она подошла к нему у барной стойки:
— Ты выглядишь так, будто тебя вывезли с какой-то другой планеты. Причём, насильно.
— Хочешь сказать: какой странный и скучный чувак? Хм… наверное, так и есть с точки зрения жительницы этой планеты, яркой и шумной, — парировал он, и она рассмеялась.
Она говорила о выставках, о фестивалях, о книгах, которые он не читал. Он говорил о медицине, и она слушала с горящими глазами, называя его «спасителем людей». Ему казалось, она дополняет его. Что её ветреность — просто широта души. Он, выросший в семье, где каждая копейка была на счету, был очарован её беспечностью. Это казалось свободой.
Его самого жизнь не баловала. Франческо был сыном водителя автобуса и швеи. Он вырос в простом квартале, в маленькой квартире, где деньги считали, но и учёбу считали приоритетом. С детства он говорил, что хочет работать в больнице, спасать жизни, носить белый халат. Родители не до конца понимали, что значит быть врачом, но повторяли: если он этого хочет и будет учиться — всё получится. В медицинском университете у Франческо почти не оставалось времени ни на что, кроме книг, практики и ночных дежурств.
***
Потом мысли унесли его в их квартиру три года назад. Он ночью вернулся после сложной операции. В гостиной горел свет. Роберта сидела на полу, обняв колени, перед ней — разбросанные счета.
— Франческо… у меня небольшие проблемы с моей кредиткой.
— Опять? — он потер переносицу. — Роберта, мы же обсуждали бюджет.
— Это непредвиденная инвестиция! Я встречалась с потенциальными инвесторами моего нового проекта… Понимаешь, очень дорогой ресторан и.. всё такое…
Он вздохнул, сел рядом, взял её холодные пальцы.
— Какой проект? Ты же месяц назад хотела открыть цветочный бутик.
— Нет, цветы — это банально! Я думаю организовать небольшую студию, пространство совмещённых искусств! — её глаза снова загорелись тем самым восторгом, который когда-то его покорил. Но сейчас за ним он видел скорее бездонную дыру, в которую утекали его зарплата и силы.
Тогда он заплатил по счетам. Снова. Он думал, что ответственность, дом, его стабильность со временем и её укоренят. Глупец.
***
Когда Роберту выписали, дом встретил их гробовой тишиной. Она хромала на загипсованную ногу, её обычно оживлённое лицо было опустошённым. Франческо с какой-то злостью думал, что причина этого — не то, что её тайна раскрыта, а то, что её любовник исчез. Испарился, не оставив ни объяснения, ни сообщения.
Франческо молча приготовил чай, поставил на кухонный стол. Солнечный луч падал на фамильный сервиз его бабушки — единственное, что он настоял привезти в их современный лофт. Роберта всегда морщила нос от этих «старомодных бабушкиных цветочков».
— Он ничего тогда не сказал? В палате? — её голос был хриплым.
— Кто? — опешил Франческо, глядя в окно на мокрые крыши.
— Не притворяйся. Ты же знаешь, что я о том чело... о своём спутнике. И ты всё превратно понимаешь, Франческо!
Он обернулся.
— Я знаю только то, что я видел в больнице. И больше ничего знать не хочу!
— Это было не так… — она начала, но он перебил её, впервые за годы повысив голос.
— Как, Роберта? Как это было? Этот тип назвал тебя своей девушкой, своей невестой. Он — твой «жених»? А я тогда твой — что? Социальная страховка?
Он не кричал. Но усталая горечь в его голосе, казалось, испугала её больше возможной истерики или вспышки гнева. Она расплакалась, говорила о том, что запуталась, что её тяготила его безупречность, что Стефано был «порывом», «ошибкой». Франческо слушал и видел не взрослую женщину, свою жену, а испуганного, красивого ребёнка, который разбил вазу и теперь боится наказания. Только он не был её отцом. Он оказался обычным мужчиной, которого годами обманывали и использовали.
— Я подам на развод, — сказал он тихо. — Квартира в ипотеке, но основной платёж вносил я. Машина твоя, но кредит тоже платил я. Юристы всё посчитают.
—Ты вышвыриваешь меня на улицу? Сейчас, когда я так травмирована! — в её голосе зазвучала знакомая нота манипуляции.
— Нет. Я дам тебе время найти жильё. Но жить вместе мы больше не сможем.
В ту ночь он спал (вернее, лежал без сна) на диване в гостиной. Через тонкую стену доносился приглушённый звук её голоса. Она разговаривала со Стефано. “Я не рассказывала о муже”, “это уже неважно”, “пожалуйста, не бросай меня”...
***
Процесс раздела имущества был унизительным и неприятным. Адвокат Роберты, напыщенный тип в дорогом костюме, требовал «компенсации морального ущерба» и «содержания на период реабилитации». Франческо сидел напротив, глядя на синюю обложку дела, и думал о вчерашней ночной смене: девочка с аппендицитом, которая держала его за руку, пока наркоз не подействовал. Вот там была ясность. Там он был нужен.
Его адвокат, пожилая практичная синьора Росси, положила руку ему на запястье и прошептала:
— Доктор Монарди, соберитесь, сейчас важно ваше присутствие здесь — во всех смыслах. Это же ваша жизнь!
— Моя жизнь — в трёх кварталах отсюда, в отделении, где люди за жизнь борются. А это — помойка.
Он получил квартиру, взяв на себя долг по ипотеке. Она — машину и небольшую сумму, которую он скопил на их «отпуск мечты», так и не состоявшийся. В день, когда документы были подписаны, шёл осенний дождь. Он стоял у окна в опустевшей спальне. На полу одиноко валялась кольцо, которое он подарил ей на их первую годовщину. Он наклонился, поднял его. Металл был холодным.
***
Его спасением стала работа. Но не только она. Марта, врач-реаниматолог, спокойная, с тёплым, немного насмешливым взглядом, уважала его границы и не лезла с расспросами, однако её ненавязчивое внимание ощущалось и даже не было неприятным. Как-то раз, когда он, задержавшись после смены, пялился в пустой экран компьютера, она поставила перед ним бумажный стаканчик с дымящимся капучино.
— Ты здесь будешь ночевать? Уборщицы уже косо смотрят.
— Да вот, думаю, — пробормотал он. — Когда не хочется идти домой, работы всегда много.
— Плохая идея. Пойдём, я знаю место, где в этот час ещё неплохо кормят живых людей, даже если они ничего не помнят, кроме чужих историй болезни.
Они пошли в маленькую тратторию у больницы. Говорили о работе, о нелепых случаях, о глупой больничной бюрократии. Не о прошлом. Она рассказывала о своём увлечении — реставрации старых книг. Он слушал, и впервые за месяцы напряжение в плечах начало понемногу отпускать.
— Почему реаниматология? — вдруг спросил он.
— Потому что это граница. Там всё честно. Жизнь, смерть, борьба. Никаких полутонов и сложных интриг, как в плановой хирургии, — она улыбнулась. — А ты почему выбрал экстренную медицину?
— Потому что я всегда опаздывал на автобус в школе. Пришлось научиться работать в условиях цейтнота, — произнёс он, и сам удивился. Оказалось, он ещё мог шутить.
Однажды она позвала его посмотреть на «пациента» — старый потрёпанный том Данте, изданный ещё в конце 19-го века, который она спасала.
— Видишь, здесь чернила выцвели, но если смортреть очень внимательно, под определённым углом, можно разглядеть буквы и слова, — она склонилась над книгой, и он уловил лёгкий запах старой бумаги и её духов, ничего общего не имевших с миндалём и лавандой Роберты. Это был запах земли, дерева, чего-то морского и солёного.
— Ты веришь, что всё можно восстановить? — спросил он, глядя на хрупкие страницы.
— Не всё, — честно сказала она. — Но можно сохранить память. И дать истории новый переплёт.
Он начал задерживаться после смен, чтобы помочь ей с бумагами или просто выпить кофе. Разговор шёл легко. Иногда их пальцы случайно соприкасались над стопкой медицинских карточек, и никто из них не отдергивал руку.
***
Весна снова пришла в город. Франческо вышел из больницы после долгой ночной смены. В воздухе пахло тающим снегом и далёкой, едва уловимой зеленью. В кармане телефона лежала смс-ка от Марты: «Если не спишь, у меня есть свежий хлеб и сомнительное варенье. Дверь открыта».
Он поднял лицо к бледному утреннему солнцу. Где-то там, в другой части города, начинала свою новую жизнь Роберта. Где-то в его квартире ждали тишина и нерешённые вопросы. Но прямо сейчас, в этом влажном холодном воздухе, была только эта минута. И возможность выбора.
Он достал телефон. Палец замер над экраном. Потом он набрал короткое сообщение: «Спасибо. Приду. Но только если сомнительное варенье действительно очень сомнительное».
Он не знал, что будет завтра. Не знал, получится ли у них что-то с Мартой, справится ли он с одиночеством в стенах той квартиры, простит ли он когда-нибудь себя за годы слепоты. Но он сделал шаг. Не в прошлое, которое рассыпалось прахом, и не в туманное будущее. А просто вперёд, по мокрому асфальту, навстречу утру, которое уже наступило.