– Катя, я что сказала! Выключай планшет. Сейчас же.
Девочка даже не подняла глаз от экрана. Пальцы продолжали скользить по стеклу, собирая виртуальные монетки в какой-то игре про единорогов.
– Катюш, ну выключи, – Михаил присел рядом на корточки, – мама же просит. Еще пять минуточек – и все, договорились?
Аня закрыла глаза. Пять минуточек. Как всегда. Эти пять минуточек тянулись уже сорок минут, а домашнее задание по математике так и лежало нетронутым на кухонном столе. Третий раз за неделю.
Она отвернулась к окну, но вид вечернего двора не успокаивал. Мысли унесли ее далеко назад, в родительскую квартиру, где каждое утро начиналось с будильника ровно в семь. Завтрак в семь тридцать. Портфель собран с вечера, форма отглажена, косички заплетены туго, волосок к волоску. Мама проверяла дневник каждый день, а отец требовал отчета об успеваемости по субботам, после обеда. Никаких поблажек, никаких «пяти минуточек».
И что? Анна выросла. Красный диплом, хорошая должность, квартира, машина. Все заработанное собственным трудом. Дисциплина – не наказание, а фундамент. Она была в этом абсолютно убеждена.
А Михаил... Михаил рос другим...
Анна помнила, как однажды, еще до свадьбы, он рассказал ей про свое детство...
Они сидели на кухне съемной однушки, пили дешевое вино из кружек, и вдруг он замолчал на полуслове. Потом начал говорить – тихо, почти шепотом. Про отцовский ремень, который висел на гвозде у входа в детскую. Про то, как маленький Миша лежал ночами без сна, прислушиваясь к шагам в коридоре. Про темную комнату, куда его запирали «подумать над своим поведением».
– Я никогда, – сказал он тогда, и его голос дрогнул, – никогда не сделаю такого со своим ребенком. Никогда.
Анна тогда обняла его, прижала к себе крепко-крепко. Она понимала. Правда понимала. Но сейчас, глядя на то, как муж в очередной раз капитулирует перед семилетней девочкой, она чувствовала только усталость. Тяжелую, свинцовую усталость.
Когда Катя родилась, все было иначе. Розовый сверток в кружевном одеяльце, крошечные пальчики, молочный запах макушки. Они оба смотрели на дочь с таким восторгом, будто она была первым ребенком на Земле. Разногласия? Какие разногласия? Михаил вскакивал к кроватке по первому писку, Анна часами укачивала малышку на руках. Они были командой, настоящей командой.
Первые слова, первые шаги, первый день в детском саду – все это они переживали вместе, в унисон. Счастливые родители счастливой девочки. Фотографии в семейном альбоме, улыбки, объятия. Идиллия...
Когда все начало рушиться? Анна не могла вспомнить точный момент. Наверное, когда Кате исполнилось пять и она впервые закатила настоящую истерику в магазине игрушек. Анна тогда развернулась и пошла к выходу – без покупки, без объяснений. Так ее научили родители: капризам не потакают. Михаил догнал их уже на парковке, прижимая к груди ту самую куклу в блестящем платье.
– Она же плакала, – сказал он виновато. – Я не мог отказать.
Не смог тогда. И не научился до сих пор.
Сейчас, в свои семь, Катя превратилась в маленького гения манипуляций. Она точно знала, к кому идти с какой просьбой. Хочешь мороженое перед обедом – к маме. Нужно разрешение посмотреть мультики после отбоя – к папе. Не хочешь убирать игрушки – пожаловаться папе на усталость, и мама сама все уберет, лишь бы не слышать нытья.
А если мама запрещает сладкое – можно подождать, пока она отвернется. Папа тогда украдкой сунет в ладошку конфету, подмигнет заговорщицки: «Только маме не говори». Катя не говорила. Зачем? У нее все было под контролем.
– Миша, – Анна повернулась от окна, – планшет.
Михаил посмотрел на нее с немой мольбой.
– Ань, ну она устала. В школе нагрузки такие...
– Она три дня не делала математику. Три дня, Михаил.
– Может, завтра утром? Встанем пораньше, я с ней посижу...
Катя подняла голову и посмотрела на отца своими огромными серыми глазами. В этих глазах блестели зарождающиеся слезы.
– Папочка, ну пожалуйста... Мне совсем чуть-чуть осталось до нового уровня...
И Михаил поплыл. Анна видела это по его лицу – видела, как решимость утекает. Он уже готов был сдаться, уже открыл рот, чтобы выторговать у жены очередные «пять минуточек».
Напряжение последних недель давило на Анну все сильнее. Каждый день – одно и то же. Она пытается установить правила, Михаил их тут же отменяет. Она требует дисциплины – он прячется за словами про «детство должно быть счастливым». Катя наблюдает за их спорами с видом зрителя в первом ряду, уже зная финал представления.
Материнский авторитет Анны таял на глазах. Какой смысл что-то запрещать, если папа через пять минут все разрешит?
А Михаил смотрел на жену и видел совсем другое: холодную, жесткую женщину, которая забыла, каково это – быть ребенком. Которая хочет сделать из их дочери такую же заложницу правил и расписаний, какой была когда-то сама. Он не мог этого допустить. Не мог предать маленькую беззащитную девочку, которая так доверчиво прижималась к нему, ища защиты от материнской строгости.
Семейные конфликты стали ежедневным ритуалом. Утром – спор из-за несобранного портфеля. Днем – звонок из школы, Катя снова забыла сменку. Вечером – истерика из-за невыключенного планшета. И каждый раз – одни и те же роли, одни и те же реплики, одни и те же обиды.
Катя научилась мгновенно менять маски. Перед мамой – послушная девочка с опущенными глазками: «Да, мамочка, конечно, мамочка». Перед папой – несчастная жертва, которую никто не понимает. И обе маски работали безотказно.
Родители ссорились все чаще, иногда забывая, из-за чего вообще начался разговор. Планшет? Домашнее задание? Порядок в комнате? Неважно. Главным становилось совсем другое: доказать друг другу свою правоту, отстоять свою позицию, не уступить.
Тем вечером Катя превзошла саму себя. Поводом послужил телефон – у Маши Петровой в классе появился новый гаджет, и Катя требовала такой же. Немедленно. Сейчас. Сию секунду.
– Па-а-а-па! – рыдания становились все громче. – Ты же обещал!
Михаил никогда ничего подобного не обещал, но это не имело значения. Слезы текли по покрасневшим щекам, губы дрожали, и он уже чувствовал, как внутри что-то сжимается от невозможности видеть дочь такой несчастной.
– Ну, Катюш, ну не плачь... Может, на день рождения?..
– День рождения через полго-о-о-да! – взвыла Катя с новой силой.
Анна стояла в дверях кухни, наблюдая за этим представлением. Сколько раз она уже видела такое? Десять? Двадцать? Сто? Та же самая сцена, те же самые слова, тот же самый финал: Михаил сдастся, Катя получит свое, а потом будет новая истерика из-за чего-то нового.
Терпение лопнуло мгновенно, без предупреждения. Что-то внутри, что Анна так долго сдерживала, вырвалось наружу – горячее, злое, отчаянное.
– Хватит! – ее собственный голос показался ей чужим, слишком громким для этой кухни.
Но она смотрела не на Катю с ее крокодильими слезами. Она смотрела прямо в глаза мужу.
– Мы больше не будем так жить!
Катины всхлипы оборвались на полувздохе. Михаил застыл с приоткрытым ртом. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть.
Анна сама испугалась собственных слов. Они вырвались откуда-то из глубины, где копились месяцами. И теперь тяжело повисли в воздухе.
Катя переводила взгляд с мамы на папу и обратно. Что-то изменилось. Что-то серьезное. Детское чутье, отточенное годами наблюдений за родителями, подсказывало: сейчас не время для слез и требований.
– Ань... – начал Михаил.
– Не сейчас. – Она подняла руку. – Катя, быстро спать. Мы поговорим с папой. И не смей подслушивать.
Шаги дочери прошуршали по коридору. Щелкнула дверь детской.
Они просидели на кухне до рассвета...
Сначала молчали. Анна заварила чай – не потому что хотела пить, а потому что нужно было куда-то деть руки. Михаил смотрел в окно на редкие фонари во дворе. Потом заговорил первым.
– Я знаю, что ты думаешь. Что я слабак. Что я порчу ребенка.
– Я так не думаю.
– Думаешь. – Он повернулся к ней. – И, может, ты права. Частично.
Это было началом. Неуклюжим, болезненным, но честным. Впервые за долгие месяцы они разговаривали не для того, чтобы доказать свою правоту. Они пытались услышать.
Михаил рассказывал про отца – больше, чем когда-либо раньше. Про то, как ненавидел субботы, потому что по субботам отец «воспитывал». Про то, как боялся получить четверку, потому что четверка означала неделю без прогулок. Про то, как однажды, лет в десять, он спрятался в шкафу и просидел там три часа, пока мать его не нашла.
– Я поклялся себе, – Михаил сжал кружку с остывшим чаем, – что мой ребенок никогда не будет так бояться. Никогда не будет прятаться от собственного отца.
Анна слушала молча. Потом заговорила сама.
– Нас дома так не наказывали. Никогда. Но знаешь, чего я хотела больше всего на свете, когда мне было семь? – Она помолчала. – Чтобы мама просто обняла меня. Просто так. Не за пятерку, не за убранную комнату. Просто потому что я ее дочь.
Михаил посмотрел на жену. За годы брака он ни разу не слышал от нее ничего подобного.
– Она не обнимала?
– Обнимала. Когда я заслуживала. – Анна криво усмехнулась. – Я была очень послушной девочкой. Очень правильной. И очень одинокой.
Часы на стене показывали три ночи, когда они добрались до самого главного.
– Я не хочу, чтобы Катя боялась. – Михаил потер переносицу. – Но я... я, кажется, сделал так, что она вообще ничего не боится. Ни последствий, ни ответственности. Ничего.
– А я сделала так, что она боится меня. – Анна произнесла это вслух и сама вздрогнула от этих слов. – Господи, Миш. Она ведь ко мне не подходит. Ты заметил? Когда ей плохо, она идет к тебе. Всегда к тебе.
– Потому что я разрешаю все.
– Потому что ты жалеешь ее. А я талдычу про правила.
Они помолчали. За окном начинало светлеть.
– Нам нужно что-то менять, – сказала Анна. – Обоим. Не только тебе, не только мне.
К утру на салфетке, испещренной кривыми строчками, появился план. Смешной, наивный, написанный уставшими руками под шестую чашку чая. Но это был их план.
Правила должны быть понятными – не «потому что я так сказала», а с объяснением, зачем и почему. Последствия нарушений – справедливые и заранее известные. Никаких тайных конфет и подмигиваний за маминой спиной. Никакой холодной строгости без объятий на ночь. И главное – никогда, ни при каких обстоятельствах, не спорить о воспитании при ребенке.
– Если я неправа – скажешь мне потом, – Анна подчеркнула эту строчку дважды. – Наедине. Но при Кате мы – команда. Всегда.
– Поддерживаю, – кивнул Михаил. – Если я опять начну... ну, ты понимаешь. Останови меня. Только не при ней.
Они пожали друг другу руки. Глупо, по-детски. Но это было их соглашение, и оно что-то значило.
Проверка не заставила себя ждать.
На следующий вечер Катя подошла к отцу с уже знакомым выражением на лице. Нижняя губа чуть выпячена, глаза влажные, в руках – телефон с открытой страницей интернет-магазина.
– Папочка, смотри, какой чехол красивый. С единорогом. Маша сказала, что у нее такой же...
Михаил поймал взгляд жены через комнату. Анна едва заметно кивнула.
– Катюш, – он присел перед дочерью, – чехол правда красивый. Но мы с мамой решили: новые покупки только после того, как ты неделю будешь делать домашку без напоминаний.
Катины глаза расширились. Это было что-то новенькое. Папа отказывает? Папа?
– Но па-а-ап...
– Я тебя люблю, зайка. Неделя – и обсудим.
Катя метнулась к матери. Может, тут сработает обратный подход?
– Мам, ну скажи ему! Ты же всегда говоришь, что я должна хорошо выглядеть! Я же девочка! А чехол подойдет под мой телефон и ранец!
Анна опустилась на колени, чтобы оказаться на уровне дочкиных глаз.
Непривычный жест. Мягкий.
– Солнышко, папа все правильно сказал. Неделя домашки – и поговорим про чехол. Идет? Мы же не отказываем тебе.
Растерянность на Катином лице была почти комичной. Она переводила взгляд с одного родителя на другого, пытаясь найти брешь в этой новой, непонятной стене. Бреши не было.
...Первые недели дались всем тяжело. Катя проверяла границы с упорством маленького танка: истерики стали громче, требования – абсурднее. Однажды она два часа рыдала из-за того, что ей не разрешили взять планшет в ванную.
Михаил несколько раз чуть не сорвался. Анна видела это по его лицу – по тому, как он кусал губу, как сжимались кулаки в карманах.
– Держись, – шептала она ему потом, когда Катя наконец засыпала. – Мы справимся.
– Она так плакала...
– Я знаю. Но завтра будет легче. И послезавтра. Обещаю.
Она оказалась права. Постепенно, день за днем, что-то менялось. Истерики становились короче, потом реже. Катя начала делать домашку сама – ворча, закатывая глаза, но делала. А однажды вечером произошло то, чего Анна ждала годами.
Катя подошла к ней с книжкой в руках.
– Мам, почитаешь мне?
Не к папе. К ней.
Анна сглотнула комок в горле.
– Конечно, солнышко. Иди сюда.
Они устроились на диване вместе – все трое. Михаил с одной стороны, Анна с другой, Катя посередине. Книжка была глупая, про каких-то говорящих хомяков, но это не имело никакого значения.
– Пап, ты почитаешь за толстого хомяка, – хихикнула Катя.
– А мама пусть будет за девочку-хомячку, – предложил Михаил. – У нее получится.
Анна фыркнула.
– С чего это я буду хомячком?
– Потому что ты милая, – серьезно сказала Катя.
И прижалась к материнскому боку крепче...
Семья. Настоящая, живая, несовершенная. Идеальная.
Дорогие мои! Если вы не хотите потерять меня и мои рассказы, переходите и подписывайтесь на мой одноименный канал "Одиночество за монитором" в тг. Там вам предоставляется прекрасная возможность первыми читать мои истории и общаться лично со мной в чате) И по многочисленным просьбам мой одноименный канал в Максе. У кого плохая связь в тг, добро пожаловать!