Корпус роддома походил на заснеженный барак, затерявшийся на задворках больничного городка. Окна с дубовыми рамами, забитыми на зиму ватой и полосками простыней, выходили на пустынную аллею, где ветер гонял по асфальту колючий позёмок. Внутри пахло хлоркой, варёной гречей и тем особенным запахом, что висит в воздухе любого роддома перед праздниками, — смесью надежды и усталости. В палате номер семь, рассчитанной на пятерых, царило своё, особенное напряжение: здесь, на четырёх койках, расположилась молодёжь.
Марина, Лена, Ира и Надя — все до тридцати, все городские, с высшим образованием или его подобием, все рожали первенцев и за девять месяцев успели прочесть в интернете обо всём на свете, от осложнений во время родов до спирулины для лактации. Они обсуждали, сравнивали анализы, закатывали глаза при виде старенького УЗИ-аппарата. Они были уверены, что всё будет правильно, красиво и по плану. До Нового года.
Её привезли вечером, когда уже стемнело, и синий свет фонаря за окном выхватывал из темноты летящие хлопья. Вошла она не сама, её ввели под руки санитарка и медсестра. Женщина лет сорока пяти, в стоптанных валенках и драном пальто поверх какой-то домашней кофты. Лицо усталое, землистое, с глубокими складками у рта и такими глазами, что смотреть в них было невыносимо: тёмные, влажные, полные животного страдания. Она молча позволила себя переодеть в больничную рубаху, молча легла на свободную койку у двери и повернулась лицом к стене, сгорбившись под тонким одеялом.
— Новенькая, — шепотом сообщила Лена, застёгивая на животе бандаж. — Из деревни, наверное. Смотри, какая возрастная.
Кастелянша, суровая тётка в синем халате, принесла казённый байковый халат, старый, застиранный до серости.
— Вот, носи. Кормление с завтрашнего дня, с восьми. Тарелки и кружки в столовой, правила на стенке.
Женщина кивнула, не глядя. Когда кастелянша ушла, в палате повисло неловкое молчание. Нарушить его, как всегда, решилась Марина, самая бойкая, психолог по образованию.
— Как вас зовут-то? Я Марина.
Женщина медленно обернулась. Глаза её блестели.
— Зоя. Зоя Николаевна.
Она говорила тихо, глуховато, и слова как будто спотыкались, вырывались неохотно. Рассказала, что стало плохо дома, когда дрова колола. Сын в армии, дочь замужем в райцентре. Фельдшер в ФАПе насупился, сказал: «В твои-то годы, Зоя, да с давлением…» Отправил на скорой сюда, в областной центр. Ничего с собой взять не успела, ни белья, ни тапочек, даже зубной щётки. Так и приехала.
— А от кого… то есть, как папа ребёнка? — осторожно спросила Ира, будущий бухгалтер, любившая ясность.
Зоя на мгновение зажмурилась, будто от вспышки света.
— Папа… Он тут, в городе. Человек с положением, женатый. Случайно получилось, никто не планировал. Теперь я одна.... все от меня отвернулись. Родня, соседи… Только одна Галина Петровна, свекровь моя бывшая, не бросила. Она мне и передачу обещала собрать.
Девчонки переглянулись. Их собственные истории — нежелание мужа ходить на курсы, споры о роддоме, токсикоз от запаха дорогих духов — вдруг показались смешными, надуманными капризами. Здесь же, на соседней койке, лежала жизнь без прикрас: тяжёлая, несправедливая, пахнущая дымом печи и одиночеством. Молча, словно сговорившись, они выгрузили на прикроватную тумбочку Зои свои запасы: йогурты в баночках, яблоки, шоколадные батончики. Зоя сначала отнекивалась, краснея, а потом, видя их искреннюю настойчивость, сдалась. Ела медленно, бережно, крошки с тумбочки собирала в ладонь.
А потом начался разговор. Нет, не разговор — исповедь. Слова лились в тишине ночной больничной палаты.
Она рассказывала про свою деревню за сто километров, про дом, требующий ремонта, про работу на ферме, про мужа, который запил после смерти их младшей от лейкемии и сгинул где-то на стройке. Про то, как встретила Его — Анатолия Геннадьевича, начальника районного управления сельского хозяйства. Умный, красивый, с тёплыми руками и голосом, который «в душу проникал». Он приезжал с проверками, заходил в её каморку, пил чай. Говорил, что устал от холодного расчёта своей жены. И она, замёрзшая за много лет одиночества, поверила этому теплу. А когда поняла, что ждёт ребёнка, он лишь вздохнул в телефонную трубку: «Зоя, ты же умная женщина. Сам понимаешь, как всё сложно… Я помогу, конечно, чем смогу». И перестал отвечать на звонки.
— А свекровь ваша… Галина Петровна, вы сказали? — переспросила Надя, самая тихая из рожениц.
— Да. Учительница она, на пенсии. Ей самой нелегко: муж-пьяница, сын её родной, мой муж, по той же дороге пошёл. Внуки выросли, им не до бабушки. Вот мы с ней и держимся. Я ей по хозяйству, она мне… Она мне просто по-человечески. Иногда молча рядом посидит, и то легче.
Девушки слушали, затаив дыхание. Их представления о мире трещали по швам. Беременность, которую они ждали как праздник, здесь оборачивалась новой тяжелой ношей, позором и бедностью. И всё же в рассказе Зои не было нытья. Была какая-то усталая, выстраданная твердыня. Она не искала жалости, просто существовала, неся свой крест с потрясающим, почти пугающим достоинством.
Чудо пришло под утро, в лице Елены Витальевны Крутовой. Её знали все в больнице, но видели редко — она работала в частной клинике и приезжала на сложные случаи. Легенда областного акушерства. За семьдесят, но держалась прямо, как молодая. Говорили, у неё «руки золотые и взгляд рентгеновский». В палату она вошла легко, словно невесомая. Дежурная медсестра бежала за ней, что-то бормоча про внеплановый обход.
Елена Витальевна подошла к койке Зои. Та замерла, глаза расширились от страха.
— Зоя Николаевна? Давайте познакомимся. Крутова. — Врач села на край кровати, открыла карточку, что принесла медсестра. Долго смотрела, потом отложила. — Расскажите, как себя чувствуете.
Зоя заговорила, сбивчиво, путаясь. Елена Витальевна слушала, не перебивая, время от времени кивая. Потом попросила показать живот, аккуратно прощупала, послушала стетоскопом. Лицо её оставалось сосредоточенным, непроницаемым. Потом появилась тёплая улыбка.
— Ну, Зоя Николаевна, — голос её стал низким, бархатным, заполнившим всю палату. — Все у вас прекрасно.
Зоя аж поднялась на локте. Она оглянулась на девушек, будто ища подтверждения: это ей?
— У вас нормальная беременность. Тонуса нет, давление в норме. Шейка созревает отлично. Через недельку, думаю, сами легко родите.
В палате стояла гробовая тишина. Девушки смотрели то на врача, то на Зою. Та сидела, не шелохнувшись, а по её щекам медленно, против воли, текли две крупные, блестящие слезы. Она даже не пыталась их смахнуть.
— Вы большая молодец, что не испугались, что оставили. Ребенок ваше счастье. Кто сказал, что поздно?
Елена Витальевна повернулась к остальным.
— Девочки, вам поручение. Поддерживать нашу Зою, веселить. Имя выбрали?
Зоя, не в силах вымолвить слово, только покачала головой.
— Выберете. — Врач снова погладила Зою по руке. — И не слушайте никого. Всё у вас будет хорошо. Я как врач говорю, и как женщина, повидавшая многое.
Она ушла так же тихо, как и пришла, оставив после себя новое, наполненное светом пространство. Зоя сидела, гладя ладонями своё большое, тугое пузо, и улыбалась сквозь слёзы. А девушки вдруг засуетились, загалдели:
— Имя! Надо имя выбирать!
— Давайте варианты!
— Может, Артём?
— Или Елисей?
На следующий день, ближе к вечеру, в палату действительно принесли передачу. Не пакет, а целую хозяйственную сумку, туго набитую. В ней, аккуратно завёрнутые в чистые полотняные тряпицы, лежали эмалированные судки. А в них творожные ватрушки с вишнёвым пятнышком посередине, кругляши домашней колбасы и пышные, тающие во рту оладьи. От всего этого пахло домом, печкой, заботой. Записка была короткая, ровным почерком: «Зоя, держись. Кушай на здоровье. Я с тобой. Твоя Г.П.»
Они устроили пир. Ели, причмокивая, хвалили, смеялись. И видя их неподдельный восторг, Зоя наконец расслабилась. Она позвонила свекрови по старому кнопочному телефону, и они все хором кричали в трубку: «Галина Петровна, вы волшебница!» Та на другом конце провода смущённо ахала, а Зоя, смеясь, сказала: «А мы тут с девочками имя придумали. Матвеем будет. Матвейка наш». И голос её звенел, как молодой.
В этот момент в палату заполз зимний, но ослепительно яркий луч солнца. Он выхватил Зою из полумрака: распущенные волосы, очень густые, цвета спелой пшеницы и без единого седого волоска. Ясные, широко поставленные глаза, уже без тени страха. Высокие скулы, проступающие теперь, когда щёки порозовели. Она была красива. Красива строгой, одухотворённой красотой, которая приходит с принятием и покоем.
Вечером её повели на контрольное УЗИ в другой корпус. Возвращалась она одна, бредя по длинному, слабо освещённому переходу. И почти у самых дверей своего отделения столкнулась лоб в лоб с мужчиной. Высоким, плотным, в утеплённой рабочей куртке и шапке-ушанке.
— Зойка? Ты ли?
Она всмотрелась.
— Коля? Савельев?
— Он самый! — лицо мужчины расплылось в широкой, радостной улыбке. — Господи, не виделись лет сто! Я тут брата навещал. А ты чего тут?
Она смущённо кивнула на живот. — Рожать скоро.
— Ого! Поздравляю! — Его лицо стало серьёзным. — А встречать-то кто будет? Муж?
— Нет. Я одна.
Коля Савельев молча снял шапку, провёл рукой по коротко стриженной голове.
— Так. Понятно. — Он помолчал, обдумывая. — Значит, так. У меня свой «Форд», давай я тебя встречу. Я как раз в отпуске до крещенских. Мужик должен ребёнка из роддома принимать. Это святое. Ты только скажи, когда. И врачам что купить? Шампанское? Коньяк?
Он говорил быстро, деловито, не оставляя места для возражений. Зоя слушала, и тепло разливалось в груди. Она просто кивала.
— Хорошо, Коля. Спасибо.
— Да брось. Одноклассники ведь. — Он осторожно, очень нежно погладил её по плечу. — Держись, Зой. Родишь, как молоденькая. Я позвоню.
************************************
До Нового года оставался день. Снег шёл весь вечер, большими, пушистыми хлопьями, застилая крыши, уродливые трубы котельной чистым, девственным покрывалом. Девушки стояли у окна, оттирая запотевшее стекло, и смотрели на маленький киоск «Продукты» напротив. Там, под жёлтым светом фонаря, высокий мужчина в ушанке что-то покупал, а рядом стояла Зоя. Она что-то говорила, жестикулировала, а потом обернулась к их окну и, увидев их, помахала рукой. Широко, свободно, как девочка.
Николай Савельев поднял полный пакет, показал им, и они рассмеялись.
Жизнь, грубая и несправедливая порой всё же делает неожиданные, щедрые кульбиты. Она не прощает ошибок, но иногда, очень редко, вознаграждает за стойкость. За умение ждать своего часа. И этот час оказывается самым светлым. А за ним уже видна не просто дорога домой, а дорога в новую жизнь.
И ехала Зоя в эту жизнь в Форде бывшего одноклассника, держа на руках завернутого в толстое одеяло крикуна Матвея. А первый снег, ложащийся на дорогу, казался ей не холодным покрывалом, а мягкой, пушистой периной, приготовленной для того, чтобы всё начиналось сначала.