0
Алексей возвращался домой медленно, осторожно придерживая елку, чтобы не зацепить прохожих. Вечер стоял морозный, воздух был сухой и прозрачный, и от свежей хвои тянуло таким запахом, что хотелось дышать глубже. Елку он выбирал долго: обходил ряды, трогал ветви, смотрел, чтобы макушка была ровная, чтобы лапы не редели к низу. Продавец уже поглядывал с нетерпением, а Алексей все не решался, пока наконец не остановился на одной, невысокой, но густой, с темным, почти лесным цветом. Теперь она покачивалась у него в руке, оставляя на пальто россыпь иголок, и это почему-то поднимало настроение.
Дом был уже близко. Алексей мысленно прикидывал, куда поставит елку, вспоминал, как было в прошлом году Инна настаивала, чтобы ее отодвинули ближе к окну, а он говорил, что так она будет мешать проходу. Тогда они спорили недолго, быстро нашли середину. Он подумал, что и в этот раз все пройдет спокойно. Новый год всегда как-то сглаживал острые углы.
Он поднялся по лестнице, отпер дверь, занес елку в прихожую и аккуратно прикрыл за собой. Снять шапку он не успел.
— Даже не думай, что твоя мать будет сидеть с нами за одним столом, — сказала Инна из кухни, не выходя и не повышая голоса.
Алексей остановился, все еще держа елку. Он постоял так несколько секунд, затем молча поставил ее у стены. Слова жены прозвучали ровно, без крика, но так, словно решение было давно принято и обсуждению не подлежало.
— Разувайся быстрее, — добавила Инна уже другим тоном. — Хвоей весь пол усыплешь.
Алексей наклонился, расшнуровал ботинки, аккуратно поставил их на коврик. Отвечать он не стал. Ему не хотелось портить себе настроение. Он решил, что, должно быть, у Инны был тяжелый день на работе: конец года, отчеты, вечные звонки. С ней такое случалось, резкость появлялась внезапно и так же быстро проходила.
Он прошел в зал, включил верхний свет, подошел к шкафу и достал с верхней полки большую картонную коробку с надписью, сделанной его рукой еще много лет назад: «Игрушки». Коробка была перевязана шпагатом, крышка чуть перекосилась. Алексей поставил ее рядом с тем местом, где всегда стояла елка, раздвинул подставку, проверил винты. Все было на месте.
Он принес елку, вставил ствол в подставку, подтянул крепления и отступил на шаг, прищурился, оценивая, ровно ли стоит. Потом начал расправлять ветви, привычным движением приглаживая их ладонью. Гирлянды лежали сверху, свернутые аккуратными кольцами. Он взял одну, осторожно размотал, проверил вилку, воткнул в розетку, лампочки вспыхнули ровным, мягким светом.
Инна вошла в зал тихо, будто не хотела мешать. На ней был домашний свитер и старые джинсы. Она остановилась у двери, посмотрела на елку, потом подошла ближе.
— Ничего так, — сказала она. — Симпатичная.
Она взяла коробку, села на пол и начала перебирать игрушки, откладывая в сторону те, у которых отломились крепления. Алексей молча подал ей моток мишуры, затем стал развешивать гирлянду, стараясь, чтобы свет ложился равномерно.
Некоторое время они работали молча. В комнате было слышно, как шуршит мишура, как негромко звякают стеклянные шары, когда их перекладывают с места на место. Из кухни тянуло запахом мандаринов.
— Ты согласен с тем, что я сказала? — вдруг спросила Инна, не поднимая головы.
Алексей задержал руку с гирляндой, но ответить не спешил. Он сделал еще один виток, поправил провод, чтобы не было видно.
— Леш, я спрашиваю, — повторила Инна и посмотрела на него.
Он пожал плечами и снова промолчал.
Инна выпрямилась, положила на колени серебристый шар и сказала уже более уверенно, словно продолжала давно начатый разговор:
— Понимаешь, это семейный праздник. А семья — это я, ты и наша дочка. Так всегда было и должно быть.
Она повесила шар на ветку, отступила, пригляделась.
— Если, конечно, Олеська не уйдет к подругам, — добавила она, будто между прочим. — Да нам и вдвоем неплохо будет.
Алексей включил вторую гирлянду. Елка засветилась ярче, комната сразу стала другой, теплой, праздничной. Он посмотрел на Инну, на ее сосредоточенное лицо, на руки, аккуратно подбирающие игрушки, и ничего не сказал. Он решил, что разговор еще можно будет продолжить позже. Сейчас елка была важнее.
Утром Алексей вышел из дома рано, когда во дворе еще стояла полутемень, а редкие окна светились желтым светом. Мороз за ночь окреп, снег под ногами скрипел сухо и громко. Он шел быстрым шагом, стараясь не задерживаться на мыслях о вчерашнем разговоре. Рабочий день начинался как обычно, и это привычное течение казалось ему сейчас единственной опорой.
В мастерской было тепло, пахло металлом и машинным маслом. Коллеги переговаривались о премиях, о том, кто куда поедет на праздники, кто к кому приедет в гости. Алексей слушал вполуха, кивал, отвечал коротко. В обед он вышел на улицу, закурил, хотя давно старался этого не делать, и смотрел, как с крыш падают редкие комья снега.
После работы он не поехал сразу домой. Он свернул в другую сторону, прошел два квартала и остановился у нового девятиэтажного дома. Подъезд был еще непривычно чистый, стены пахли краской. Алексей поднялся на третий этаж, достал ключи, отпер дверь и вошел.
Квартира была небольшая, но светлая. В коридоре стояла тумбочка, которую он собирал сам, в комнате стояли диван и шкаф, купленные на распродаже. На подоконнике лежала раскрытая книга, рядом очки. Из кухни донесся звук шагов.
— Лешенька, ты? — спросила Елизавета Дмитриевна и вышла, вытирая руки полотенцем.
Она заметно постарела за последний год: спина стала чуть сутулой, волосы поседели сильнее. Но взгляд оставался таким же, внимательным и спокойным.
— Я, мам, — ответил Алексей. — Как ты тут?
— Да ничего, — сказала она. — Осваиваюсь потихоньку. Чай будешь?
Он прошел в комнату, сел на край дивана, огляделся. Он сам клеил здесь обои, сам вешал люстру, подбирал шторы. Все это делалось по вечерам, после работы, без спешки. Полгода назад он похоронил отца, и тогда же стало ясно, что в деревне мать одна не останется. Дом продали быстро, почти не торгуясь. Кредит он оформил на себя, документы убрал в папку и спрятал в шкафу. Инне он пока ничего не говорил.
— Елку-то ставить будешь? — спросила мать, разливая чай.
— Пока нет, солгал Алексей. — Думаю еще.
Елизавета Дмитриевна посмотрела на него, но ничего не сказала. Она поставила перед ним чашку, села напротив, сложив руки на коленях.
— Ты заходи почаще, — сказала она спустя паузу. — Мне так спокойнее.
— Я стараюсь, мам, — ответил он.
Он помог ей заменить перегоревшую лампочку в прихожей, подтянул расшатавшуюся ручку у шкафа, проверил кран на кухне. Все это заняло немного времени, но уходить не хотелось. В этой квартире было тихо, и тишина не давила.
Когда он вышел на улицу, уже стемнело. Алексей постоял у подъезда, посмотрел на освещенные окна и представил, как мать будет сидеть у окна в новогоднюю ночь. Эта мысль показалась ему недопустимой.
Домой он вернулся поздно. Инна уже была дома, ужин стоял на плите. Они поели молча, обменялись дежурными фразами. О вчерашнем разговоре никто не вспомнил.
Алексей убрал со стола, помыл посуду, как делал всегда, затем сел в кресло и включил телевизор. Он решил, что пока будет молчать. Подходящий момент обязательно найдется.
Вечером в квартире было тихо. Олеся закрылась у себя в комнате, оттуда доносилась негромкая музыка. Инна ходила по кухне, что-то переставляла в шкафах, проверяла продукты, делала пометки в блокноте. Алексей сидел в зале, листал новости в телефоне и время от времени поглядывал на часы.
Когда свет в комнатах погас, они легли спать. Инна повернулась к нему, положила руку ему на плечо, прижалась. Алексей сказал, что она для него всегда желанная, что ему с ней спокойно и хорошо. Инна ответила не сразу, потом вздохнула, расслабилась, обняла его крепче.
— Ты сегодня какой-то другой, — сказала она. — Мягкий.
Алексей улыбнулся в темноте и помолчал. Потом сказал ровно, без повышения голоса:
— Инна, хочешь ты или нет, но новогоднюю ночь мама проведет с нами.
Она тихо рассмеялась.
— В постели? — спросила она, чуть отстраняясь.
Алексей приподнялся на локте.
— При чем здесь постель, — сказал он. — За столом.
Инна сразу села, включила ночник. Свет резанул глаза. Она посмотрела на него внимательно, словно проверяя, не шутит ли он.
— Ты меня не услышал, — сказала она. — Я же четко сказала, что твоей матери здесь не будет. Она не член нашей семьи.
Алексей сел, опустив ноги на пол.
— Инна, — сказал он, — это ее первый Новый год без отца. Да еще в другом месте.
— Пусть она мне ничего плохого еще не сделала, — продолжила Инна, не слушая, — но я не хочу ее видеть. Ты и так ее не бросил, вот пусть лежит и смотрит свои сериалы.
Он молчал. Он вспомнил, как три года подряд теща приезжала к ним на праздник и оставалась надолго. Как она ходила за ним по квартире, замечала каждую мелочь, говорила, что полка висит криво, что кран капает, что дверца шкафа не закрывается. Он тогда тоже молчал.
— Ты понимаешь, что я говорю? — спросила Инна.
— Понимаю, — ответил он.
Она поднялась с постели, накинула халат, взяла подушку.
— В зале буду спать, — сказала она. — И запомни: если твоя мать придет, я уеду к своей. Смотри сам, кто для тебя важнее: жена или мать.
Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Алексей остался сидеть в темноте, не двигаясь. Ночник так и остался включенным.
Ночь прошла без сна. Алексей лежал, глядя в потолок, и прислушивался к звукам квартиры. Из зала доносилось ровное дыхание Инны, иногда скрипел диван. Ближе к утру он встал, тихо оделся и ушел на работу, не заходя на кухню.
Дни до тридцать первого тянулись размеренно. Инна держалась сдержанно, говорила только по делу, обсуждала покупки, списки продуктов, напоминала о подарках для Олеси. Алексей отвечал коротко, без споров. Он сам напросился на дежурство на последний день года, объяснив это производственной необходимостью. Инна приняла объяснение спокойно, даже с облегчением.
— Значит, дома буду с дочкой, — сказала она. — И мама приедет.
Тридцать первого декабря Алексей ушел рано. В отделении было непривычно тихо, работа шла без суеты. Он несколько раз посмотрел на часы и, закончив дела раньше, отправился к матери.
Елизавета Дмитриевна встретила его собранной, в чистом платье, с аккуратно уложенными волосами. На столе стояли салаты, в духовке доходила рыба.
— Ты рано, — сказала она.
— Договорился, — ответил он.
Они накрыли на стол, включили телевизор, сели рядом. За окном медленно темнело, в соседних домах загорались огни. Когда пробили куранты, они подняли бокалы, переглянулись и без слов сделали по глотку. Потом сидели молча, слушая звуки города, редкие хлопки фейерверков.
Утром мать протянула ему три пакета.
— Это вам, — сказала она. — Инне, Олесе и тебе.
Он поблагодарил, поцеловал ее в щеку и поехал домой.
Дверь открыла теща. Она посмотрела на него с укором.
— Ты почему семью в праздник одну оставил? — сказала она. — Для тебя работа важнее?
Алексей молча прошел в квартиру. Он поставил пакеты на пол, один отдал Инне, другой поставил на комод, третий отнес в ванную. Теща пошла следом.
— Не думай, дочка, — сказала она громко, — что свекровь это от души. Просто подлизаться решила.
Алексей ничего не ответил. Он терпел всю неделю. Терпел замечания, советы, разговоры. Когда теща уехала, он вечером сел напротив Инны.
— Скажи, — спросил он спокойно, — моя мама не заслуживает твоего уважения?
Инна отвела взгляд, помолчала, но ответа не дала. Алексей смотрел на нее и понимал, что впереди у них будут другие разговоры и другие правила.