Телефон Михаила лежал на кухонном столе - он забыл его, убегая за вином для родителей. Анна не собиралась смотреть. Она протирала бокалы, когда экран вспыхнул.
«Скучаю. Вчера было волшебно. Когда снова?»
Отправитель — «Света М.».
Анна поставила бокал. Взяла телефон. Ввела код — их дату свадьбы, он никогда не менял.
Переписка тянулась на три месяца назад. Фотографии. Голосовые. «Ты мой». «Люблю». «Когда уже скажешь ей?»
Борщ на плите булькал. В духовке румянился штрудель по рецепту свекрови — Анна учила его полгода, чтобы угодить Елене Николаевне. Сорок минут назад она переживала, что тесто получилось чуть толще обычного.
Сорок минут назад у неё был муж.
Она положила телефон ровно туда, где он лежал. Вернулась к бокалам.
Руки тряслись. Один бокал выскользнул и разбился о плитку.
— Чёрт.
Анна присела, собирая осколки. Порезала палец. Смотрела, как капля крови падает на белый кафель, и думала: надо замыть, пока не въелось.
Замыла. Заклеила палец пластырем. Домыла оставшиеся бокалы.
В прихожей хлопнула дверь.
— Еле нашёл нормальное красное! — крикнул Михаил. — Представляешь, в «Перекрёстке» всё разобрали.
Он вошёл на кухню, поставил пакет на стол. Увидел телефон. На секунду замер — или ей показалось?
— Ты звонила кому-то? Телефон тёплый.
— Нет, — сказала Анна. — Он лежал на солнце.
За окном шёл снег. Солнца не было. Михаил кивнул и ушёл переодеваться.
Родители приехали в шесть. Елена Николаевна сняла норковую шубу, протянула Анне, не глядя, и прошла в гостиную.
— Красиво, — сказала она, оглядывая стол. — А свечи не слишком?.. Впрочем, неважно.
Борис Петрович обнял Анну, шумно поцеловал в щёку.
— Анечка! Похудела? Бледная какая-то. Мишка тебя не кормит?
— Кормит, — улыбнулась Анна.
Она разливала борщ и думала о фотографии из переписки. Светлана — темноволосая, лет двадцать пять, острые скулы, красные ногти. На одном фото она в его рубашке. В той самой клетчатой, которую Анна подарила ему на годовщину.
— Борщ великолепный, — сказал Борис Петрович. — Лена, ты попробуй!
— Да, неплохо. Только лавровый лист я бы убрала раньше.
Михаил сидел напротив. Ел, улыбался отцу, отвечал на вопросы матери. Иногда поглядывал на Анну — быстро, проверяюще.
Она встретила его взгляд. Улыбнулась.
Он отвёл глаза первым.
— Кстати, — сказала Елена Николаевна, — вы когда нам внуков подарите? Мне шестьдесят в следующем году. Хотелось бы успеть.
Анна сжала ложку.
— Мы работаем над этим, — сказал Михаил.
Три месяца назад они перестали работать над этим. Анна думала — устал, стресс на работе. Предлагала поехать к врачу. Он отнекивался.
Теперь понятно почему.
— Пойду проверю штрудель, — сказала она и вышла.
На кухне прислонилась к холодильнику. Закрыла глаза.
В голове крутились обрывки. «Когда уже скажешь ей?» — спрашивала Светлана в сообщении от прошлой недели. «Скоро, — отвечал Михаил. — После праздников. Не хочу портить ей Новый год».
Портить ей Новый год.
Анна открыла духовку. Штрудель получился идеальный — золотистый, с корочкой, пах корицей и яблоками. Она столько раз его пекла. Для него. Для его матери, которая каждый раз находила изъян. Для семьи, которой, оказывается, не существовало.
Она достала штрудель, переложила на блюдо. Руки больше не тряслись. Это пугало больше всего — внутри было пусто, как в выключенной духовке.
— Анечка? — В дверях стоял Борис Петрович. — Ты как?
— Хорошо.
— Точно? — Он подошёл ближе, заглянул ей в лицо. — Ты сегодня сама не своя.
Борис Петрович всегда был добрым. Он один из семьи Михаила принял её сразу. Возил на дачу, учил ловить рыбу, называл «наша Анечка». Он не знал. Не мог знать.
— Просто устала, — сказала Анна. — Много готовила.
— Отдохни после праздников. Мишка пусть тебя куда-нибудь свозит. Я ему скажу.
Он не свозит, подумала Анна. Он свозит Светлану в той клетчатой рубашке.
— Спасибо.
Она внесла штрудель в гостиную. Елена Николаевна попробовала, кивнула:
— Лучше, чем в прошлый раз. Тесто нормальное.
За семь лет это была первая похвала без оговорок. Анна почувствовала, как что-то горячее поднимается к горлу — не слёзы, что-то другое. Смех? Она едва сдержалась.
— Рада, что вам нравится.
В десять родители засобирались. Елена Николаевна долго надевала шубу, давала указания про Новый год («не забудьте про оливье, в прошлом году было мало горошка»), целовала сына.
Анна стояла рядом, улыбалась, кивала.
— До встречи, Анечка, — сказала свекровь уже в дверях. — И подумай о том, что я сказала. Насчёт внуков. Время идёт.
Дверь закрылась.
Михаил выдохнул, потянулся.
— Уф. Пережили. Пойду посуду помою.
— Я помою, — сказала Анна.
— Да ладно, ты устала. Давай вместе.
Он не мыл посуду уже полгода. С сентября. С начала переписки.
— Не надо.
Что-то в её голосе заставило его остановиться.
— Ань, ты чего?
Она смотрела на него — на этого человека, которого знала семь лет, с которым строила жизнь, которому доверяла. На чужого человека.
— Ничего. Просто хочу побыть одна.
Он нахмурился, но не стал спорить. Ушёл в гостиную, включил телевизор.
Анна мыла посуду. Тарелка за тарелкой, бокал за бокалом. Монотонные движения. Горячая вода. Пена.
На седьмом бокале она заплакала. Беззвучно, чтобы он не услышал. Слёзы капали в мыльную воду, растворялись.
Она плакала и мыла посуду. Потом вытерла руки, вытерла лицо, и вышла в гостиную.
Михаил смотрел футбол. Или делал вид.
— Нам нужно поговорить, — сказала Анна.
— Подожди, второй тайм...
— Сейчас.
Он выключил телевизор. Посмотрел на неё настороженно.
— Что случилось?
— Я видела переписку.
Пауза. Длинная, тяжёлая. За окном шёл снег.
— Какую переписку?
— Не надо, — сказала Анна. — Просто не надо.
Он опустил голову. Потёр лицо руками. Когда поднял — в глазах было что-то похожее на облегчение.
— Давно?
— Сегодня. Ты забыл телефон.
— Чёрт. — Он встал, прошёлся по комнате. — Анна, послушай, я не хотел, чтобы ты так узнала. Я собирался поговорить после праздников...
— Знаю. Прочитала.
Он замолчал.
Анна села в кресло. Ноги не держали.
— Сколько? — спросила она.
— Три месяца. Почти четыре.
— Ты её любишь?
Он не ответил. Это был ответ.
— Понятно.
Тишина. Тиканье часов. Шум ветра за окном.
— Ань, я не знаю, как это объяснить. Я не планировал, оно само...
— Четыре месяца — это не «само». Это выбор. Каждый день — выбор.
Он сел на диван, обхватил голову руками.
— Мы с тобой последний год как соседи. Ты замечала? Разговариваем о ремонте, о продуктах, о моих родителях. А больше — не о чем.
— И ты решил, что выход — найти другую?
— Я не искал. Она просто... появилась. И с ней я снова почувствовал себя живым.
Анна смотрела на него и понимала: он прав. Частично. Они действительно стали соседями. Только она думала — это нормально, так бывает после семи лет, нужно работать над отношениями. А он просто нашёл замену.
— Ты хоть раз пытался поговорить со мной? — спросила она. — Сказать, что тебе плохо?
— Ты бы не услышала. Ты всегда занята — уборка, готовка, мои родители. Тебе важнее угодить моей матери, чем...
— Я угождала твоей матери ради тебя! — Анна повысила голос впервые за вечер. — Потому что ты расстраивался, когда она критиковала! Потому что я хотела, чтобы тебе было хорошо!
— Мне не нужен был идеальный штрудель. Мне нужна была ты.
Она осеклась.
— А я... я была не там?
— Ты была везде, кроме меня.
Они смотрели друг на друга — два человека, которые думали, что строят одно, а построили разное.
— Это не оправдание, — сказала Анна тише.
— Я знаю.
— Ты мог уйти. Честно.
— Мог. Испугался.
— А так — не испугался? Врать четыре месяца?
Он промолчал.
Анна встала, подошла к окну. Снег всё падал — густой, мягкий, равнодушный.
— Что ты хочешь делать? — спросила она, не оборачиваясь.
— Не знаю.
— Ты хочешь быть с ней?
Долгая пауза.
— Да.
Одно слово. Короткое. Окончательное.
Анна кивнула. Стекло запотело от её дыхания. Она провела пальцем черту — просто чтобы занять руки.
— Тогда завтра собери вещи.
— Анна...
— Не сейчас. — Она обернулась. В глазах было сухо. — Я не могу сейчас. Мне нужно время.
Он встал, сделал шаг к ней.
— Прости.
— Потом.
Она прошла мимо него к лестнице. Поднялась наверх. Закрыла дверь гостевой комнаты.
И только тогда позволила себе сесть на пол и дышать.
Утром Анна проснулась рано. Серый свет сочился сквозь шторы. Всё тело болело, как после болезни.
Она спустилась на кухню.
Михаил уже не спал. Сидел за столом, перед ним — пустая чашка.
— Я могу пожить у Серёги, пока найду квартиру, — сказал он, не поднимая глаз.
— Хорошо.
— Вещи заберу позже. Только самое нужное.
— Хорошо.
Она налила воду в чайник. Включила. Обычные движения. Сколько раз она делала это за семь лет? Тысячи?
— Ты в порядке? — спросил он.
— Нет. Но буду.
Чайник зашумел. Анна достала чашку. Одну. Остановилась, глядя на неё.
— Ань...
— Не называй меня так.
Он замолчал. Встал. Прошёл в прихожую.
Она слушала, как он надевает куртку, ботинки. Как берёт ключи. Как открывает дверь.
— Я позвоню, — сказал он.
Дверь закрылась.
Анна стояла с чашкой в руках. За окном падал снег. В доме пахло корицей — вчерашним штруделем, который остался на столе.
Она открыла мусорное ведро. Взяла штрудель — весь, целиком, идеальный, золотистый — и выбросила.
Потом налила себе чай и села у окна смотреть, как метель заметает его следы на крыльце.