Вечер вторника затянулся серой дымкой за окном кухни. Катя, смахнув тыльной стороной ладони выбившуюся прядь со лба, автоматически помешивала томатный соус в сковороде. Из гостиной доносились звуки мультфильма и смех пятилетней Алины. Двухлетний Миша клевал носом у неё на руках, убаюканный мерным шипением масла.
Она чувствовала себя выжатой, как лимон. День состоял из звонков в сад из-за насморка Алины, трёх удалённых отчётов для работы, которая терпела её только из-за копеечного оклада и гибкого графика, и бесконечной стирки. На ней был старый, когда-то мягкий, а сейчас потертый до катышков халат, подаренный мамой на прошлый Новый год.
Щелчок ключа в замке прозвучал, как всегда, ровно в восемь. Вошёл Антон. От него пахло не уличной прохладой, а дорогим кофе и чем-то ещё — холодным, стерильным, офисным. Его тёмно-синий костюм сидел безупречно, галфак был ослаблен ровно настолько, чтобы демонстрировать рассчитанную небрежность. Он поставил кожаный портфель на стул, бегло кивнул в сторону гостиной.
— Ужин почти готов, — голос Кати прозвучал хрипловато от усталости. — Как день?
— Как обычно. Сделку закрыли. — Он не подошёл, не обнял. Прошёл к раковине, помыл руки, долго и тщательно вытирая их полотенцем. — Катя, нам нужно поговорить.
— Слушаю. — Она переложила Мишу в детский стульчик, накрыла соус крышкой. В животе ёкнуло что-то тревожное, привычное за последние полгода.
Он сел за стол напротив, положил перед собой телефон экраном вниз. Его лицо было серьёзным, каким оно бывало на важных переговорах.
— Я долго думал. И пришёл к выводу, что мы больше не можем быть вместе.
Воздух в кухне вдруг стал густым, как кисель. Катя не поняла сразу.
— Что… что ты имеешь в виду? У нас всё в порядке. Ссоримся не больше обычного…
— В том-то и дело, что «обычного». — Антон перебил её, его голос был ровным, без раздражения. — Мы существуем на параллельных прямых. Я расту, развиваюсь, мир меняется с бешеной скоростью. А ты… ты осталась там же, где была пять лет назад. Ты для меня слишком простая, Катя.
Слова повисли в воздухе, острые и чужеродные, как осколки стекла. «Слишком простая». Она перебирала их в голове, не находя смысла. Простая — это как? Как вода? Как хлеб?
— Я не понимаю, — прошептала она. — Я веду дом, воспитываю наших детей, работаю…
— Видишь? — Он сделал лёгкий жест рукой, как будто её слова лишь подтверждали его правоту. — «Веду дом». Это не жизнь, Катя. Это существование. Мне с тобой скучно. У нас нет общих тем. Ты не интересуешься ничем, кроме школьных собраний и цен на гречку.
Она ощутила жгучую обиду, подступающую к горлу.
— А кто ходил на эти собрания? Кто следил за ценами на гречку, чтобы мы могли оплатить твою новую машину? Я же «простая», вот и считаю копейки!
— Не повышай голос, дети слышат. — Антон оставался ледяным. — Я всё обдумал. Я подаю на развод. Квартиру уже присмотрел. В субботу переезжаю.
Мир рухнул беззвучно, обрушившись где-то внутри, в самой глубине. Катя схватилась за столешницу.
— Ты… что? Как переезжаешь? А дети? А наша семья?
— Семья, — он произнёс это слово с лёгкой насмешкой, — останется. Просто в другом формате. Дети будут жить с тем, кто сможет обеспечить им лучшее будущее. У меня стабильный высокий доход, репутация, перспективы. У тебя — удалённая работа с мизерной зарплатой и статус «домохозяйки» в глазах суда. Мои шансы на получение опеки, особенно при грамотном адвокате, значительно выше.
Он говорил так, как будто читал юридическое заключение. Чужим, металлическим голосом. В этом голосе не было ни капли сожаления, ни тени прошлой любви.
— Ты… хочешь отобрать у меня детей? — Катя с трудом выдавила из себя эти слова. Миша, почувствовав напряжение, начал хныкать.
— Я хочу дать им всё лучшее. А ты, сама понимаешь, не сможешь. Ты слишком простая для этого мира, Катя. Прости.
Он встал, поправил манжет. Посмотрел на неё невидящим взглядом, словно на неудобную, но решённую проблему.
— Я ночую в гостинице. Завтра пришлю тебе на почту проект соглашения. Настоятельно рекомендую с ним ознакомиться. Спокойной ночи.
Он вышел из кухни. Через минуту Катя услышала, как захлопнулась входная дверь. Тишина, наступившая вслед за этим, была оглушительной. Со сковороды начало подгорать. Алина звала из гостиной: «Мама, а что папа ушёл?». Миша плакал.
Катя медленно сползла на холодный кафель, прижалась спиной к фасаду шкафа. Слёзы текли по лицу беззвучно, оставляя солёные дорожки на коже. Она обхватила руками колени и закачалась, пытаясь унять дрожь. «Слишком простая… Слишком простая…» Эхо его фразы билось в висках, сливаясь со стуком собственного сердца.
А потом её взгляд упал на спящего в стульчике Мишу и на дверь, за которой была Алина. И в кромешной тьме этого ужаса мелькнула первая, едва различимая искра. Не гнева ещё. Нет. Животного, инстинктивного страха за своих детей. И вместе с ним — непонятное, смутное ощущение, что с нею только что поступили не просто жестоко. С ней поступили, как с вещью. И это было уже не просто больно. Это стало унизительно.
Три дня пролетели в тумане. Катя двигалась по квартире, как автомат: разогреть еду детям, умыть, уложить, убрать. Мысли бились об один и тот же каменный обрыв: «слишком простая», «дети», «суд». Ночью она не спала, прислушиваясь к дыханию Алины и Миши, ловя себя на дикой, животной мысли — а вдруг он придёт и заберёт их прямо сейчас? Закон был на его стороне, ведь пока суд не решил, оба родителя имеют равные права.
Одиночество давило тисками. Нужно было с кем-то поговориться. Не для совета даже — для того, чтобы вслух произнести этот кошмар и убедиться, что он реален.
Она набрала номер матери. Та подняла трубку не сразу.
— Мам, привет.
—Кать, наконец-то! Я уже вся изволновалась. Ну, как ты? — голос матери звучал неестественно бодро.
Катя сжала телефон. Слёзы, сдерживаемые все эти дни, подступили к горлу.
— Мама, Антон ушёл. Подаёт на развод. Говорит, я слишком для него простая. Он хочет забрать детей.
На той стороне провода повисло молчание.Не сочувствующее, а тяжёлое, оценивающее.
— Ну… Я же говорила, — наконец произнесла мать, и в её голосе прозвучало не тепло, а странное удовлетворение. — Говорила, что нельзя запускать себя. Сидишь целыми днями в этом своём халате, ни маникюра, ни причёски. Мужчина — он глазом должен радоваться. Антон человек видный, состоятельный. Как ты могла его так упустить?
Катя остолбенела. Она ожидала всего, но не этого.
— Мама, при чём тут маникюр? У нас двое детей! Я работаю, я весь дом на себе тащу!
—Тащут все, — отрезала мать. — Но умные женщины находят время и для себя. Посмотри на соседку Марину — трое детей, а за генерала вышла, в шубах щеголяет. А теперь что? Сидеть с двумя детьми на шее у меня? У меня же пенсия, Катя! И сердце пошаливает. Я не потяну.
Катя чувствовала, как почва уходит из-под ног. Её собственная мать видедела в её трагедии не беду, а обузу и собственную ошибку.
— Я не прошу денег, мама. Я прошу… просто поговорить. Поддержать.
—А кто меня поддерживал, когда твой отец ушёл? — голос матери стал визгливым. — Никто! Крутилась как могла. Вот и ты крутись. А детей… — она сделала паузу, и следующая фраза прозвучала ледяной сталью. — Может, и правда, отдашь ему? С отцом-то им будет лучше. В достатке. А ты устроишься, ещё молодая. Второй раз замуж выйдешь.
Катя не выдержала. Она положила трубку, даже не попрощавшись. Руки дрожали. Она смотрела на экран телефона и не могла поверить. Её родная кровь только что предложила ей добровольно отказаться от её детей. Как от надоевшей мебели.
Через час зазвонил неизвестный номер. Катя машинально ответила.
— Катенька, родная, это я, — в трубке зазвучал сладковатый, масляный голос свекрови, Людмилы Петровны. — Как ты? Как мои внученьки?
Этот голос когда-то успокаивал, теперь же он вызвал спазм в желудке.
— Всё нормально, Людмила Петровна.
—Знаю, знаю, всё уже знаю, — свекровь вздохнула с такой скорбью, будто хоронила кого-то. — Антон мне всё рассказал. Ну, дурочка, довела ты его, конечно. Мужчине, особенно такому, как он, нужен полёт, нужен блеск. А ты его бытом заела.
Катя стиснула зубы. Её материнский инстинкт уже почуял опасность.
— Я не для того, чтобы упрёки слушать…
—Да какие упрёки, деточка! — перебила её свекровь. — Я из лучших побуждений. Давай по-хорошему, по-семейному. Не устраивай скандалов, а? Не позорь нашу фамилию в судах этих. Антон — золотой человек, он детей не обидит. Квартиру хорошую купил, в элитный садик устроит. А ты… ты свободной останешься. Молодая, красивая. Устроишь свою жизнь. Не будь эгоисткой, подумай о будущем детей. Оставь их Антону.
Катя замерла. Слова были другими, но суть — та же, что и у её матери. Её, Катю, вычёркивали из уравнения. Её материнство, её любовь, её право — всё объявлялось незначительным перед фактом банковского счёта и статуса.
— Людмила Петровна, — голос Кати стал тихим и очень чётким. — Это мои дети. Я их мать. И я никому их не отдам.
—Катенька, не упрямься! — слащавость в голосе свекрови исчезла, появились металлические нотки. — Ты же понимаешь, что он тебя в суде задавит? У него адвокаты, связи. А ты что? Простая женщина. Не усложняй. Подпиши всё мирно, и всем будет лучше.
Щелчок. Катя снова положила трубку. Её не просто не поддержали. Её поставили перед выбором: сдаться «по-хорошему» или быть раздавленной «по-плохому». И обе стороны, родная и бывшая, солидарно предлагали первое.
Она сидела в гробовой тишине пустой квартиры. Чувство одиночества было теперь абсолютным, физическим, как ледяная вода, заполняющая лёгкие. Предали все. Муж. Мать. Свекровь. Она была одна на плоту среди холодного океана.
И в этот момент в дверь постучали. Не звонок, а именно короткий, официальный стук.
Катя, как во сне, подошла и открыла. На пороге стояла девушка-курьер.
— Сергеева Екатерина Дмитриевна? Вам документ.
Катя расписалась в планшете,получила плотный коричневый конверт. Курьер ушёл.
Она вернулась на кухню, разорвала конверт дрожащими пальцами. Официальная бумага с гербом. Длинный, сухой текст. «Исковое заявление о расторжении брака и определении места жительства несовершеннолетних детей… Истец: Сергеев Антон Игоревич…»
Буквы поплыли перед глазами. Он не медлил. Он действовал стремительно и наверняка, как и обещал. Этот лист бумаги был материальным воплощением всех её страхов. Теперь это был уже не разговор. Это была война. И первый выстрел, холостой, прозвучал в её кухне три дня назад. А сейчас в её руки легла настоящая пуля.
Она опустила голову на стол, на холодную поверхность, и наконец разрешила себе тихо, безнадёжно выплакаться. Но даже сквозь слёзы в ней уже клокотало не только отчаяние. Зарождалось что-то новое, тёмное и твёрдое. Гнев. Чистый, беспримесный гнев на всех них. И это чувство, как ни парадоксально, было первой крупицей силы. Последней, что у неё оставалась.
Зал суда напоминал Кате больничный морг — тот же выцветший свет, те же холодные пластиковые стулья и запах старости, пыли и отчаяния. Она сидела одна на скамье, стискивая папку с документами. В ней были справки из поликлиники о здоровье детей, её диплом о высшем экономическом образовании, выписка с крошечного счёта, характеристики от бывших коллег. Ей казалось, это весомо. Она перечитывала их в сотый раз, пытаясь унять дрожь в коленях.
Дверь открылась. Вошёл Антон. Не один. Рядом с ним шагал подтянутый мужчина лет сорока пяти в безупречном тёмно-сером костюме, с гладкими седыми висками и внимательным, бесстрастным взглядом. Адвокат. Антон даже не посмотрел в её сторону. Они сели напротив, разложили стопки бумаг в дорогих папках, обменялись парой тихих фраз. Адвокат улыбнулся Антону — ободряюще, по-деловому. У Кати защемило сердце. Раньше эту улыбку она видела только у себя дома, когда Антон был доволен заключённой сделкой.
— Встать, суд идёт!
Вошла судья — женщина средних лет с усталым, непроницаемым лицом. Процедура началась. Судья зачитала дело. Кате казалось, что говорят о каких-то чужих, абстрактных людях.
— Слово предоставляется истцу, Антону Сергееву, и его представителю.
Адвокат встал. Его голос был тихим, бархатистым и невероятно уверенным. Он не повышал тона, но каждое слово ложилось в гробовой тишине зала.
— Уважаемый суд. Мой доверитель, гражданин Сергеев Антон Игоревич, — ответственный отец и успешный профессионал. Он обладает стабильным, высоким доходом, что подтверждается справками с места работы и налоговыми декларациями. — Он плавно положил на стол перед судьёй несколько бумаг. — Им приобретена отдельная, просторная трёхкомнатная квартира в экологически чистом районе, в шаговой доступности от элитного лицея и парка. Жилищные условия более чем достойные.
Катя смотрела на эти бумаги, как загипнотизированная. Её собственная выписка о зарплате казалась теперь жалкой бумажкой.
— Что же касается ответчика, — адвокат слегка повернулся в её сторону, и в его взгляде не было ни злобы, ни презрения. Была лишь профессиональная констатация факта, и это было унизительнее всего. — Гражданка Сергеева Екатерина Дмитриевна, по сути, не работает. Её так называемая «удалённая занятость» носит нерегулярный характер и не приносит доход, способный обеспечить даже минимальные потребности двух несовершеннолетних детей. Её мир, с позволения суда, ограничен стенами квартиры и детской площадкой. Она не имеет амбиций, не стремится к развитию, живёт интересами, которые мы можем условно назвать «бытовыми». Такая среда, уважаемый суд, неизбежно ограничивает кругозор детей, не даёт им стимулов для роста.
Катя ахнула. Её рот открылся, но звука не последовало. Он переводил её любовь, её заботу, её ежедневный подвиг в категории «ограниченный кругозор».
— У нас есть основания полагать, — продолжал адвокат, — что психоэмоциональное состояние гражданки Сергеевой в настоящее время нестабильно. Стрессовая ситуация, связанная с распадом семьи, может негативно сказываться на её способности адекватно заботиться о детях.
— Это ложь! — вырвалось у Кати. Голос прозвучал громко, хрипло, почти истерично. Все взгляды устремились на неё. Судья нахмурилась.
— Гражданка Сергеева, не перебивайте. У вас будет возможность высказаться.
Адвокат Антона лишь слегка кивнул, как будто её вспышка только подтвердила его слова. Он снова обратился к судье.
— В качестве иллюстрации, прилагаю распечатку страницы гражданки Сергеевой в социальной сети. Обратите внимание на характер публикаций за последний месяц: эмоциональные высказывания, обвинения, жалобы на жизнь. Это косвенно свидетельствует о тяжёлом внутреннем состоянии.
Катя похолодела. Она писала эти посты в три часа ночи, в отчаянии, рассчитывая на поддержку двух-трёх подруг. Он всё просчитал. Всё использовал против неё.
Слово дали Антону. Он говорил чётко, глядя судье в глаза.
— Я люблю своих детей. Я хочу дать им всё. Образование, путешествия, стабильность. С Катей мы разошлись во взглядах на жизнь. Она выбрала путь… простого существования. Я же хочу для Алины и Миши большего. Прошу суд учесть мои возможности и стабильность.
Потом настал её черёд. Катя встала. Ноги были ватными. Она раскрыла папку, начала говорить, запинаясь, путаясь в датах.
— Я… я мать. Я всегда была с детьми. Когда Алина болела с температурой под сорок, я сидела с ней сутками, а Антон был на корпоративе. Я помогаю им с уроками, вожу на кружки… У меня есть образование, я…
— Гражданка Сергеева, — мягко, но твёрдо прервал её адвокат Антона. — Никто не оспаривает вашу роль как матери в прошлом. Речь идёт о будущем детей. Ваше экономическое положение, отсутствие чётких перспектив, текущее психологическое состояние — всё это объективные факторы риска.
— Но я их люблю! — крикнула Катя, и слёзы наконец хлынули из глаз, смазывая тушь. — Они мне нужны!
Судья взглянула на неё поверх очков. Взгляд был не жестоким, но отстранённо-профессиональным.
— Суд принимает во внимание эмоциональность момента. Для вынесения объективного решения по вопросу определения места жительства несовершеннолетних, суд назначает комплексную психолого-педагогическую экспертизу. Эксперты пообщаются с вами, с господином Сергеевым, с детьми. Они оценят привязанности, условия, психологический климат. Следующее заседание через месяц.
Удар был тихим и окончательным. Экспертиза. Ещё один месяц неизвестности. Ещё один месяц, когда её материнство будет рассматривать под микроскопом какая-то комиссия.
— Заседание объявляется закрытым.
Антон и его адвокат собрали бумаги, не глядя на Катю, и вышли, тихо разговаривая. Катя осталась одна в пустом зале. Она смотрела на скомканную в руках папку. Её диплом, её справки — всё это было бесполезно против холодной, отточенной машины, которая только что перемолола её жизнь на глазах у всех.
Она медленно вышла из здания суда. На улице моросил холодный осенний дождь. Она не чувствовала его. В ушах звенело: «нестабильное состояние… ограниченный кругозор… слишком простая…». Она стала не матерью в глазах закона. Она стала проблемой, фактором риска, «психически нестабильной» гражданкой.
И в этот момент, сквозь ледяное оцепенение, пробился новый острый шип. Не боль. Не страх. Ярость. Смутная, глухая, но уже не стихающая. С ней поступили несправедливо. И она поняла, что тихие слёзы и справки из поликлиники ничего не изменят. Нужно было что-то другое. Но что — она пока не знала.
День после суда прошёл в тумане. Катя механически выполняла домашние дела, но мысли возвращались к холодному залу, к бархатистому голосу адвоката, к непроницаемому лицу судьи. Слова «психолого-педагогическая экспертиза» висели над ней дамокловым мечом. Она боялась всего: неправильно ответить на вопрос, заплакать, показаться слишком эмоциональной или, наоборот, слишком отстранённой.
На следующее утро нужно было вести детей в сад. Алина шумно и неохотно собиралась, а Миша капризничал, не желая надевать комбинезон. Катя чувствовала, как нарастает раздражение, граничащее с отчаянием. Ей хотелось лечь, закрыть глаза и не открывать их. Но нужно было идти.
Они вышли из подъезда. Осенний воздух был свеж и колок. Алина побежала вперёд, к знакомой луже. Катя, придерживая Мишу на руках, покрепче закутала ему шарф.
И тут она его увидела. Чёрную, блестящую, как жук, иномарку Антона. Она была припаркована прямо у входа в детский сад. Антон стоял рядом, опираясь на дверцу, в дорогом пальто цвета мокрого асфальта. Он смотрел на неё.
Катя замерла. Сердце начало биться с бешеной силой. Антон направился к ним. Его лицо было спокойным, даже дружелюбным.
— Привет, — сказал он, обращаясь в первую очередь к детям. — Алинка, Мишаня! Папа приехал вас в садик отвезти.
— Папа! — обрадовалась Алина и бросилась к нему.
— Что ты здесь делаешь? — тихо спросила Катя, прижимая к себе Мишу, который потянулся к отцу. — У нас по графику среда и пятница. И то с ночёвкой только по субботам.
— Катя, не делай из мухи слона, — Антон улыбнулся, но глаза оставались холодными. — У меня сегодня выдался свободный час по дороге в офис. Решил порадовать детей, отвезти их сам. Это же хорошо?
— Ты должен был предупредить. Устная договорённость — это не порядок. После всего, что было в суде…
— После всего, что было в суде, нам особенно важно показывать, что мы цивилизованные люди и можем договариваться, — перебил он её, мягко, но настойчиво забирая из её рук Мишу. Мальчик, почувствовав крепкие отцовские руки, обнял его за шею. — Я просто отвезу их, и всё. Всё в рамках наших устных договорённостей, которые суд тоже учитывает. Покажи, что не препятствуешь общению.
Это был шантаж. Чистейшей воды шантаж. Если она будет сопротивляться, он запишет это в свой блокнот как «создание препятствий в общении с детьми». Если разрешит — он будет устанавливать свои правила, когда захочет.
— Ладно, — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Только прямо в сад.
— Конечно, — кивнул Антон. Он посадил детей на заднее сиденье, в уже установленные детские кресла. Катя заметила, что кресла новые, дорогие. Он всё подготовил.
Когда он сел за руль и закрыл дверь, Катя постучала в стекло. Оно опустилось.
— Во сколько заберёшь?
— Я сам заберу их вечером, отвезём с ребятами в развлекательный центр, поужинаем. Отвезу к тебе к девяти. Не волнуйся.
Он сказал это так, будто сообщал расписание поездов. Без обсуждения.
— Нет! — вырвалось у неё. — Нет, Антон, ты не можешь просто так… У нас нет такой договорённости! Я буду ждать их вечером!
— Катя, ты опять истерику закатываешь, — он покачал головой с видом огорчённого человека, вынужденного терпеть неадекватность. — На глазах у детей. Они всё видят. Это очень плохо для их психики. Я же просто хочу провести с ними время. Мы поговорим вечером.
Он нажал на кнопку, и стекло поползло вверх, отрезая его бесстрастное лицо. Машина плавно тронулась с места. Катя видела, как Алина машет ей рукой в окно, а Миша что-то увлечённо показывает отцу.
Она осталась стоять на тротуаре. Одна. Холодный ветер забирался под полы её старого пальто. В ушах звенело: «истерику закатываешь… плохо для психики…». Он снова играл по своим правилам. Он использовал её материнскую любовь, её страх потерять детей, как рычаг.
Что-то внутри надломилось. Не сломалось, а именно надломилось, освобождая наружу клокочущую, чёрную, всепоглощающую ярость. Она достала телефон дрожащими пальцами и набрала его номер.
Он ответил после третьего гудка. В салоне машины играла тихая классическая музыка.
— Катя, я за рулём, с детьми. Это небезопасно.
— Привези их обратно! Сию минуту! — её голос сорвался на крик. Она не могла себя сдержать. — Ты не имеешь права просто забирать их! Это похищение!
— Вот видишь, — его голос стал твёрдым и громким, чтобы её истерику услышали дети или, что вернее, чтобы она сама её услышала. — Ты абсолютно неадекватна. Ты кричишь, обвиняешь меня в похищении собственных детей. Я это обязательно зафиксирую. Для суда. И для экспертизы. Успокойся, мы вечером вернёмся.
Щелчок в трубке. Он положил трубку.
Она стояла посреди улицы, сжимая в руке безмолвный телефон, и рыдала. Рыдала от бессилия, от ярости, от страха. Люди обходили её стороной. Мир вокруг казался враждебным и чужим.
Вернувшись в пустую квартиру, она долго не могла успокоиться. Плакала, пока не кончились слёзы. Потом сидела в гробовой тишине, глядя в одну точку. Мысли метались, как мыши в западне. Суд. Адвокат. Экспертиза. Машина, увозящая детей. Его спокойное лицо за тонированным стеклом.
«Неадекватна. Зафиксирую для суда».
И тогда, сквозь густой туман отчаяния, пробился луч. Жёсткий, как сталь. Он не принёс утешения. Он принёс решение.
Сдаваться нельзя. Никогда. Если она сдастся, он отнимет детей. Он выиграет, потому что у него есть правила, адвокаты, деньги. У неё же есть только она сама и дети. И значит, нужно стать сильнее. Сильнее, чем он. Сильнее, чем его адвокат. Не в его игре. В своей.
Её взгляд упал на старый ноутбук, задвинутый на антресоль. Пыльный, с потёртыми уголками. Она взяла его в руки, как археолог находит древний артефакт. Когда-то, ещё до замужества, до детей, она вела маленький блог. Не для славы. Для души. Писала о том, как экономить без фанатизма, как готовить вкусно из простых продуктов, как своими руками делать уютные мелочи для дома. У неё было тогда несколько сотен подписчиков, и они писали тёплые комментарии: «Катя, вы спасли мой бюджет!», «По вашему рецепту пирог получился изумительный!».
Она открыла крышку и нажала кнопку питания. Ноутбук загудел, замигал индикатор. Экран засветился. Это был старый, медленный друг из другой жизни. Из жизни, где у неё были свои интересы, свои маленькие амбиции, где она была не «простой», а увлечённой.
Она смотрела на экран, и в голове, медленно, как первые капли перед ливнем, начали складываться мысли. Если он использует систему против неё, если слова в суде ничего не значат, если слёзы — лишь доказательство слабости… Нужно говорить так, чтобы её услышали. Не в суде. За его пределами.
Но для этого нужен голос. Нужна сила. И эта сила, как ни парадоксально, возможно, скрывалась здесь, в этом старом ноутбуке, в её умении просто и честно говорить о том, что она знает. О жизни. О той самой «простой» жизни, которую он так презирал.
Она обняла ноутбук и прижала его к груди. Слёз больше не было. Была только сухая, холодная решимость. Пусть думают, что она сломалась. Ей нужно было время. Чтобы придумать, как бить в ответ. И первый шаг лежал здесь, в пыли её прошлых увлечений.
Вернувшиеся вечером дети были переполнены впечатлениями. Алина взахлёб рассказывала про огромные горки и мороженое, Миша крепко спал на руках у отца. Антон передал его Кате с видом благодетеля.
— Видишь, всё прошло прекрасно. Никакой трагедии. Учись договариваться, — произнёс он, стоя на пороге.
Катя молчала, прижимая к себе сонного сына. Говорить с ним сейчас было бесполезно и опасно. Любое её слово могло быть обращено против неё. Она лишь кивнула, давая понять, что он может уходить.
Дверь закрылась. Тишина, наступившая после его ухода, на этот раз была другой. Не пустой, а напряжённой, густой от невысказанных мыслей. Катя уложила детей, долго сидела в темноте, слушая их ровное дыхание. Ярость, бурлившая в ней днём, не утихла. Она кристаллизовалась в холодное, твёрдое решение.
На следующее утро, отведя детей в сад, она достала старый ноутбук. Он работал мучительно медленно. Пока загружалась система, Катя налила себе холодного чая и села у окна. Мыслей было много, и все они путались. О чём писать? Старый блог о бережливости казался теперь наивным и беспомощным. Мир перевернулся. И её опыт приобрёл другую, горькую цену.
Она открыла новую страницу в социальной сети. Пальцы над клавиатурой замерли. Нужно было название. Что-то, что отражало бы её нынешнюю жизнь. Она посмотрела на пустые стены квартиры, на счет за коммуналку, лежавший на столе. Её новая реальность была квинтэссенцией выживания. И она знала о нём всё.
«Простая экономия: как выжить после того, как от тебя ушёл мир».
Она выдохнула и начала печатать. Не приукрашивая, не стараясь казаться сильной. Просто правду.
«Вчера мой муж, успешный юрист, отвёз наших детей в развлекательный центр без моего согласия. Звучит как мелочь, да? Но для меня это был акт устрашения. Потому что завтра суд решит, с кем они останутся. А у него есть адвокат, который называет мою любовь к детям «ограниченным кругозором», а слёзы от беспомощности — «психоэмоциональной нестабильностью». Я не пишу это за симпатиями. Я пишу, потому что, возможно, кому-то это знакомо. И потому что мне нужно куда-то девать этот ужас. Сегодняшний лайфхак: как накормить двоих детей ужином, когда в кошельке триста рублей до зарплаты. Картошка, лук, банка консервированной сайры и секретная приправа — тёплый взгляд на тарелку. Это стоит ноль рублей, но иногда только это и держит».
Она добавила фотографию простого, но аккуратно поданного блюда. И нажала «опубликовать».
Первый час ничего не происходило. Два лайка от случайных ботов. Катя почувствовала приступ стыда и разочарования. Кому интересны её жалобы? Она была готова закрыть страницу.
Но потом пришёл первый настоящий комментарий. От женщины с фотографией малыша на аватарке.
«Держитесь. Читала и плакала. Мой тоже ушёл к молодой, оставил с ипотекой и ребёнком. Ваш рецепт взяла на вооружение, а то уже макароны на завтрак, обед и ужин надоели».
Потом ещё один. И ещё. Откликались такие же женщины, потерянные, испуганные, загнанные в угол бытом и несправедливостью.
«А мой адвоката нанял, чтобы алименты занизить. Говорит, я на работу могу выйти. А с кем ребёнок-то будет?»
«Узнаю ситуацию. Свекровь тоже всё твердила: «Отдай детей, им с отцом лучше будет». Как будто мы мебель, а не матери».
«Спасибо вам за честность. А то кругом одни успешные мамочки с идеальной жизнью в инстаграме. А то, что вы пишете — это правда жизни».
Катя читала комментарий за комментарием, и по её щекам снова текли слёзы. Но на этот раз — от облегчения. Она не была одна. Её боль оказалась универсальной. Её простой, будничный героизм был понятен и узнаваем.
На следующий день она написала новый пост. О том, как искать силы, когда кажется, что выбора нет. О маленьких шагах: выпить чаю в тишине, купить себе недорогую, но новую помаду вместо пятой пары колготок детям, просто выспаться. Без пафоса, без мотивационных цитат. Только житейская, выстраданная мудрость.
Аудитория росла. Не взрывными темпами, но неуклонно. Сотня, двести, пятьсот подписчиков. К ним пришёл первый мелкий, но важный для Кати рекламный заказ — пост о недорогом средстве для мытья детской посуды. Деньги были смешными, но это были её деньги. Заработанные не бухгалтерскими отчётами, а её историей, её искренностью.
Она вложила всё, что получила, в простой кольцевой свет и недорогой микрофон. Вечером, когда дети засыпали, она, запинаясь и сбиваясь, записывала первые короткие видео. Не кулинарные. Она показывала, как заштопать детские колготки, чтобы не было видно, или как превратить старую футболку мужа в удобную домашнюю толстовку для ребёнка. Её руки на экране делали привычную работу, а голос, тихий, но всё более уверенный, говорил о другом. О достоинстве в бедности. О том, что забота — это не признак слабости, а титанический труд. О том, как не сойти с ума от одиночества.
Однажды, готовя очередной пост, она остановилась. В голове всплыла фраза адвоката: «Она не имеет амбиций, живёт в мире домохозяйки». Катя посмотрела на экран, на растущее сообщество женщин, которые поддерживали друг друга в её блоге. Разве это не амбиция? Создать островок понимания в море равнодушия? Разве её «ограниченный» мир домохозяйки не оказался полон таких же сложных проблем и безграничной силы, как любой корпоративный мир?
Она назвала новый пост просто: «Письмо в суд, которое я никогда не отправлю». И описала в нём свой день. Не как список дел, а как маршрут через минное поле эмоций, экономии и бесконечной любви. Пост набрал тысячи просмотров. Её историю начали расшаривать. Появились первые гневные комментарии от мужчин: «Истеричка», «Публично сор из избы выносит», «На алименты нацелилась».
Катя впервые ответила на одну такую реплику. Спокойно, без оскорблений.
«Я не выношу сор. Я перестала его прятать. Потому что молчание — это соучастие в той лжи, что женщина, оставшаяся одна с детьми, — это неудачница, а мужчина, ушедший к «лучшей жизни», — это молодец. Мой сор — это реальность миллионов. И да, я буду бороться за своих детей. И за своё право называть вещи своими именами».
Этот ответ разлетелся по сети быстрее самого поста. В личные сообщения хлынул поток новых историй. И среди них — сообщение от незнакомой женщины, представившейся редактором. Она писала: «Ваша история невероятно сильна. У меня есть предложение. Можете созвониться?»
Катя отложила телефон. Сердце колотилось. Она подошла к окну. На улице темнело. Всего несколько недель назад она стояла здесь, раздавленная и униженная. Сейчас она была такой же уставшей. Но в груди, рядом со страхом, жило что-то новое. Хрупкое, как первый ледок, но уже реальное. Чувство, что у неё появилось оружие. Не адвокат. Не деньги. Слово. И люди, готовые его услышать.
Она посмотрела на экран ноутбука, где мигало непрочитанное сообщение. Это был новый рубеж. И она была готова его перейти.
Привычный ритм жизни Кати изменился. Ночью, после того как дети засыпали, вместо слёз и бесцельного блуждания по соцсетям начиналась её вторая смена. Она писала, редактировала, отвечала на комментарии, вела переписку. Блог «Простая экономия» перестал быть просто отдушиной. Он стал работой, оружием и спасательным кругом одновременно. Первые, совсем небольшие деньги с рекламы она тратила не на себя, а на консультацию юриста. Не того, дорогого, а молодого, но амбициозного специалиста, который согласился взять её дело отчасти за скромную плату, отчасти — из-за интереса к резонансной истории. Он объяснил ей основы: что можно говорить, а что нет, как фиксировать нарушения со стороны Антона, какие права у неё есть при встрече с ним.
Эти знания, как бронежилет, легли на душу. Страх никуда не делся, но теперь он был приручённым, сидел на цепи где-то в уголке сознания, уступая место осторожной уверенности.
Однажды вечером, когда она монтировала видео о том, как сделать развивающие игрушки из крышек и коробок, в дверь резко позвонили. Не один раз, а длинно, настойчиво. Сердце ёкнуло. Дети уже спали. Катя подошла к глазку и увидела искажённое, но узнаваемое лицо Антона. Он был один.
Она глубоко вдохнула, вспомнив слова юриста: «Вы не обязаны впускать его. Вы не обязаны с ним разговаривать. Но если решили — включите диктофон на телефоне. И помните, вы не одна в квартире, есть соседи».
Катя сунула руку в карман халата, запустила приложение для записи, положила телефон экраном вниз на тумбу у двери. И открыла. Не на цепочку. Просто открыла, чтобы он видел — она не боится.
Антон стоял на площадке. На нём было то самое пальто цвета мокрого асфальта. Лицо было бледным от сдержанного гнева. Он сразу шагнул вперёд, намереваясь войти, но Катя не отступила, продолжая стоять в проёме.
— Катя, нам срочно нужно поговорить.
—Сейчас неподходящее время. Дети спят.
—Это не может ждать! — он повысил голос, но тут же осекся, бросив взгляд на дверь соседей напротив.
Она молчала, глядя на него. Раньше этот взгляд, полный раздражения, заставлял её ёжиться и оправдываться. Сейчас она просто ждала.
— Я в курсе твоего грязного спектакля в интернете, — прошипел он, понизив голос. — Этот твой… блог. Ты публично выносишь наши личные проблемы, клевещешь на меня, формируешь предвзятое мнение! Это чёрный пиар, Сергеева. И ты это немедленно прекратишь. Удалишь всё.
Катя почувствовала, как что-то твёрдое и холодное выпрямляется внутри.
— Я ничего не клевещу, Антон. Я рассказываю свою историю. О том, как выживаю. Это моё право.
—Твоё право? — он фыркнул, но в его глазах промелькнуло непонимание. Он ожидал истерики, слёз, оправданий. Он не ожидал этого спокойного, почти отстранённого тона. — Ты нарушаешь мои права! Ты используешь наших детей, чтобы собрать себе толпу таких же неудачниц! Ты думаешь, суду понравятся твои кривляния?
—Экспертиза назначена. Пусть эксперты и решают, что для детей лучше, — парировала Катя. — А в блоге я не кривляюсь. Я делюсь опытом. Как выжить на триста рублей. Как починить кран. Как не сойти с ума, когда от тебя уходит муж и подаёт на развод, чтобы «дать детям лучшее будущее». Это ведь твои слова, Антон? Я ничего не придумала.
Он замер, изучая её. Впервые за долгое время он действительно рассматривал её. Не как помеху, не как объект манипуляции. А как человека. И то, что он увидел, его смутило. Перед ним стояла не сгорбленная, заплаканная женщина в застиранном халате. Халат был тем же, но поза была иной — прямая, с поднятой головой. Волосы, обычно собранные в небрежный хвост, были аккуратно убраны. А глаза… В этих глазах не было страха. Была усталость, глубокая, синяя усталость под ними, но и твёрдая решимость.
— Ты… ты сошла с ума, — выдавил он, но уже без прежней убеждённости. — Ты понимаешь, что этим только вредишь себе? Суд увидит, что ты неадекватная, что ты мстительная…
—Суд увидит, что я борюсь за своих детей, — тихо, но чётко перебила она. — Любыми законными способами. Как и ты. Разница лишь в том, что у тебя есть деньги на адвоката, который называет материнскую любовь «ограниченным кругозором». А у меня есть только правда. И люди, которые её слышат.
Он молчал несколько секунд, его челюсти были напряжены.
— Я требую это прекратить.
—Я не выполню твоё требование.
—Тогда я…
—Тогда ты что, Антон? — она перехватила инициативу, и её голос впервые зазвучал с лёгкой, ледяной ноткой. — Позвонишь моему хозяину? Пожалуешься в суд, что я рассказываю о своей жизни? У тебя есть на это право. У меня есть право на свободу слова. И сейчас у тебя есть выбор. Уйти спокойно. Или продолжать этот разговор, который я с твоего позволения записываю, и тогда я позвоню нашим соседям, чтобы они засвидетельствовали твой ночной визит и попытку давления. Это тоже может быть интересно для суда. Особенно для той самой экспертизы.
Глаза Антона расширились. Он взглянул на тумбу, где лежал телефон экраном вниз. Потом снова на Катю. В его взгляде мелькнуло нечто новое — не ярость, а растерянность, почти паника. Он терял контроль. И хуже того, он видел, что она это понимает.
— Ты… ты совершенно не та, — пробормотал он, отступая на шаг назад, на площадку.
—Нет, Антон, — тихо сказала Катя. — Я та, кем всегда была. Просто ты перестал меня видеть. А теперь я стала видна и другим.
Он ещё секунду постоял, будто не зная, что сказать. Все его козыри — угрозы, холодная логика, давление — разбивались о её новую, тихую непоколебимость. Он резко развернулся и зашагал к лестнице, даже не попытавшись закрыть за собой дверь.
Катя медленно прикрыла её, повернула ключ. Прислонилась спиной к прочной деревянной поверхности. Только теперь она позволила себе дрожать. Руки тряслись, в коленях появилась слабость. Она сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов.
Он ушёл. И впервые не с чувством победы, а с чувством поражения. Она выстояла. Не расплакалась, не закричала, не оправдывалась. Она дала отпор. Используя его же оружие — холодный расчёт и знание правил.
Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла его чёрная машина. Он сидел за рулём, не двигаясь с места, уронив голову на руки, лежащие на руле. Этот жест бессилия был для Кати важнее любых слов.
Она вынула телефон из кармана, остановила запись. Сохранила файл, пометив датой. Потом подошла к компьютеру. На экране всё ещё было застывшим кадр её видео — разноцветные крышки, нитки, улыбающееся лицо Алины.
Она не удалила ни одного поста. Напротив. Она села и начала писать новый. О том, что такое настоящая сила. Не та, что в деньгах и угрозах. А та, что рождается в тишине пустой квартиры, когда нужно выбрать между отчаянием и борьбой. И о том, что иногда первый шаг к победе — это просто перестать бояться открывать дверь.
С того самого звонка редактора до момента, когда такси остановилось у внушительного здания телецентра, прошло десять дней. Десять дней подготовки, которая напоминала Кате срочную переподготовку перед решающим сражением. Молодой юрист, Игорь, оказался не только грамотным, но и азартным. Он разложил перед Катей все её права и риски, как карты на столе.
— Главное — факты и спокойствие, — говорил он. — Вы не жертва. Вы — человек, рассказывающий о своей ситуации. Если вас спросят про эмоции — говорите о чувствах детей. Если спросят про мужа — говорите о его действиях, а не о его личности. Документы, скриншоты, записи — всё это у нас есть. И помните, вы делаете это не для мести. Вы делаете это, чтобы быть услышанной судом и обществом.
Катя репетировала речь перед зеркалом, пока дети спали. Она училась не прятать взгляд, говорить медленно, дышать ровно. Страх был её постоянным спутником, но теперь он шёл с ней за руку, а не тащил её в пропасть.
И вот она здесь. Холодный мрамор пола, суета людей с накладными гримами, провода под ногами. Девица-ассистентка с планшетом проводила её в гримёрку, где над её лицом поработала усталая, но доброжелательная женщина.
— Вы и так хороши, — сказала гримёр, подводя ей глаза. — Вам главное — не нервничать. У вас честное лицо. Это сейчас большая редкость.
Из гримёрки — в зал ожидания. Потом к ней подошла сама ведущая, Арина Полякова. Женщина лет сорока с умными, пронзительными глазами и тёплой, но деловой улыбкой. Она пожала Кате руку.
— Спасибо, что согласились прийти. Ваша история тронула всю нашу редакцию. Мы будем вести эфир максимально корректно, но готовьтесь к острым вопросам. Наша цель — не скандал, а диалог. Вы готовы?
Катя кивнула, чувствуя, как комок в горле мешает говорить.
— Я готова.
И вот она сидела на знаменитом красном диване в студии. Ослепительный свет софитов выжигал всё вокруг, оставляя только островок, где находились она, Арина и огромная, тёмная бездна, нацеленная на них объективов камер. В ухе тихо шипел наушник, в котором продюсер что-то говорил ведущей. Катя положила руки на колени, чтобы скрыть дрожь. На ней было простое синее платье, купленное на первые деньги от блога. Никаких украшений. Только она.
— Через три, две, один… — прозвучало из наушника Арины, и её лицо озарилось экранной улыбкой.
— Добрый вечер! В эфире «Герои нашего времени». Сегодня у нас в гостях женщина, история которой за несколько недель облетела интернет и разделила его на два лагеря. Екатерина Сергеева, мать двоих детей, которая ведёт блог о выживании после развода. Катя, спасибо, что пришли.
— Спасибо за приглашение, — голос Кати прозвучал ровно, чуть тише, чем хотелось бы.
— Ваш муж, успешный юрист, подал на развод, заявив, что вы… цитата: «слишком простая». И начал процесс оспаривания опеки над детьми. Что стоит за этими словами, как вы думаете?
Катя сделала вдох.
— Я думаю, за этими словами стоит презрение к той жизни, которую я вела. К заботе о детях, к готовке, к умению растягивать деньги до зарплаты. Он называет это «простотой» и «ограниченным кругозором». А я называю это работой. Неоплачиваемой, непрестижной, но работой. Которая теперь, когда он ушёл, стала ещё и единственным способом выжить для меня и моих детей.
— В суде его адвокат указывал на ваше, цитата, «нестабильное психоэмоциональное состояние». Вы согласны с этим?
— Когда у вас на руках двое маленьких детей, вас лишают поддержки, а ваш бывший супруг с высокооплачиваемым адвокатом пытается доказать, что вы — плохая мать, потому что у вас маленькая зарплата… Да, можно заплакать. Можно даже закричать от беспомощности. Это называется не «нестабильность». Это называется нормальная человеческая реакция на жестокость, — Катя говорила чётко, глядя в глаза ведущей. Она видела, как та слегка кивает, соглашаясь.
— Вы ведёте блог. Ваш муж утверждает, что вы выносите сор из избы и настраиваете общественность против него. Это так?
— Я не выношу сор. Я перестала его прятать. Я рассказываю о том, с чем сталкиваются тысячи женщин: экономическое насилие, психологическое давление, угрозы потерять детей только потому, что у отца больше денег. Я не называю имени мужа, не показываю его фотографий. Я говорю о системе, которая часто работает против матери.
Арина Полякова взяла со стола лист бумаги.
— У нас есть фрагмент аудиозаписи, которую вы предоставили редакции. Это ваш разговор со свекровью. Предупреждаем зрителей, что запись может шокировать. Вы даёте согласие на её озвучивание?
— Да. Запись была сделана с моего телефона с моего же согласия, — отчеканила Катя, повторяя заученную с юристом формулировку.
В студии воцарилась тишина, и затем из динамиков раздался голос, знакомый Кате до боли. Высокий, напористый, сладковатый.
— Катенька, ну будь же умницей! Антон человек состоятельный, он даст детям всё. А ты что? На одних макаронах их вырастишь? Отдай их ему, не будь эгоисткой. Сама-то ещё молодая, устроишься. А дети в хорошей среде будут…
Голос умолк. В студии стояла гробовая тишина. Лицо ведущей стало суровым.
— Это голос вашей бывшей свекрови. Она предлагает вам… добровольно отказаться от детей в пользу отца, потому что у него больше денег. Что вы почувствовали, услышав это?
Впервые за весь эфир глаза Кати наполнились слезами. Но она не опустила голову.
— Я почувствовала, что меня, как мать, просто вычёркивают. Что я — расходный материал. Что моя любовь, моя забота, мои бессонные ночи ничего не стоят в сравнении с его счетами в банке. И я поняла, что должна бороться. Не только за себя. За право всех матерей, оказавшихся в такой же ситуации, быть услышанными и защищёнными.
— У вас есть доказательства давления? Кроме этой записи?
— У меня есть скриншоты сообщений, где мне угрожают «показать, какая я ненормальная», если я не соглашусь на его условия. Есть протокол суда, где моё материнство сводится к термину «ограниченный кругозор». И есть мои дети, которые ждут маму каждый вечер и не понимают, почему папа хочет забрать их навсегда в свою новую, «правильную» жизнь.
Арина Полякова повернулась прямо к камере. Её лицо было серьёзным.
— Мы, конечно, попытались связаться с Антоном Сергеевым для комментариев. Он отказался от интервью, сославшись на личную жизнь. Но прислал краткое заявление через своего представителя. Цитирую: «Госпожа Сергеева ведёт целенаправленную кампанию по очернению моей репутации. Все вопросы решаются в правовом поле, в интересах детей. Её публичные высказывания лишь подтверждают мои опасения относительно её психологического состояния». Каков ваш ответ?
Катя выпрямилась. Всё, о чём они говорили с юристом, все страхи, вся боль — всё это собралось в один ясный, холодный шар у неё в груди.
— Мой ответ… Я не буду его комментировать. У меня нет желания и сил вести войну в эфире. Я просто хочу, чтобы мои дети остались со мной. А все эти слова — «очернение», «кампания» — это просто пыль, которую запускают в глаза, чтобы не видеть сути. Суть в том, что ребёнку нужна мама. И никакие деньги, никакие адвокаты и никакие новые квартиры не заменят этого. Спасибо, что дали мне возможность это сказать.
Ведущая несколько секунд смотрела на неё, а потом мягко улыбнулась, отходя от сценария.
— Спасибо вам, Катя. За вашу смелость и честность. Я думаю, многие женщины по всей стране сейчас смотрят на вас и говорят: «Я не одна». Наши юристы готовы оказать вам любую помощь. А мы продолжим следить за вашей историей. Оставайтесь с нами, после короткого перерыва — другие герои.
Свет софитов погас. Катя зажмурилась, ощущая, как по её спине струится холодный пот. К ней бросились ассистенты, кто-то подал воду. Арина Полякова подошла и обняла её за плечи.
— Вы великолепны. Абсолютно искренне. Держитесь. Теперь всё изменится.
Катя не могла говорить. Она лишь кивала, сжимая в руках стакан. Её телефон, который ей вернули после эфира, взорвался от notifications. Сообщения, звонки, упоминания. Её история уже была в топе новостей. Хештег #ПростыеМатери набирал обороты.
Она вышла из телецентра. Было уже поздно. Она стояла на пустынной улице, глотая холодный ночной воздух. Она сделала это. Не сорвалась, не расплакалась, не оправдывалась. Она сказала правду. В эфире федерального канала.
И где-то там, в своей дорогой новой квартире, Антон, возможно, только что увидел её. Услышал голос своей матери в эфире. Услышал её, Катю, говорящую спокойно и уверенно. И, наверное, впервые осознал, что «простая» женщина, которую он бросил, только что выиграла битву за общественное мнение. И это была лишь разведка боем. Впереди ещё был суд. Но теперь она шла на него не одна. За её спиной была целая армия тех, кто услышал её крик. И это меняло все.
Инцидент, как назвал это происшествие старший следователь, был исчерпан быстро и без последствий для Кати. Полицейские, поговорив с ней и свидетелями, составили протокол. Угрозы по телефону были зафиксированы. Антон, бледный и молчаливый, получил официальное предупреждение. В ту ночь он уехал один, а Катя с детьми осталась в квартире, двери которой теперь охранял не только старый замок, но и твёрдое знание, что она имеет право на свою территорию и безопасность.
Эта ночь стала последней каплей во многих отношениях. На следующий день Катин юрист, Игорь, отправил в суд ходатайство о рассмотрении вопроса о порядке общения отца с детьми исключительно в присутствии третьих лиц — в специальном центре для «проблемных» встреч — и об обязательной психологической экспертизе для самого Антона на предмет склонности к манипуляциям и агрессивному поведению.
А потом был суд. Решающее заседание.
Зал казался меньше, свет — не таким ослепляющим. Катя сидела рядом с Игорем. Напротив — Антон и его дорогой адвокат, но теперь у того не было прежней бархатной уверенности. С самого начала было видно: почва ушла у них из-под ног. Резонанс от телепередачи был колоссальным. На суд пришли журналисты, за дело Кати публично высказались несколько уважаемых правозащитников. Экспертиза, проведённая после эфира, дала заключение: сильная психоэмоциональная привязанность детей к матери, стабильная и любящая домашняя среда. Привязанность к отцу — также присутствует, но носит более поверхностный, «досуговый» характер. В отчёте психологов прозвучали ключевые слова: «мать является для детей основным источником безопасности и стабильности».
Адвокат Антона пытался апеллировать к «некорректному влиянию публичности», но судья, та самая женщина с усталым лицом, на этот раз смотрела на Катю иначе. Не как на проблему, а как на сторону, заслуживающую внимания.
Решение суда было оглашено в напряжённой тишине.
1. Брак расторгнут.
2. Место жительства несовершеннолетних Алины и Михаила Сергеевых определяется с матерью, Сергеевой Екатериной Дмитриевной.
3. Отцу, Сергееву Антону Игоревичу, устанавливается порядок общения: каждую вторую и четвёртую субботу месяца с 10:00 до 19:00 в присутствии матери либо в специальном семейном центре, с обязательным предварительным уведомлением за 48 часов. Также две недели летнего отпуска по согласованию с матерью.
4. С Сергеева Антона Игоревича взыскиваются алименты в размере 1/3 от всех видов дохода на содержание двоих детей.
Когда судья произнесла «определяется с матерью», Катя закрыла глаза. Не от радости. От облегчения, такого огромного, что оно ощущалось физически — как будто с её плеч сняли бетонную плиту, под которой она задыхалась все эти месяцы. Она сжала руку Игоря, он улыбнулся ей.
Антон, услышав вердикт, не двинулся с места. Он сидел, уставившись в пустоту перед собой. Его адвокат что-то тихо говорил ему, но, казалось, он не слышал. В его глазах было не горе, не злость. Было пустое недоумение. Как будто сложный, идеально просчитанный алгоритм дал вдруг фатальный сбой.
После заседания, в коридоре, он нагнал их. Игорь шагнул вперёд, но Катя жестом остановила его.
— Катя, — голос Антона был хриплым, безжизненным. — Нам нужно поговорить. Без адвокатов. По-человечески.
Она посмотрела на него. На этого красивого, успешного человека, который когда-то был её мужем. И не увидела в нём ничего, что могло бы её тронуть. Ни любви, ни ненависти. Только усталость от всей этой истории.
— Все человеческие разговоры у нас закончились в тот вечер, когда ты назвал меня «слишком простой», Антон. Теперь у нас есть только юридические договорённости. И я намерена их строго соблюдать. И требовать того же от тебя.
—Но дети… Я же их отец!
—Да. И у тебя есть субботы и две недели летом. Чтобы доказать им, что ты не только тот, кто дарит игрушки, но и тот, кто может слушать, слышать и быть рядом. Если захочешь. Прощай.
Она развернулась и пошла по коридору. Игорь шёл рядом, слегка прикрывая её спину от потерянного взгляда бывшего мужа. Катя не обернулась ни разу.
---
Прошло полгода. Жизнь вошла в новое, непривычное, но прочное русло. Алименты приходили исправно. Встречи по субботам проходили в специальном центре под наблюдением психолога. Антон водил детей в кино и кафе, но, как докладывал куратор, общение было напряжённым, он не знал, как говорить с Алиной о её делах в саду, как успокоить Мишу, если тот падал. Он был развлекателем, а не отцом. И, кажется, начинал это понимать.
Блог «Простая экономия» превратился в крупный проект. Катя запустила небольшой благотворительный фонд, помогавший матерям в сложных ситуациях оплатить услуги юриста или психолога. К ней поступило предложение написать книгу. Не мемуары, а практическое руководство о том, как выстоять, сохранить себя и детей. Она согласилась.
Однажды поздно вечером, когда дети уже спали, а она дописывала главу о том, как разговаривать с ребёнком о разводе, телефон завибрировал. Незнакомый номер. Московский. Она взяла трубку.
— Алло?
—Екатерина Дмитриевна? Добрый вечер. Вам звонит продюсер Первого канала. Мы готовим специальный репортаж о людях, которые изменили свою жизнь и помогли измениться другим. Ваша история для нас — идеальный пример. Не могли бы вы дать нам развёрнутое интервью? В студии, в прайм-тайм.
Катя выслушала, поблагодарила и попросила время подумать. Она отложила телефон и подошла к большому окну в своей новой квартире. Её собственной, купленной на первые серьёзные доходы от проекта. Не такая роскошная, как у Антона, но светлая, уютная, её.
Внизу тихо шумел вечерний город, мигали огни. Она смотрела на это море огней и думала о том диком, чудовищном пути, который она проделала от кухни в старом халате до этого окна. От слова «простая» до предложения с Первого канала.
Потом она повернулась и прошла в детскую. Алина спала, обняв потрёпанного плюшевого зайца, подаренного ещё ею, Катей, на третий день рождения. Миша посапывал, уткнувшись носом в подушку. Она поправила на них одеяло, прикоснулась губами к их тёплым лбам.
Она вернулась в гостиную, взяла телефон и набрала номер продюсера.
— Здравствуйте. Да, я согласна на интервью. Но при одном условии. Я хочу, чтобы в студии была не только я. Я хочу пригласить с собой двух других женщин, которым мой фонд помог. Их истории тоже важны. Чтобы было видно — это не история одного везения. Это — путь, который можно пройти, если помогать друг другу.
Продюсер на том конце провода замер, а затем сказал:
—Знаете, это гениально. Это как раз то, что нам нужно. Живые истории. Договорились.
Катя положила трубку. Она подошла к зеркалу в прихожей. В нём отражалась женщина с спокойным, усталым, но сильным лицом. В глазах не было и тени той потерянности, что была полгода назад. Была глубина. И принятие. И тихая, никому не назло, радость.
Она погасила свет в гостиной и пошла спать. Завтра предстоял новый день. Нужно было отвести детей в сад, затем съездить на встречу в фонд, дописать главу, обсудить детали интервью. Жизнь, сложная, насыщенная, её жизнь — продолжалась.
А где-то в дорогой квартире на другом конце города мужчина, когда-то бывший её мужем, возможно, снова увидит её по телевизору. В новостях. В прайм-тайм. Услышит её уверенный голос, увидит её спокойную улыбку. И поймёт окончательно, что проиграл не суд. Он проиграл ей. Ту самую «простую» Катю, которая оказалась сильнее, мудрее и целостнее, чем он мог когда-либо предположить.
Но Катя уже не думала о нём. Её мысли были о будущем. Оно, наконец, принадлежало только ей. И оно начиналось сегодня. Прямо сейчас.