Кабинет нотариуса пахло пылью, старыми книгами и терпким разочарованием. Воздух был густым от невысказанных претензий. Я сидел, стараясь не смотреть в сторону дяди Сергея и тети Тамары. Они обосновались напротив, как полноправные хозяева происходящего, их позы кричали о праве на всё здесь лежащее.
Марина Семеновна, нотариус с лицом, высеченным из гранита, монотонно перечисляла пункты завещания моего отца, Николая Петровича. Основное — трехкомнатная квартира в спальном районе — переходила мне, Алексею. Больше, в сущности, и делить было нечего. Машина старая, счетов никаких, сберкнижка с пятьюдесятью тысячами — это на похороны.
Дядя Сергей ерзал на стуле, его нетерпение было почти осязаемым.
— Ну вот и всё, — резко оборвал он нотариуса, хотя та еще не закончила. — Квартира Алешке. Ясное дело. Брат меня всегда недолюбливал, обижался на всякую ерунду. Ну да ладно. Живем как жили. — Он шумно вздохнул, сделав вид человека, глубоко оскорбленного, но великодушного. — Алешка, ты уж не забудь, кто тебе родня. Квартира большая, один будешь путаться. Мы тебе поможем.
Его «помощь» я понимал слишком хорошо. Помогали они уже неделю, с момента смерти отца, методично вынося все мало-мальски ценные вещи из квартиры «на память».
Тетя Тамара сладко поддакивала:
—Конечно, конечно. Мы же одна семья. Надо думать об Антоне, ему скоро жениться. Вдвоем в однушке тесновато будет молодым.
Я молчал, сжимая кулаки под столом. Спорить сейчас было бесполезно.
Марина Семеновна бросила на них холодный, оценивающий взгляд поверх очков.
—У вас есть вопросы по тексту завещания? — спросила она сухо.
— Какие вопросы? Все как всегда, — буркнул дядя Сергей. — Оформите нам скорее свидетельства, и разойдемся. Дела у меня.
— Свидетельства будут готовы в установленный законом срок, — отрезала нотариус. — На сегодня процедура завершена. Алексей, останьтесь на минуту, нужно кое-что подписать.
Дядя Сергей насторожился.
—Что подписать? Чего это ему одному? Мы тоже наследники первой… или как там… Мы же родственники!
— Вы — наследники по закону второй очереди, Сергей Иванович, и в данном завещании не упомянуты, — голос нотариуса стал ледяным. — Процедура в отношении вас завершена. Прошу вас выйти и подождать в приемной.
Тетя Тамара попыталась вставить что-то, но, встретившись со взглядом Марины Семеновны, сникла. Они нехотя поднялись и, бросая на меня колючие взгляды, вышли, громко хлопнув дверью.
В кабинете повисла тишина. Я выдохнул, не понимая, зачем меня оставили.
Марина Семеновна некоторое время молча смотрела на меня, и ее строгое лицо, кажется, немного смягчилось. Она открыла нижний ящик стола, достала не обычный канцелярский конверт, а плотный, пожелтевший от времени, с шероховатой поверхностью. На нем не было ни единой надписи.
— Алексей, ваш отец, — она произнесла это тихо и четко, — около пяти лет назад оставил у меня этот конверт. Он дал мне конкретные и строгие инструкции. Вручить лично вам. Только вам. И только после полного оформления наследства и при условии, что кроме вас в кабинете никого не будет. Особо он упомянул вашего дядю.
Она протянула конверт. Я взял его. Он был неожиданно тяжелым.
— Что… что там? — спросил я, чувствуя, как холодеют пальцы.
— Не знаю, — честно ответила нотариус. — Я не вскрывала. Ваш отец сказал, что это важнее всех квартир и счетов. И чтобы вы были предельно осторожны. Он просил передать вам еще одну фразу: «Пусть это будет ключом к правде».
Она кивнула, давая понять, что ее миссия окончена. Я, ошеломленный, сунул конверт во внутренний карман куртки, будто это была горячая краденая вещь.
Когда я вышел в приемную, дядя Сергей тут же набросился на меня.
—Ну? Чего там было? Какие бумаги? Она что, еще что-то на тебя записала? — Его дыхание, сдобренное утренним кофе с чем-то покрепче, ударило мне в лицо.
— Ничего особенного, — пробормотал я, пытаясь обойти его. — Какие-то формальности по налогам.
— Врешь! — он схватил меня за руку выше локтя, сжал сильно. — Она тебе что-то вручила! Я видел, как ты в карман сунул! Конверт! Давай сюда!
Тетя Тамара тут же подскочила, хищно блеснув глазами.
—Алеш, нехорошо это! От родни таиться! Может, там про нас что? Папаша мог и на нас что-то оставить, а ты прикарманишь!
Мне стало до тошноты противно. Я резко дернул руку.
—Отстаньте! Там личные вещи отца. Письма. Ничего вашего там нет.
Я почти выбежал на улицу,оставив их возмущаться в холле нотариальной конторы.
На холодном осеннем ветру я приоткрыл куртку и сунул руку в карман. Конверт был здесь, твердый и угрожающий. «Важнее всех квартир». «Ключ к правде».
Я дошел до ближайшей скамейки, сел, дрожащими руками вскрыл конверт. Внутри лежали две вещи. Старая, потрепанная фотография. На ней мой отец, молодой, лет тридцати, улыбается так широко, как я никогда не видел. Он стоит, обнявшись с другим мужчиной, возле огромного синего ангара с едва читаемой надписью «Склад №17». И ключ. Обычный стальной ключ от сейфовой ячейки, с биркой-номером: 147.
Я сидел, зажав в одной ладони холодный ключ, в другой — теплое свидетельство о праве на наследство. Квартира была моей. Но почему-то именно этот ключ, которого не было ни в одном списке имущества, жг мне кожу. Я еще не знал, что этот кусок металла взорвет мою жизнь и обнажит гнилую суть тех, кого я по глупости еще называл семьей.
Ощущение было странное, будто я украл что-то. Не квартиру — ее отец мне оставил честно. А эту тайну. Она лежала у меня на коленях в пустой квартире, которая теперь была моей. Гулкая тишина, пахнущая лекарствами и одиночеством последних месяцев отца, давила на уши. Я включил свет в зале, сел за стол, который помнил с детства, и снова выложил перед собой содержимое конверта.
Ключ был холодным и тяжелым. Я перевернул его, изучая каждый миллиметр. Никаких опознавательных знаков, кроме номера «147», выбитого на маленькой стальной бирке. Сам по себе он был бесполезен. Я отложил его и взял в руки фотографию.
Отец. Молодой, с густой шевелюрой, без седины у висков. Он смеялся, закинув руку на плечо другого мужчины, такого же жизнерадостного. Друг был чуть ниже, коренастый, с открытым лицом. Они стояли, прислонившись к гофрированной стене огромного ангара. Я поднес фотографию к свету. Надпись «Склад №17» была едва видна, краска облупилась. А на заднем плане, вдалеке, угадывались контуры каких-то труб и крыш. Промзона. Но какая?
На обороте, угловатым почерком отца, была выведена дата: «15.08.1998». И больше ничего.
Мозг лихорадочно работал. Ключ от сейфа. Обычно такие есть в банках. Но какой банк? Отец не был клиентом престижных учреждений, всю жизнь пользовался скромным отделением Сбербанка на районе. Но этот ключ выглядел старше, солиднее. И номер «147»… Это номер ячейки? А код? У сейфов обычно два ключа: один у клиента, второй — у банка, и нужен еще цифровой код. Где его взять? Дата на фото? Она была единственным числовым значением, связанным с этой тайной.
Меня охватила паника, смешанная с азартом. Он оставил мне головоломку. Зачем? Чтобы испытать? Или чтобы я не нашел слишком быстро, пока не улягутся страсти?
Я достал ноутбук, начал гуглить. «Сейфовый ключ номер 147», «банковские ячейки 90-х годов», «Восток-Банк сейф». Последний запрос был сделан наугад, просто потому что на ум пришло слово «Восток» — отец когда-то упоминал о работе с какими-то поставками с востока страны. И вдруг, в одной из старых тем на форуме коллекционеров, мелькнула фраза: «…старые ячейки «Восток-Банка», сейчас это «Фингарбанк», но архив сохранили…».
Сердце екнуло. «Восток-Банк». Возможно. Но склад? Я ввел в поиск картинок «ангар склад №17» и добавил название нашего города. Десятки изображений. Я листал их, сверяя с фото. И на пятом или шестом экране увидел почти точную совпадающую конструкцию — высокие синие ворота, характерная форма крыши. Фото было современным, подписанным: «Заброшенный промышленный комплекс «Прогресс», ул. Индустриальная, 15к3».
Адрес. У меня появился адрес.
В этот момент зазвонил телефон. Незнакомый номер, но с кодом города. Я, все еще погруженный в поиски, автоматически ответил.
— Алло?
— Алешенька, родной, это тетя Тамара. — Голос был до тошноты сладким, сиропным. Таким она никогда со мной не разговаривала. Лед пробежал по спине.
— Здравствуйте, — буркнул я, откладывая ноутбук.
— Как ты там, одиноко, наверное? Мы вот о тебе думаем, переживаем. Ты же всегда тихий, несмышленый. С житейским не сталкивался. Квартира — это большая ответственность. Коммуналка, ремонт, соседи… — Она делала паузы, будто давая мне проникнуться «заботой».
— Я справлюсь, — сухо сказал я.
— Ну конечно, конечно… — ее голос вдруг стал деловитым. — Слушай, мы тут с дядей Сергеем посовещались. Для тебя же лучше будет. Тебе одной в трешке — ну слишком много места, пустовать будет. А у нас Антону, ты знаешь, невеста появилась, свадьбу планируют. В однушке им тесно. Давай по-семейному, по-хорошему. Мы сделаем мену! Наша отличная двушка на Октябрьском проспекте тебе — а твоя трешка нам. Тебе уютнее, им просторнее. Все в выигрыше!
Я остолбенел. Наглость была столь оглушительной, что на секунду я потерял дар речи. Они не просто хотели оттяпать комнату. Они хотели все. Под видом «мены» с явно неравноценной квартирой.
— Вы… вы что, серьезно? — наконец вырвалось у меня.
— Алеша, не будь эгоистом! — голос Тамары резко сбросил слащавость, став жестким и колючим. — Твой отец нашему Сергею должен был! Морально! Мы его, можно сказать, содержали, пока он своим непонятным делом маялся! Он нам всю жизнь был должник! Ты хоть совесть имей, расплатись! И потом, — она понизила тон, вверяя страшную тайну, — мы же можем через суд оспорить завещание. У папы твоего в последнее время с головой не все было, мы свидетели. Докажем, что он не в себе был. И тогда ты вообще ничего не получишь. Так что подумай, мальчик. Мена — это наш добрый жест. Не доводи до скандала.
Я сидел, сжав телефон так, что трещали костяшки. В ушах гудело. Они уже все продумали. И угроза судом звучала не как пустая бравада. Дядя Сергей был способен на подлость. Он мог найти «свидетелей», купить справку.
— Я ничего менять не буду, — сказал я тихо, но четко, сам удивляясь этой твердости. — Квартира отца — моя. И я ее не отдам. Ни вам, ни Антону.
На той стороне повисло гробовое молчание.
— Ну смотри, Алексей, — голос Тамары стал ледяным и отстраненным. — Сам потом не пожалуйся. Ты перешел дорогу не тем людям.
Связь прервалась.
Я опустил телефон, и мои пальцы сами сжались в кулаки. Дрожь была уже не от страха, а от ярости. Они даже не дали мне дня, чтобы перевести дух. Они сразу пошли в атаку. Жадные, наглые, чужие.
Я взглянул на фотографию отца. На его открытую, счастливую улыбку. Потом на ключ. «Ключ к правде», — сказала нотариус.
Правда, видимо, была единственным, что могло меня защитить. Или погубить. Но сидеть сложа руки было уже нельзя.
Я снова потянулся к ноутбуку, вбил в навигатор адрес: ул. Индустриальная, 15к3. Заброшенный комплекс «Прогресс». Завтра с утра я должен был ехать туда. Найти этот Склад №17. Узнать, что связывало отца с этим местом. И почему он считал, что эта тайна важнее квартиры, за которую уже шла война.
Раннее субботнее утро было серым и влажным. Я вышел из дома с чувством, словно отправляюсь на нелегальное свидание. В кармане куртки лежали ключ и фотография, а в голове — тяжелый осадок от разговора с тетей Тамарой.
Дорога на Индустриальную улицу заняла больше часа. Город постепенно сбрасывал с себя цивилизованную оболочку: меньше машин, больше полуразрушенных заборов, складских коробок с облезшей рекламой. Воздух пропитался запахом ржавчины, мазута и какой-то кислой химии.
Комплекс «Прогресс» оказался не просто заброшенным — он выглядел вымершим. За проржавевшими воротами без замков угадывалась огромная территория, заросшая бурьяном, с призрачными очертаниями цехов. Тишина была абсолютной, давящей. Я прошел внутрь, сверяясь с фотографией на телефоне. Ангары стояли ровными рядами, и многие из них были покрашены в тот самый синий цвет, уже выцветший до бледно-голубого.
Склад №17 нашелся не сразу. Номера были стерты или сорваны. Я шел вдоль ряда, и нервозность нарастала. Что я вообще надеялся здесь найти? Призраков прошлого?
Вдруг я услышал скрип. Металлический, резкий. Я замер. Из-за угла одного из ангаров показался пожилой мужчина в засаленной телогрейке и ватнике. Он волок за собой на веревке огромную связку картонных коробок. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, а взгляд из-под нависших бровей — острый и недружелюбный.
— Ты чего здесь? — хрипло бросил он, останавливаясь. — Нечего тут смотреть. Территория частная.
— Я… я ищу Склад №17, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Старик сузил глаза.
—А тебе на что? Клады искать? Их тут уже сто раз все перерыли.
— Нет. Я ищу информацию. Про человека, который здесь работал. Много лет назад.
Я сделал шаг ближе и достал из кармана фотографию.Мне было страшно ее показывать, но иного выхода не было. Я протянул снимок.
Старик нехотя отпустил веревку, вытер ладони о ватник и взял фотографию. Он поднес ее к глазам, потом отвел чуть дальше. И вдруг его лицо изменилось. Суровость потеснилась чем-то другим — удивлением, а потом легкой грустью.
— Николай… — прошептал он, проведя грубым пальцем по изображению моего отца. Потом перевел взгляд на меня, изучающе. — Ты… на него похож. Только в юности. Он тебе кто?
— Сын. Я его сын, Алексей.
Старик медленно кивнул, как будто что-то подтвердил для себя. Он вернул фотографию.
—Да, тут они. Николай и Виктор. У склада этого самого. Летом 98-го, кажется. Жарко тогда было.
Сердце забилось чаще. Виктор. У второго человека на фото теперь было имя.
—Вы их знали?
— Мало ли кого я знал за тридцать лет, как тут сторожем, — буркнул старик, но его тон стал немного мягче. — Они молодые были, задорные. Свое дело пытались раскрутить. Мастерскую тут открыли, в этом самом ангаре. Ремонтировали всякую технику, станки. «НиВиКо» называлось, от имен, наверное. Николай да Виктор. Кооператив. Умные руки у обоих были, голова на плечах. — Он помолчал, глядя в сторону синего ангара. — А потом… потом как ветром сдуло.
— Что случилось? — спросил я, едва дыша.
— С Виктором беда приключилась. На него, говорят, напали, избили сильно. Он после больницы снялся и уехал. Куды — не знаю. А Николай твой… Он один не потянул. Да и, по слухам, мусора к нему привязались. Будто он к нападению этому руку приложил, чтобы дело себе одному забрать. Чушь, конечно. Не похож он был. Но шепотки, бумаги какие-то… Дело заглохло. Ангар опечатали, потом другое предприятие въехало. — Старик вздохнул. — А ключ у тебя от чего?
Вопрос был задан так неожиданно и прямо, что я вздрогнул.
—Какой ключ?
— Ну, на фото вы его в руке держите, — старик показал пальцем на фотографию. Я присмотрелся. Действительно, в руке у отца, почти незаметно, был тот самый сейфовый ключ. Я его раньше не разглядел.
— Это… ключ от банковской ячейки, — неловко признался я.
Старик хмыкнул.
—Логично. Они деньги первые, выручку, в банке держали. В «Восток-Банке», что на Советской был. Солидный такой, с подземным хранилищем. Сейчас его, кажется, какой-то большой банк поглотил. Архив, может, и остался.
«Восток-Банк». То самое название из моего ночного поиска. Все сходилось.
—Спасибо вам огромное, — сказал я искренне. — Вы не представляете, как это важно.
— Важно… — старик покачал головой. — Осторожнее тебе с этим, парень. Прошлое — оно как болото. Сунешь палку — пузыри пойдут, и вонь такая… Не все рады, когда старые кости тревожат. — Его взгляд стал опять колючим. — И смотри по сторонам. Не один ты, чай, сюда ехал.
От этих слов по спине пробежал холодок.
—Что вы хотите сказать?
— Да так. Машина серая у ворот минут десять стояла, потом уехала. Может, ничего. А может, и нет. — Он взялся за свою веревку с коробками. — Иди уже. И не свети тут больше.
Он поволок свою ношу прочь, скрипя ботинками по гравию, и быстро растворился между ангарами.
Я остался один. Слова сторожа глухо отдавались в ушах: «Напали… уехал… мусора привязались… не один ты…». Я посмотрел на ангар №17. Заветная дверь была заварена толстым листом железа. Никаких ответов внутри уже не было.
Я повернулся и быстрым шагом пошел к выходу. На пустынной дороге у ворот ни одной машины не было. Но ощущение, что за мной наблюдают, не покидало. Я сел в свою старенькую иномарку, завел двигатель и тронулся с места, постоянно поглядывая в зеркало заднего вида.
«Исчез». Это слово, сказанное сторожем, теперь звучало в моей голове гулким эхом. Что на самом деле скрывал мой тихий, принципиальный отец? Были ли эти «шепотки» правдой? И самое главное — при чем тут дядя Сергей, который так рвался к наследству и, как выяснилось, знал о ключе?
Ответы, если они вообще были, лежали теперь только в одном месте — в бывшем «Восток-Банке». И мне нужно было туда попасть до того, как это сделает кто-то другой. Кто-то на серой машине.
Обратная дорога из промзоны казалась бесконечной. Слова сторожа о серой машине не давали покоя. Каждый раз, когда в зеркале появлялся автомобиль похожего цвета, сердце колотилось где-то в горле. Я снова и снова прокручивал в голове услышанное. «НиВиКо». Нападение. Подозрения в адрес отца. И этот Виктор, который просто исчез.
Я заехал в первое попавшееся кафе на окраине, заказал кофе, который не мог пить, и полез в интернет. «Восток-Банк, Советская улица». Информация была скудной: банк действительно прекратил самостоятельную деятельность в начале 2000-х, его активы поглотил «Фингарбанк». Головной офис «Фингарбанка» был в центре, но архив и, возможно, старое хранилище с индивидуальными сейфами оставались в том же здании на Советской. С понедельника нужно было начинать туда звонить, выяснять процедуру доступа.
Смеркалось. Я чувствовал себя выжатым и уязвимым. Ехать в свою новую, пустующую квартиру не хотелось категорически. Но идти было некуда. Я набрал в легкие воздуха, завел машину и поехал через весь город.
Мой дом — теперь уже точно мой — был типовой девятиэтажкой. Подъезд, как и всегда вечерами, погружался в полумрак: лампочки на площадках давно перегорели, и менять их было некому. Я медленно поднимался на пятый этаж, клювая носом от усталости. В голове стучала одна мысль: принять душ, упасть в кровать и забыться.
Я уже доставал ключ от квартиры, как тень отделилась от стены на лестничной площадке. Я вздрогнул и отпрянул.
— Ну наконец-то пожаловал, — прохрипел знакомый голос.
Из темноты вышли двое. Дядя Сергей и его сын, мой кузен Антон. От дяди разило перегаром и дешевым табаком. Он стоял, чуть раскачиваясь, его маленькие глазки блестели в полутьме хищным, недобрым светом. Антон, высокий и жилистый, держался сзади, засунув руки в карманы дорогой куртки. На его лице была гримаса брезгливого превосходства.
— Вы… что вы здесь делаете? — выдавил я, пытаясь взять себя в руки.
— Ждем тебя, племянничек, — дядя Сергей сделал шаг вперед, нарушая мою личную дистанцию. — С утра ждем. Гулял, значит? Развлекался, пока мы тут, родня твоя, дела решаем?
— У меня свои дела, — я попытался протиснуться к двери, но он преградил путь, упершись плечом в косяк.
— Дела? А у нас какое дело? — он повысил голос, и эхо разнеслось по лестничной клетке. Я услышал, как у кого-то на этаже прикрыли дверь. — У нас дело семейное! Ты нам конверт тот покажи, что нотариусша вручила! Там ключ, мы знаем! От сейфа! Значит, у братца моего деньжища припрятаны были, а нам, родне, шиш! Так не пойдет!
Паника, холодная и липкая, сковала мне горло. Они знали. Нотариус «проговорилась»? Или они просто догадались, подслушав? Неважно. Факт был налицо.
— Там нет денег, — сказал я, и голос мой прозвучал слабо и неубедительно.
— Ага, как же! — фыркнул Антон сзади. — Откроешь сейф, а там ништяки. И все себе заберешь. Хитрый, как твой батя.
— Не трогайте моего отца, — вырвалось у меня, и в груди что-то екнуло от ярости.
— А мы его уже тронули! — Дядя Сергей вдруг рявкнул, и брызги слюны попали мне в лицо. — Он был неудачник, понимаешь! Тупой инженюха! А я дела крутил! И он мне должен! Должен был делиться! А он в себе все хоронил! И ты такой же!
Он рванулся ко мне, схватил за лацкан куртки и прижал к стене. Дыхание с запахом алкоголя и злобы обожгло кожу.
— Давай ключ! Самостоятельно, пока по-хорошому!
— Отстань! — я попытался вырваться, но его хватка, подогретая яростью и водкой, была железной. Антон подошел ближе, готовый в любой момент вступить.
В этот момент где-то этажом ниже хлопнула дверь, и послышались осторожные шаги. Дядя Сергей на секунду ослабил хватку, рефлекторно оглянувшись. Я воспользовался моментом, рванулся в сторону и достал телефон.
— Я сейчас полицию вызову! — мои пальцы дрожали, но я вывел телефон на экран блокировки.
— Вызывай! — заорал дядя Сергей, но отступил на шаг. Антон нервно дернул плечом. — Вызывай! Мы тебе тогда такой иск в суд закатим, что мало не покажется! Мы уже с юристом говорили! Завещание оспорим! Докажем, что у Кольки в последний год крыша поехала! Он таблетки горстями ел, у врача наблюдался! У нас свидетели есть! Он тебе квартиру оставил в невменяемом состоянии! И тогда ты вообще ничего не получишь, выскочка! Ни квартиры, ни сейфа! Будь ты умнее, поделишься — и мы тебя в обиду не дадим.
Слово «невменяемом» прозвучало как приговор. Это был не просто крик пьяного человека. Это была продуманная угроза. Они действительно консультировались с юристом. И могли найти «свидетелей». В мире, где все решают связи и деньги, а у дяди Сергея, я знал, связи были, у них был шанс.
Шаги на лестнице приблизились. На площадку ниже выглянула соседка, баба Зина, с испуганным лицом.
— У вас тут что? Скандал? Я полицию вызову!
— Вызывай, тетка, не стесняйся! — крикнул ей дядя Сергей, но явно не хотел развития событий. Он вплотную придвинулся ко мне и прошипел уже тихо, так, что слышал только я: — Подумай, пацан. До понедельника. Или ключ, или война. И поверь, тебе в войне не выстоять.
Он тяжело похлопал меня по щеке, унизительно, с презрением. Потом сплюнул на пол, развернулся и, толкнув Антона перед собой, грузно зашагал вниз. Антон, спускаясь, обернулся и послал мне немой, но понятный угрожающий жест.
Я стоял, прислонившись к холодной стене, и не мог пошевелиться. Дверь бабы Зины тихо прикрылась. В подъезде снова воцарилась тишина, нарушаемая только гулом в моих ушах.
Я вложил дрожащий ключ в замочную скважину, открыл дверь, зашел внутрь и захлопнул ее на все замки. Затем просто сполз по ней на пол, в темноту прихожей.
Тишина квартиры была теперь не успокаивающей, а зловещей. Они знали о ключе. Они были готовы идти до конца, пойти на подлог, на клевету на покойного отца. Деньги из сейфа, которых, возможно, и не было, уже стали для них навязчивой идеей.
Я сидел на холодном линолеуме, обхватив голову руками. Страх медленно переплавлялся в ярость. Чистую, холодную ярость. Они тронули отца. Назвали его сумасшедшим. И грозились отнять все, что он мне оставил.
«Война», — сказал дядя Сергей.
Значит, будет война.
Я поднялся с пола, подошел к окну и отодвинул край шторы. Во дворе, под фонарем, стояла серая иномарка. Из нее валил сизый дымок — кто-то курил, не выходя из машины. Я не мог разглядеть номер или лицо. Но я понял, что старик-сторож был прав.
Я не был один. За мной следили. И теперь враги были не абстрактными. Они обрели форму, голос и запах перегара. И они не остановятся.
Следующие два дня прошли в лихорадочном, но вынужденно-медленном ожидании. Я звонил в «Фингарбанк», продирался сквозь голосовые меню и безразличных секретарей, пока наконец не дозвонился до отдела архивного хранения и сейфовых ячеек. Меня попросили назвать номер. Я продиктовал: «147».
После паузы и звуков клавиатуры женский голос сказал:
—Да, ячейка зарегистрирована. Договор аренды был заключен на длительный срок. Для доступа необходим ключ и персональный код, известный только арендатору. Владельцем указан… Николай Петрович Столяров. Это вы?
— Я его сын и единственный наследник, — ответил я, стараясь говорить уверенно. — У меня есть ключ, свидетельство о смерти и свидетельство о праве на наследство.
— Этого недостаточно, — сухо парировала женщина. — Для вскрытия ячейки наследником необходимо решение нотариуса или суда об открытии доступа к банковской ячейке, входящей в состав наследственной массы. Нотариус должен направить нам официальный запрос.
Мое сердце упало. Это означало бумажную волокиту, время, которого у меня не было. И главное — это означало, что нотариус, а через нее и дядя Сергей, узнают о ячейке официально.
—Но… а если код известен? — почти отчаянно спросил я. — Процедура ведь предусматривает доступ с ключом и кодом?
На другом конце провода снова пауза.
—Технически… да. Если есть ключ и действующий код, доступ предоставляется лицу, их предъявившему. Но в случае с наследством… Вам нужно подъехать лично. Поговорите с управляющим отделением.
Я назначил встречу на утро понедельника. Всю субботу и воскресенье я провел как в бреду. Я не выходил из квартиры, питался чем попало, постоянно подходил к окну. Серой машины во дворе больше не видел, но это не успокаивало. Я перебирал в руках ключ и фотографию. Код. Он должен быть как-то связан с этим снимком. Дата на обороте: «15.08.1998». Я пробовал различные комбинации: 15081998, 150898, 15898… Все казалось неправильным.
В воскресенье вечером, в отчаянии, я вновь уставился на фотографию. Молодой, счастливый отец. Его друг Виктор. И тогда меня осенило. Код мог быть не числовым, а буквенным? Но клавиатура банковского сейфа цифровая. Значит, все-таки цифры. Я посмотрел на дату. Что если это не дата съемки? Что если это знаменательный день? День, когда они что-то основали? «НиВиКо». Или… день, когда все рухнуло?
Утром в понедельник я отправился в центр города, на Советскую улицу, с чувством, будто иду на эшафот. Старое здание «Восток-Банка» сохранило свою помпезную гранитную отделку, но теперь на нем красовалась современная вывеска «Фингарбанк». Внутри было тихо, прохладно и пахло деньгами и старым деревом.
Меня провели в кабинет управляющего — немолодого, подтянутого мужчины в строгом костюме, который представился Аркадием Геннадьевичем. Он внимательно, с легким недоверием, изучил мои документы.
— Ситуация нестандартная, Алексей Николаевич, — сказал он, откладывая свидетельство о наследстве. — Договор аренды бессрочный, оплачен вперед. По нему доступ имеет лицо с ключом и кодом. Вы являетесь наследником, но юридически договор еще не переоформлен на вас. Если вы назовете верный код — технически мы не можем вам отказать. Но если код неверен, ячейка будет заблокирована, и доступ будет возможен только через суд по ходатайству нотариуса. Вы понимаете риск?
Я кивнул. Горло пересохло.
—Понимаю.
— И вы уверены, что код вам известен?
— Я… думаю, да.
Аркадий Геннадьевич вздохнул, позвонил по внутреннему телефону и попросил кого-то сопровождать нас. Через несколько минут мы с ним и молчаливым охранником спускались на лифте в подвальное помещение — старое хранилище. Воздух стал холодным и спертым. Перед нами была тяжелая стальная дверь с круглым массивным замком. Сотрудник банка, специалист по сейфам, вставил свой мастер-ключ, повернул и отступил в сторону.
— Ваша ячейка номер 147, вот здесь, — указал Аркадий Геннадьевич на один из сотен одинаковых стальных ящиков. В нем были два замочных отверстия. — Вам нужно вставить ваш ключ и набрать код на этой панели. У вас три попытки.
Я вытащил из внутреннего кармана ключ. Он блеснул под светом люминесцентных ламп. Моя рука дрожала. Я вставил ключ в левое отверстие. Он повернулся с тихим, уверенным щелчком. Все замерли.
Передо мной была маленькая цифровая клавиатура. Три попытки. Что ввести? Я закрыл глаза, представляя отца. Что он хотел мне сказать? Что было для него самым важным? Не дата начала. Дата, когда все изменилось. Дата на фотографии. Но не как число, а как память.
Я открыл глаза и медленно, стараясь не сбиться, ввел восемь цифр: 1-5-0-8-1-9-9-8.
На табло замигал красный свет.«ОШИБКА».
Отчаяние сдавило грудь. Осталось две попытки.
Я лихорадочно соображал.Может, он использовал дату моего рождения? Но при чем тут тогда фотография? Нет. Код был в фотографии. Отец был педантичен. Он оставил подсказку, а не головоломку. Фотография и ключ были единым целым.
Я взглянул на панель. Шесть цифр? Или восемь? И тогда я подумал: а что, если код — это дата на обороте, но в формате, который отец использовал всегда? День, месяц, год. Без точек.
Я ввел: 1-5-0-8-9-8.
Красный свет.«ОШИБКА». Одна попытка.
В голове стучало: «Ты проиграл. Сейчас все заблокируется. Они победят». Аркадий Геннадьевич кашлянул, давая понять, что время истекает.
И вдруг, как вспышка. Что если это не дата съемки? Что если это дата, которая стоит на фотографии? Та самая, которую просит написать фотограф? Но она уже есть на обороте. Нет. Стой. Отец настаивал, что это важно. «Ключ к правде». Ключ был физический. А код… код был в дате. Но что если ввести ее не как дату, а как простой номер? Без привязки к чему-либо. Просто цифры, как они есть. Как номер той самой ячейки памяти в его жизни.
Я сделал глубокий вдох и ввел цифры так, как они были написаны: 1-5-0-8-1-9-9-8, но разделил их не как дату, а как единое число. Я ввел их еще раз, медленно, с ощущением последней ставки: 1-5-0-8-1-9-9-8.
Раздался мягкий, но отчетливый щелчок. Зеленый свет на табло. Сердце в груди остановилось на мгновение, а затем заколотилось с бешеной силой.
Аркадий Геннадьевич выдохнул.
—Принято. Теперь поверните ключ до упора.
Я повернул. Второй щелчок был громче. Сотрудник банка потянул на себя тяжелую стальную дверцу ячейки. Внутри, в металлическом коробе, лежала не пачка денег, а толстая картонная папка-скоросшиватель темно-синего цвета.
Я взял ее. Она была увесистой, плотной. Аркадий Геннадьевич попросил меня пройти в соседнюю комнату для клиентов, чтобы я мог ознакомиться с содержимым, после чего я должен был либо сдать ячейку, либо подтвердить ее дальнейшую аренду.
В маленькой пустой комнате с голым столом и стулом я отстегнул резинки скоросшивателя. Внутри было несколько разделов, аккуратно разделенных картонными вкладками.
Первые документы были знакомы по рассказам сторожа: устав кооператива «НиВиКо», учредительный договор между Николаем Столяровым и Виктором Кругловым. Доли 50/50. Далее — патентные чертежи, какие-то технические спецификации. Потом финансовые отчеты за первые два года. Дело шло в гору.
Затем тонна изменилась. Пошли вырезки из газет, копии милицейских протоколов. Выписка из больницы: «Круглов В.А., сотрясение мозга, множественные гематомы…». И дальше — документы, от которых у меня похолодели пальцы. Копия заявления о возбуждении уголовного дела по факту разбойного нападения. И тут же, через несколько листов, — постановление о приостановлении следствия… за недостатком доказательств.
Но самое шоковое лежало в последнем разделе. Завещание Виктора Андреевича Круглова, заверенное нотариусом еще в 1997 году. В нем четко говорилось: «В случае моей смерти все мое имущество, включая долю в уставном капитале ООО «НиВиКо», в полном объеме переходит моему партнеру и другу Николаю Петровичу Столярову».
И подшитое к завещанию… современное, от 2018 года, заключение частного детективного агентства. В нем со ссылками на архивы и свидетелей доказывалось, что в 1999 году, после нападения, Виктор Круглов не исчез, а был вынужден скрыться в другом регионе под давлением угроз. И главный подозреваемый в организации давления и фальсификации доказательств против моего отца указывался некий «С.И. Столяров» — Сергей Иванович, мой дядя. В заключении говорилось, что Виктор жив, находится на территории Краснодарского края и готов дать показания.
Последним в папке был обычный белый конверт без марки. На нем было написано: «Алексею. Вскрыть после прочтения документов».
Я, не дыша, вскрыл его. Внутри лежало письмо, написанное от руки, уже знакомым угловатым почерком отца. Но почерк этот был неровным, буквы иногда плясали — он писал это, уже будучи больным.
«Сын. Если ты это читаешь, значит, ты проявил упрямство и нашел ячейку. И значит, Сергей снова полез к тебе. Он всегда был жаден, как шакал. Он думает, что здесь деньги. Денег нет. Здесь правда.
История с Виктором — это дело рук твоего дяди. Он хотел прогнуть нас, забрать дело. Виктора избили его люди. А потом Сергей подбросил милиции «улики», что это я организовал, чтобы забрать долю. Он хотел, чтобы мы поссорились, а он выкупил бы все за копейки. Виктор, испугавшись, сбежал. Я его нашел много лет спустя. Он живет своей жизнью, но готов помочь.
Все доказательства — расписки Сергея, показания одного из тех бандитов, копии его обращений в суды с попытками оспорить завещание Виктора — находятся в другой ячейке. В городе N, в отделении «Енисей-Банка». Адрес и второй ключ вложены в этот конверт. Код — дата твоего рождения.
Я не успел все довести до конца. Сил не хватило. Суды, эта грязь… Я просто хотел оставить тебе чистую репутацию. И оружие против волка. Сергей опасен. Он знает об этой ячейке, но думает, что тут капитал. Он не остановится. Теперь ты знаешь, с кем имеешь дело. Выбирай: уничтожь все это и отдай ему квартиру, чтобы он отстал. Или иди до конца. Прости, что втянул тебя в это. Целую. Отец.»
Лист бумаги зашуршал в моих дрожащих пальцах. Я поднял глаза и увидел в polished поверхности стола свое отражение — бледное, перекошенное лицо с широко открытыми глазами.
Все обрушилось разом. Мой отец не был жертвой обстоятельств. Он был воином, который десятилетиями молча собирал оружие для защиты себя и, как выяснилось, для меня. Дядя Сергей был не просто хамугой и алчным родственником. Он был преступником. Он разрушил дело, жизнь друга отца, пытался разрушить репутацию брата. И теперь он шел за мной.
Я опустил голову на холодный стол. Слез не было. Была пустота, а потом — медленное, тяжелое, как расплавленный металл, чувство ярости. Не горячей и истеричной, а холодной и расчетливой. Именно такое, какое, наверное, годами копил в себе мой отец.
Я аккуратно сложил письмо, собрал все документы обратно в папку. В конверте, как и писал отец, лежал еще один ключ и бумажка с адресом в городе, что в пятистах километрах отсюда.
Я вышел из комнаты. Аркадий Геннадьевич смотрел на меня с немым вопросом.
—Я продлеваю аренду, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим, но твердым. — На максимальный срок. И прошу сохранять конфиденциальность. Это крайне важно.
Он кивнул, что-то еще говорил об оформлении, но я уже почти не слушал. В голове стучала одна мысль, четкая и ясная: дядя Сергей хотел войны. Теперь у меня был план этой войны. И первым делом мне нужно было найти Виктора. Живого.
Холодная ярость, возникшая в подвале банка, не отпускала. Она была как щит, за которым можно было спрятать дрожь и страх. Я вышел на улицу, крепко прижимая к себе синюю папку, и первым делом зашел в первый же магазин электроники. Купил самый дешевый, но новый кнопочный телефон и сим-карту на предоплате. Мой смартфон теперь казался уязвимым, возможным инструментом слежки. Я переписал несколько самых важных номеров в записную книжку, а старый телефон выключил и убрал в дальний карман рюкзака.
Только сделав это, я почувствовал слабый призрак контроля над ситуацией. Я набрал номер частного детективного агентства, указанный в отчете, который лежал в папке. Отчет был пятилетней давности, но шанс был.
— Агентство «Гарант», здравствуйте, — ответил молодой женский голос.
— Мне нужен господин Семенов, который занимался делом Столярова Николая Петровича, — сказал я, стараясь говорить деловито.
— Кирилл Викторович Семенов сейчас не в офисе. Могу я ему что-то передать?
— Это очень важно. Новое обстоятельство по старому делу. Мне нужна срочная связь.
Девушка на той стороне заколебалась, затем продиктовала номер мобильного, предупредив, что клиентов обычно соединяют через офис.
Я тут же набрал указанный номер. После длинных гудков раздался хрипловатый, усталый голос:
—Семенов слушает.
Я представился, коротко объяснил, кто я и что нашел в ячейке. В трубке повисло тяжелое молчание.
— Я думал, это дело уже закрыто навсегда, — наконец сказал Семенов. — Ваш отец был упрямым человеком. И очень правильным. Он платил мне даже тогда, когда уже было тяжело, лишь бы я продолжал периодически проверять информацию по Круглову.
— Виктор Андреевич жив? Вы знаете, как с ним связаться? — спросил я, едва сдерживая нетерпение.
— Жив. Живет под своей фамилией в том же месте, что и в отчете. Но он, Алексей, не хочет вспоминать старое. Он сильно испугался тогда. И до сих пор боится. Ваш отец встречался с ним один раз, в 2018 году. Больше не тревожил. Просто знал, где он, на случай крайней необходимости.
— Сейчас и есть крайняя необходимость, — твердо сказал я. — Мой дядя, тот самый Сергей Иванович, пытается отобрать у меня все, что оставил отец. И он не остановится. Мне нужны показания Виктора Андреевича. Хотя бы письменные. Или возможность с ним поговорить.
Семенов тяжело вздохнул.
—Я не уверен, что он согласится. Но я могу передать ему вашу просьбу. Дай Бог, чтобы у вас хватило духа довести это до конца. Ваш отец заслужил покой. А тот человек… он заслуживает справедливости.
Мы договорились, что детектив свяжется с Виктором и перезвонит мне на новый номер в течение суток. Я положил телефон и впервые за долгое время почувствовал слабый проблеск надежды.
Вечер я провел, изучая документы из папки снова и снова, пока не начал помнить их наизусть. Расписки дяди Сергея, данные тому самому бандиту, были копиями, но с печатью нотариуса, заверившего подлинность подписи. Отец сумел выкупить их у того человека, когда тот попал в беду. Были там и копии заявлений дяди в прокуратуру с требованиями привлечь отца к ответственности за «исчезновение» компаньона. Целый ворох грязи и лжи, аккуратно собранный в папку.
На следующее утро, когда я уже начал терять надежду, зазвонил новый телефон.
—Алексей? Говорит Семенов. Я связался с Виктором Андреевичем. Он… не в восторге. Но он согласен вас выслушать. Только лично. И только у него, в его городе. Он никуда не поедет. И это будет один разговор. Он дал добро на то, чтобы я передал вам адрес. Вы готовы ехать?
— Да. Я выеду сегодня же, — ответил я без колебаний.
— Тогда слушайте. — Семенов продиктовал адрес: поселок городского типа под Краснодаром, улица, дом. — И, Алексей… Будьте осторожны. Не только с ним, но и по дороге. Если ваш дядя следил за вами, он мог отследить и ваш запрос в банк. Не исключено, что он попытается вас опередить или перехватить.
Я поблагодарил его и начал собираться. Взял папку, оба ключа, свидетельства, немного денег и одежды. Перед выходом подошел к окну и долго смотрел на двор. Ничего подозрительного. Но это уже ничего не значило.
Путешествие на поезде заняло почти сутки. Я провел их в нервном полусне, постоянно просыпаясь и проверяя, на месте ли рюкзак с папкой. Я сходил с ума от вопросов. Каков он, этот Виктор? Не разозлится ли он на меня за то, что я ворошу прошлое? Согласится ли помочь?
Поселок встретил меня южным, влажным теплом, контрастирующим с холодной осенью моего города. Я нашел указанный дом на тихой улочке — небольшой, но ухоженный, с виноградником у забора. Сделал глубокий вдох и нажал на кнопку звонка.
Дверь открыл мужчина лет шестидесяти, невысокий, коренастый. Его лицо было изрезано морщинами, но в глазах, серых и внимательных, я сразу узнал того самого человека с фотографии. Только улыбки, той, беззаботной, в них не было. Была настороженность и усталость.
— Виктор Андреевич? — тихо спросил я.
— Да. Вы Алексей, Колин сын? — его голос был низким, хрипловатым, как после долгого молчания.
— Да.
Он кивнул и отступил, пропуская меня внутрь. В гостиной было чисто, пахло травяным чаем и старой мебелью. Он предложил мне сесть и сам опустился в кресло напротив, изучая мое лицо.
— Похож, — сказал он наконец. — Только в молодости. Он был таким же серьезным, когда дело доходило до принципов.
— Виктор Андреевич, я… я не хотел вас тревожить. Но у меня нет выхода.
Я начал рассказывать. Все, что знал. О смерти отца. О нотариусе. О ключе. О найденных документах. Об угрозах дяди Сергея. О его попытках отобрать квартиру и о его заявлениях, что отец был невменяем. Я говорил долго, и он слушал молча, не перебивая, только его скулы иногда напрягались, а взгляд становился жестким.
Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Виктор Андреевич смотрел куда-то мимо меня, в прошлое.
— Сергей, — наконец произнес он, и в этом слове была целая вселенная презрения и боли. — Он был гнилью с самого начала. Но у него была наглость и связи. А у нас с твоим отцом были только руки и голова. Мы думали, что этого достаточно. — Он вздохнул. — Он предложил нам «крышу». Мы отказались. Через неделю на меня напали. Потом начались эти бумажки, эти подозрения… Николай был как скала. Не сломался. Он меня нашел, когда все немного улеглось. Приезжал, извинялся, хотя был не виноват. Он хотел восстановить справедливость. Я… я испугался. У меня уже была новая жизнь, маленький бизнес. Я сказал ему, что не могу вернуться к тому кошмару.
— Но он собрал все доказательства, — тихо сказал я. — Он хотел очистить свое имя. И защитить меня.
— Да, — Виктор Андреевич кивнул. — Он писал мне об этом. Говорил, что если что-то случится, он оставит тебе все, чтобы ты мог постоять за себя. И за него.
Он поднялся, прошел в соседнюю комнату и вернулся с небольшой картонной коробкой.
—Я тоже кое-что хранил. Не для суда, а для памяти. А теперь, видно, и для суда пригодится.
В коробке лежали старые фотографии, письма, и среди них — оригинал расписки Сергея Столярова на крупную сумму, выданной тому самому бандиту, с печатью и подписями свидетелей. И еще несколько писем с угрозами, написанных корявым почерком, которые Сергей отправлял Виктору уже после его отъезда.
— Я могу дать письменные показания, — сказал Виктор Андреевич твердо. — И готов подписать их у нотариуса здесь. О том, как было на самом деле. О том, что твой отец не имел ко мне никаких претензий, а все было подстроено его братом. Но в суд я не поеду. Прости. У меня здесь семья, внуки. Я не могу снова ввязываться в эту мясорубку.
— Этого более чем достаточно, — сказал я, и голос мой дрогнул от нахлынувшего облегчения. — Спасибо. Вы не представляете, как это важно.
Мы проговорили еще несколько часов. Он рассказывал об отце, каким он его помнил: изобретательным, честным, верным. И о том, как тяжело было видеть, как того ломают. Перед уходом я осторожно спросил:
—А вы… вы не злитесь на него? За то, что он втянул меня во все это?
Виктор Андреевич долго смотрел на меня, и в его глазах появилась та самая, едва уловимая, теплота, которую я видел на старой фотографии.
—Злиться? Нет. Он дал тебе не просто проблемы, Алексей. Он дал тебе правду. И шанс быть сильным. Как он. Иди и сделай то, что он не успел. Очисти его имя.
Когда я вышел из его дома, было уже вечеро. Я шел по тихой южной улице, и в кармане у меня лежал конверт с его нотариально заверенными показаниями и копиями оригиналов документов. Давняя тяжесть, которую я нес в себе с момента смерти отца, чуть приподнялась. Теперь у меня было не просто собрание бумаг. У меня был живой свидетель. И было оружие.
Оставался последний шаг — вторая ячейка в городе N. Но теперь я ехал туда не с отчаянием, а с холодной решимостью. Дядя Сергей хотел войны? Что ж, теперь у него она будет. Полномасштабная. И по всем правилам.
Возвращаясь из теплого южного края в осеннюю хмарь своего города, я чувствовал себя другим человеком. В рюкзаке лежала не только синяя папка, но и конверт с показаниями Виктора Андреевича, заверенный нотариусом. Это была не просто бумажка. Это была живая правда, с голосом и лицом.
Но одного свидетеля и старых документов было мало. Мне нужен был умный ход. Прямая конфронтация с дядей Сергеем была подобна лобовой атаке на танк. Он сильнее, у него связи, наглость и, как выяснилось, криминальный опыт. Мне нужна была ловушка. И он сам должен был в нее войти, движимый своей жадностью.
Я провел весь следующий день в общественной библиотеке, изучая основы гражданского права. Мне нужно было понять, как работает механизм оспаривания завещания. Статьи 177 и 1131 Гражданского кодекса РФ: «Недействительность сделки, совершенной гражданином, не способным понимать значение своих действий…», «…нарушение порядка составления…». Я выписывал формулировки, которые звучали угрожающе и наукообразно. Это был язык, на котором собирался говорить мой враг.
Затем я нашел в интернете контакты адвоката, специализирующегося на наследственных спорах. Его звали Роман Аркадьевич Левицкий. Отзывы были хорошими, но в них подчеркивалась его жесткость и прагматизм. Именно такой человек мне был нужен.
Встреча в его офисе, расположенном в деловом центре, прошла без эмоций. Я изложил ситуацию четко, по фактам: завещание, угрозы дяди о споре по причине «невменяемости», найденные документы о старом бизнесе и показания Виктора Круглова. Я не стал показывать самое главное — вторую ячейку и полный комплект доказательств против дяди. Сначала мне нужна была консультация и реакция специалиста.
Левицкий, сухой мужчина в очках с тонкой металлической оправой, слушал внимательно, делая пометки.
—Ситуация классическая, — сказал он, отложив ручку. — Родственник, обделенный завещанием, пытается оспорить его, ссылаясь на невменяемость наследодателя. Суды относятся к таким заявлениям скептически, но если есть «свидетели», справки из диспансера… Шансы есть. Ваш козырь — эти документы о доле в бизнесе. Если они не были включены в наследственную массу, ваш дядя может требовать их выделения и раздела. По закону он имеет на это право как наследник второй очереди, если вы как наследник по завещанию не примете мер к их охране. Проще говоря, он может заявить: «Наследник что-то скрыл».
— Что вы предлагаете? — спросил я.
— Есть два пути. Пассивный: ждать его иска и защищаться в суде, предоставив ваши доказательства его махинаций. Это долго, нервно, и есть риск, учитывая его возможные связи. И есть путь активный, — адвокат посмотрел на меня оценивающе. — Вы можете спровоцировать его на конкретные действия, которые поставят его в невыгодное положение. И выиграть время, чтобы окончательно собрать все улики против него.
Мой план, который зрел у меня в голове, получил профессиональное подтверждение.
—Я хочу выбрать активный путь. И мне нужна ваша помощь, чтобы все было юридически безупречно.
Мы обсудили детали. Левицкий согласился быть моим представителем. Первым делом мы официально включили в наследственное дело у нотариуса Марины Семеновны «вновь обнаруженное имущество» — долю в ликвидированном ООО «НиВиКо», указав ее символическую оценочную стоимость. Это был важный шаг: теперь дядя Сергей, проверяя дело (а он наверняка это сделает), официально узнает об активах.
Следующий шаг был тоньше. Я попросил Левицкого подготовить проект досудебного соглашения о разделе этого «имущества». Документ, составленный нарочито сложным языком, но с очевидной сутью: я, якобы испугавшись суда, предлагаю дяде выплатить ему небольшую компенсацию за «моральный вред» и отказ от претензий на долю. Сумма была указана смехотворная, но сам факт предложения должен был сработать как катализатор.
— Вы хотите, чтобы он, увидев это и узнав о долях, не удовлетворился компенсацией, а рванул в суд с иском о разделе всего? — уточнил Левицкий.
— Именно. Чтобы он сам, публично и официально, заявил о своих правах на то, что, как он думает, является большими деньгами. И втянул в правовое поле историю с этим бизнесом. Ту самую историю, где он — главный злодей.
Левицкий одобрительно кивнул.
—Рисковано. Но если у вас действительно есть доказательства его противоправных действий в отношении этого самого бизнеса, то это блестящая стратегия. Он сам предоставит вам трибуну.
Через несколько дней все было готово. Я отправил дяде Сергею заказное письмо с уведомлением. В конверт я вложил не само соглашение, а только сопроводительное письмо от адвоката Левицкого с кратким описанием «вновь выявленных активов» и предложением обсудить «цивилизованное урегулирование во избежание судебных тяжб». Я сделал несколько копий наиболее ярких, но не ключевых документов из первой папки: страницы устава «НиВиКо» с долями, старый финансовый отчет с неплохими цифрами. И, по совету Левицкого, «случайно» приложил контакты того самого частного детектива Семенова, как «лица, располагающего исторической информацией по вопросу».
Письмо ушло. Ловушка была расставлена. Оставалось ждать.
Ждать пришлось недолго. Через два дня, поздно вечером, зазвонил мой старый, основной телефон, который я теперь почти не использовал. На экране горел номер кузена Антона. Я взял трубку.
— Алеха, привет, — голос Антона был неестественно бодрым. — Как дела? Что-то тебя не слышно.
— Дела, — сухо ответил я.
— Слушай, мы тут с отцом кое-что обсудили. Насчет того, чтобы не ссориться. Ты же парень незлой. Папа, конечно, вспыльчивый, но он тоже за мир. Может, встретимся? Обсудим твое… предложение? — Он явно выведал о письме.
— Какое предложение? — сделал я вид, что не понимаю.
— Ну, от твоего адвоката. Про компенсацию. Хотя, конечно, суммы там смешные. Но идея правильная — договориться полюбовно. Только предмет разговора надо бы расширить. Папа говорит, там целый бизнес был, солидный. Негоже тебе одному все прибирать. Давай встретимся завтра в кафе? Нейтральная территория.
Я почти физически ощутил, как жадность сквозит в каждой его фразе. Они клюнули. Увидели «деньги» и решили, что я слабею, предлагаю откуп.
—Хорошо. Завтра в три, в кафе «Бристоль» на Ленинградской, — сказал я, называя людное место в центре.
— Договорились! — Антон почти просвистел от удовольствия.
На следующее утро я отправился на вокзал и взял билет на вечернюю электричку в город N. Моя настоящая цель лежала там. Встреча с дядей и Антоном была лишь отвлекающим маневром, финальным штрихом в провокации.
В кафе «Бристоль» они явились с видом победителей. Дядя Сергей был в новом, дорогом ветровом костюме, Антон — в гламурной толстовке. Оба излучали напускное дружелюбие, которое не могло скрыть алчный блеск в глазах.
— Ну, племянник, решил, наконец, по-семейному? — начал дядя Сергей, усаживаясь и заказывая самый дорогой кофе. — Правильно. Судиться — себе дороже. Мы люди понимающие. Ты нам компенсацию, мы тебе — спокойную жизнь.
— Я предлагал компенсацию за моральный вред, чтобы вы отстали, — холодно парировал я. — Но вы, кажется, хотите большего.
— Да какая, к черту, компенсация! — не выдержал Антон. — Там же целое предприятие было! Доли! Папа имеет право на половину! Мы через суд все это получим, а тебе еще и судебные издержки впаяют!
Я сделал вид, что испугался, и опустил глаза. Этот жест они поняли как капитуляцию.
—Я… я не хочу суда, — пробормотал я. — Но и отдавать то, что отец нажил…
— Отец нажил это вместе со мной! — рявкнул дядя Сергей, забыв о игривости. — Я ему помогал! Крышевал! Он мне должен был! Так что давай без соплей. Или мы идем в суд, и ты остаешься ни с чем, потому что я докажу, что он был ненормальный, когда на тебя квартиру переписывал. Или ты отдаешь нам то, что положено. Полюбовно.
Я помолчал, делая вид, что колеблюсь.
—А если я не отдам?
— Тогда пеняй на себя, — дядя Сергей встал, отпив свой кофе. — Завтра же подаем иск. Оспариваем завещание и требуем раздела всего имущества, включая эти твои вновь найденные активы. Подумай до вечера.
Они ушли, оставив меня за столиком с недопитым кофе. Я сидел и смотрел им вслед. Внутри все ликовало. Они приняли решение. Они сами выбрали войну в суде, ту самую арену, где я теперь мог предъявить все, что у меня есть.
Я посмотрел на часы. До моей электрички оставалось три часа. Этого было достаточно, чтобы заехать к адвокату Левицкому и дать ему отмашку.
— Они купились, — сказал я, входя в его кабинет. — Завтра подают иск. Все идет по плану.
Левицкий улыбнулся, впервые за все наше общение.
—Отлично. Значит, пора готовить встречный иск. И ходатайство о приобщении к делу доказательств, которые вы привезете… из города N. Успехов. И будьте осторожны.
Я кивнул. Теперь все зависело от того, что я найду во второй ячейке. И от того, успею ли я вернуться до начала первого заседания. Война была объявлена. И теперь у нее был график, утвержденный судом.
Город N встретил меня холодным дождем. Ночь в дешевой гостинице прошла в тревожном полусне. Я проверял дверь, ставил стул под ручку, а синяя папка и новый конверт с показаниями Виктора лежали под подушкой. Утром, с тяжелой головой и каменным спокойствием внутри, я отправился по адресу из письма отца.
«Енисей-Банк» оказался небольшим, но солидным учреждением в старинном здании в центре города. Процедура была уже знакомой: предъявление ключа, паспорта, введение кода. На этот раз код был датой моего рождения, и он сработал с первого нажатия. Видимо, отец не хотел создавать сыну лишних трудностей здесь, где хранилось самое главное.
Сейф был меньше предыдущего. Внутри лежала не папка, а плотный, запечатанный конверт из крафтовой бумаги и маленькая цифровая флешка в пластиковом боксе. Я не стал вскрывать конверт на месте, а бережно положил все во внутренний карман куртки.
Вернувшись в гостиницу, я вскрыл конверт. В нем было короткое сопроводительное письмо отца и несколько четко сгруппированных папок документов.
Первая папка — «Сергей. Долги». Расписки, уже знакомые по копиям, но здесь были оригиналы, с синими печатями и живыми подписями. Суммы, данные в долг «на развитие бизнеса» под астрономические проценты. Даты — как раз период расцвета «НиВиКо».
Вторая — «Сергей. Угрозы». Распечатанные смс-сообщения (телефоны тогда не хранили историю), переписанные отцом вручную в блокнот, с указанием дат и номеров. Грубые, недвусмысленные тексты от дяди Сергея Виктору и отцу с требованиями «войти в долю» и «не высовываться». И самое главное — заверенная копия показаний того самого бандита, который избивал Виктора, с подробным описанием заказа от «Сергея Иваныча». Этот документ был датирован уже 2015 годом, когда тот человек, попав за другое преступление, решил сотрудничать со следствием.
Третья папка — «Сергей. Подлог». Копии заявлений дяди в различные инстанции с обвинениями отца в мошенничестве и присвоении средств, с пометками отца на полях: «Ложь. Алиби — был в командировке», «Поддельная подпись, см. экспертизу». И заключение частного эксперта-почерковеда о том, что подписи на нескольких ключевых документах, представленных Сергеем, являются поддельными.
Флешка, как гласила записка, содержала оцифрованные аудиозаписи. Отец, оказывается, в последние годы их противостояния, начал носить с собой диктофон. Там были их разговоры. Голос дяди Сергея, хриплый и наглый: «Отдай долю, Коля, и все забудется. А то ведь найду, как прищучить. И не только по бизнесу… Сыном займусь».
От этих слов у меня перехватило дыхание. Он угрожал мне. Еще тогда.
Я собрал все документы воедино. Теперь у меня была не просто история. У меня был неопровержимый, документальный детектив, где злодей был назван по имени, а его преступления были расписаны по датам и статьям Уголовного кодекса: вымогательство (ст. 163), подлог (ст. 327), ложный донос (ст. 306).
Обратная дорога домой была похожа на переход через линию фронта. Я вернулся вечером, за день до назначенного судебного заседания. Левицкий, просмотрев новые документы, просвистел:
—Это… это уже не гражданский спор о наследстве. Это готовое уголовное дело. Вы уверены, что хотите использовать это в гражданском процессе? Мы можем сразу подать заявление в Следственный комитет.
— Нет, — ответил я твердо. — Сначала суд. Пусть он публично, перед судьей, заявит все свои претензии. А потом мы предъявим это. Чтобы он понял, что проиграл не из-за формальности, а потому что вся его гнилая суть вылезла наружу. Навсегда.
Левицкий уважительно кивнул.
—Как скажете. Тогда готовим встречный иск о признании его недобросовестным наследником, лишающимся права на обязательную долю, и ходатайство о приобщении доказательств к делу.
**
Зал суда был маленьким, казенным и душным. Я сидел за столом рядом с Левицким, стараясь не смотреть в сторону дяди Сергея. Тот пришел с адвокатом — напыщенным мужчиной в дорогом костюме, и с Антоном на заднем ряду. Дядя Сергей выглядел уверенным, даже развязным. Он кивнул знакомому судебному приставу, громко перекинулся парой слов с секретарем. Он чувствовал себя здесь своим.
Судья — женщина средних лет с усталым, непроницаемым лицом — открыла заседание. Адвокат дяди Сергея первым делом заявил ходатайство о назначении посмертной психолого-психиатрической экспертизы наследодателя, мотивируя это «странным поведением в последние годы жизни и неадекватным распределением имущества в ущерб родному брату». Он говорил гладко, ссылался на практику.
Левицкий попросил слова.
—Уважаемый суд, прежде чем тратить время и средства на экспертизу, считаю необходимым заявить, что мотивы истца далеки от восстановления справедливости. Истец сам является фигурантом целого ряда противоправных действий в отношении наследодателя. Мы просим приобщить к материалам дела доказательства, свидетельствующие о корыстных побуждениях и недобросовестности истца, что напрямую влияет на его право оспаривать завещание.
Судья, подняв бровь, удовлетворила ходатайство. Левицкий начал по порядку. Сначала он представил документы о создании «НиВиКо» и показал, что истица (в лице дяди Сергея) претендует на активы, которые сама же и уничтожила. Дядя Сергей ерзал, его адвокат что-то быстро записывал.
Затем Левицкий подал в суд нотариально заверенные показания Виктора Круглова. Когда судья зачитала вслух ключевые моменты — об избиении, об угрозах, о том, что организатором был Сергей Иванович Столяров, — в зале повисла мертвая тишина. Лицо дяди Сергея стало багровым.
— Это клевета! — выкрикнул он, нарушая процедуру. — Этот Круглов сам себя избил! Он мне должен был!
— Прошу соблюдать порядок, — холодно остановила его судья. — У вас будет возможность дать объяснения. Продолжайте, представитель ответчика.
И тогда Левицкий выложил на стол тяжелую артиллерию. Оригиналы расписок. Заключение эксперта о подлоге. И, наконец, расшифровку аудиозаписи. Он не стал ее включать, но зачитал выдержки. Голос Левицкого, ровный и бесстрастный, звучал зловеще: «…сыном займусь…», «…ты у меня в долгу как в шелку…».
Адвокат дяди Сергея пытался протестовать, говорить о недопустимости доказательств, но судья, просматривая заверенные нотариусом распечатки расшифровок, лишь качала головой.
— У суда есть вопросы к сторонам, — сказала она. — Истец, Сергей Иванович Столяров, как вы можете прокомментировать эти документы и показания?
Дядя Сергей вскочил. Его уверенность испарилась, ее сменила животная злоба загнанного в угол зверя.
—Это все подделка! Это он все сфабриковал! — он ткнул пальцем в мою сторону. — Мой брат был параноиком! Он наговаривал на меня! А его сын… он просто хочет всю квартиру забрать!
Но его слова теперь висели в воздухе пустыми и жалкими. Судья смотрела на него поверх очков, и в ее взгляде было профессиональное презрение.
— Представитель ответчика, — обратилась она к Левицкому, — у вас есть заключительное ходатайство?
— Да, ваша честь. На основании представленных доказательств, свидетельствующих о противоправных, корыстных действиях истца, направленных против наследодателя при его жизни, а также об угрозах в адрес наследника, мы просим суд не только отказать в удовлетворении исковых требований о признании завещания недействительным, но и вынести частное определение о направлении материалов в органы Следственного комитета для проверки изложенных в них фактов на предмет наличия состава преступлений, предусмотренных статьями 163, 306, 327 Уголовного кодекса Российской Федерации.
В зале стало тихо. Антон, сидевший сзади, побледнел и опустил голову. Адвокат дяди Сергея беспомощно развел руками. Сам дядя Сергей стоял, тяжело дыша, уставившись в пол. В его глазах был уже не гнев, а паника. Он понимал. Он все понимал.
Судья удалилась в совещательную комнату. Возвращалась она недолго.
—Резолютивная часть решения будет изготовлена в полном объеме позднее, — объявила она. — Суд, изучив материалы дела, выслушав стороны, находит исковые требования Сергея Ивановича Столярова не подлежащими удовлетворению. В завещании Николая Петровича Столярова не усматривается нарушений закона. Доводы истца о невменяемости наследодателя судом отклоняются как не нашедшие объективного подтверждения и опровергнутые представленными доказательствами. Ходатайство ответчика о направлении материалов в следственные органы судом удовлетворяется.
Она отстучала молотком. Все было кончено.
Дядя Сергей, не глядя ни на кого, зашагал к выходу, грубо расталкивая пристава. Его адвокат что-то бормотал ему вслед, но тот уже не слушал. Антон, шмыгнув носом, покорно поплелся за отцом.
Я остался сидеть, не чувствуя ни радости, ни торжества. Только глухую, всепоглощающую усталость.
**
Через две недели я стоял у отцовской могилы. Была поздняя осень, серое небо низко нависало над землей. В кармане у меня лежало решение суда, вступившее в законную силу, и уведомление из Следственного комитета о возбуждении уголовного дела по факту вымогательства.
Я положил на гранитную плиту букет из двух алых гвоздик и одну, белую — от Виктора Андреевича, который передал ее через детектива Семенова.
— Все закончилось, папа, — сказал я тихо. Тихо, потому что громкие слова здесь были ни к чему. — Твое имя чисто. Его очистили. Сергей… его ждет своя расплата. Квартира моя. И правда — тоже моя.
Ветер сорвал с деревьев последние листья, и они закружили в холодном воздухе. Я не плакал. Слезы были где-то внутри, но они были тихими, как это утро.
Я достал из кармана тот самый ключ от первой ячейки. Он холодно блестел на сером фоне. Я больше не боялся его тяжести. Он был теперь не ключом к тайне, а ключом памяти. Настоящей, честной памяти.
Я вернулся домой, в свою, теперь уже окончательно и бесповоротно свою, квартиру. В прихожей, на комоде, стояла та самая старая фотография в рамке, которую я нашел у отца. Молодой, смеющийся Николай и Виктор у склада №17. Я взял в руки рамку, аккуратно отогнул крепления сзади и положил ключ под фотографию, на картонную подложку. Потом снова собрал рамку и поставил ее на место.
Теперь они были вместе. Отец, его друг, его правда и ключ, который эту правду открыл. Не для того, чтобы обогатиться, а для того, чтобы выстоять. Я посмотрел на их счастливые лица. Кажется, впервые за все это время я по-настоящему улыбнулся. Война была позади. Впереди была жизнь. Моя жизнь. И в ней больше не было места страху.