Собственная жизнь казалась Лене одним протяжённым днем, где оттенки серого смешались с блеклыми пятнами боли. Хроническое заболевание, с которым она сражалась годами, превратило её существование в череду анализов, процедур и одиноких часов, пока муж Роман и другие родственники растворялись в своих, важных и неотложных, делах.
Она не винила их, нет. Она просто задыхалась, глядя в потолок и слушая, как тикают часы, отмеряющие время.
Мысли её были порочным кругом: от жалости к себе до горькой злости на слабость собственного тела, а затем снова в пучину апатии. Она перестала видеть смысл в борьбе, ведь даже попытка встать с дивана оборачивалась изнурительной пыткой. Комната стала её миром, а мир за окном – далёкой, размытой картинкой, не имеющей к ней отношения.
И вот в один из таких бесконечных, унылых дней, когда Лена, закутанная в плед, сидела перед телевизором, в дверь постучали. Стук был нерешительный, скорее даже не стук, а шаркающее поскрёбывание.
Она не ждала никого. Роман уехал в командировку, подруг она давно не приглашала, ссылаясь на усталость. Медленно, превозмогая привычную ломоту в суставах, Лена подошла к двери и заглянула в глазок. На площадке, сгорбившись, стояла маленькая, тщедушная старушка в выцветшем ситцевом халате и стоптанных тапочках. Лицо её, испещрённое морщинами, напоминало печёное яблоко, а из-под платочка, повязанного набекрень, выбивались редкие седые пряди. Она не исчезла, когда Лена поморгала, а напротив, снова поскреблась у двери, словно крошечный зверёк.
Открыв, Лена молча уставилась на неё.
— Доброго здоровья, милочка, — проскрипел старческий голос, и старушка попыталась расправить плечи, что вышло у неё довольно неуклюже. — Я… я вот тут, рядом, живу теперь. В соседней квартирке. А замок меня, старую дуру, не слушается… Вышла на площадку, защелкнула, а назад ни в какую. Пальцы, видишь, совсем не гнутся.
Лена кивнула, машинально. Соседняя квартира, однушка, долго пустовала после того, как оттуда вывезли одинокого алкоголика. Её выставили на продажу за копейки, но даже ценник не привлекал покупателей – слишком мрачная была слава у этого жилья. Лена кивнула и, накинув на плечи халат, вышла на площадку. Старушка робко указала на соседнюю дверь, искореженную и поцарапанную.
Ключ, к удивлению Лены, провернулся с первого раза. Дверь со скрипом открылась, и на них пахнуло запахом запустения, сырости и чего-то ещё – старого тлена и отчаяния. Старушка робко шагнула внутрь, и девушка, движимая внезапным любопытством, последовала за ней.
Картина, открывшаяся её глазам, заставила Лену внутренне содрогнуться. Это был не просто беспорядок, это было царство забвения. В крошечной комнате, заваленной какими-то тёмными мешками и грудой старого хлама, стоял запах немытого тела и запущенной болезни. Окна, покрытые слоем грязи и известковой побелки, почти не пропускали света. На кровати с железной сеткой, небрежно застеленной каким-то тряпьём, лежала подушка без наволочки. На столе стояла кастрюля с какими-то засохшими остатками и кружка. И посреди этого ада, согнувшись в три погибели, стояла малюсенькая человеческая фигурка.
— Тут, я теперь живу… — простонала старушка, и голос её дрогнул.
Лену охватила волна какого-то иррационального ужаса, смешанного с жгучим стыдом. Она жила рядом, в своей, пусть и болезненной, но чистоте и порядке, а за стеной неделю, как выяснилось, существовало вот это.
— Как вас звать-то? — спросила Лена, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Валентиной Степановной. Можно просто – тётя Валя. Хотя, кому я теперь тётя…
Разговорились. Вернее, говорила в основном Валентина Степановна, а Лена слушала, и сердце её сжималось в холодный комок. История была банальна до слёз и ужасна до зубовного скрежета. Старушка еще недавно имела приличный дом в частном секторе, вырастила двух сыновей.
А потом старший начал «наезжать»: продавай, мать, дом, дели деньги. Довёл до того, что старуха, опасаясь его бесконечных пьяных скандалов и угроз, сдалась. Продала. Деньги, к счастью, не пропали совсем – хватило на этот клоповник. Младший сын, Игорь, и его жена привезли её сюда на своей иномарке, швырнули на кровать несколько старых подушек и исчезли. За неделю сноха забегала один раз, принесла пакет молока, батон и пачку пельменей. И всё.
— Нога у меня, милочка, совсем не ходит, — жалобно сказала Валентина Степановна, с трудом опускаясь на краешек кровати и задирая подол халата.
Лена ахнула. На иссохшей, синюшной ноге, чуть выше щиколотки, зияла страшная, мокнущая язва размером с пятикопеечную монету. Края её были воспалённые, багровые, из глубины сочилась сукровица. Ноги были кривые, словно у старой лошади, колени не разгибались полностью.
И тогда в голову Лены, отчётливо и ясно, пришла чудовищная мысль. Мысль, от которой похолодело всё внутри. Они привезли её сюда умирать. Аккуратно, без шума, спихнули в эту яму, подальше от своих чистых, благополучных жизней. Чтобы не мешала, чтобы тихо и быстро ушла. Молоко и хлеб – это не забота. Это откуп. Последняя подачка уходящему в небытие.
И странное дело: эта чудовищная мысль, вместо того чтобы окончательно ввергнуть Лену в пучину отчаяния, вдруг высекла в ней какую-то стальную искру. Собственная боль, собственная жалость к себе – всё это куда-то мгновенно испарилось, сгорело в холодном пламени ярости за эту беспомощную, брошенную старуху.
— Сидите тут, — коротко бросила она Валентине Степановне.
Она почти побежала к себе, забыв про собственную ломоту. Долгие годы борьбы со своей болезнью сделали её неплохим экспертом в вопросах экстренной помощи и базового ухода. Она схватила свою дорожную аптечку, тонометр, антисептики, бинты. На кухне налила в пластиковый контейнер горячего куриного супа, который сварила себе накануне, положила хлеб. Всё это снесла к соседке.
Открывала дверь та долго, шаркая и спотыкаясь. Лицо Валентины Степановны было землистым, губы потрескались. Лена, не говоря ни слова, усадила её, протянула контейнер.
— Кушайте. Медленно.
Пока старуха жадно, дрожащими руками, хлебала горячую жидкость, Лена надела перчатки и приступила к обработке язвы. Руки не дрожали. Делала всё чётко, автоматически: промыла хлоргексидином, аккуратно удалила некротические корочки, наложила мазь с антибиотиком и забинтовала.
— Давно это у вас?
— Да уж месяца три, не меньше. Сначала просто расчёсала, а потом… — старуха махнула ложкой.
— А к врачу когда ходили?
Валентина Степановна призадумалась, переставая жевать.
— Который раз по-настоящему? Лет десять назад, наверное.
Лена просто молча покачала головой. После еды и тёплого чая с сахаром в старушку будто влили живительную силу. Цвет лица из землистого стал просто бледным, глаза немного прояснились. Она даже попыталась пошутить:
— Ой, и залечила ты мне, красавица, ранку. На мне ведь, как на собаке, обычно всё само заживает. А эта зараза никак.
На следующий день Валентина Степановна, когда Лена принесла ей завтрак, протянула ей запасной ключ от своей квартиры.
— Бери, родимая. А то мне до двери долго доползать. Заходи когда хочешь.
Лена взяла. Она заходила три раза в день. Кормила, поила, мыла в тазике, меняла повязку, давала выписанные себе же обезболивающие. Она сметала паутину, вытирала пыль, выносила мусор. Её собственная болезнь будто отступила, уступив место новой, всепоглощающей миссии. У неё появилась цель. Чужая, несчастная, брошенная старуха стала смыслом её существования.
На третий день явилась сноха. Молодая, ухоженная женщина в модной куртке, с маникюром и сумкой из бутика. В руках у неё был пакет из ближайшего дисконтера.
— О, — сказала она, увидев Лену, моющую пол в коридорчике. — Кто это у нас? Соцработница?
Голос был ровный, без эмоций.
— Соседка, — коротко бросила Лена, не прекращая мытьё.
— А, ну хорошо. Значит, присматриваете. Я вот, не могу часто, работа. — Она поставила пакет на пол. — Тёть Валь, вам колбаски и хлеб принесла.
И, даже не зайдя в комнату, развернулась и пошла к выходу.
— А Игорь где? — громко спросила Лена её в спину.
Женщина остановилась, не оборачиваясь.
— Занят. У него дела.
И скрылась за дверью.
«Занят. Свои дела, — яростно думала Лена, вскрывая пакет. Там лежала дешёвая ливерная колбаса, батон и пачка быстрорастворимой лапши. — Ну конечно. Помирать, значит, привезли, так чтоб не пахло. Нет, милые мои. Не срослось».
Она перешла от кустарной помощи к планомерной атаке. Первым делом, используя все свои связи и навыки жалобного, но настойчивого тона, выбила вызов участкового терапевта на дом. Врач, пожилая женщина, осмотрев Валентину Степановну, только цокала языком.
— Как же так можно себя довести… Анализы срочно нужно, и к хирургу. И к ревматологу, судя по коленям.
Лена добилась, чтобы кровь взяли на дому. А потом сама, превозмогая слабость, поехала в поликлинику за результатами. Листочки с цифрами и графиками она изучала, как свой собственный, многострадальный анамнез. И к её изумлению, картина вырисовывалась хорошая. Сердце – как у космонавта, давление в норме для её возраста, печень и почки работали исправно, сахар в порядке. Вся беда была в чудовищном истощении, в запущенной язве и в деформированных артрозом суставах. Организм, выброшенный на свалку, отчаянно цеплялся за жизнь.
Она, наняв такси, стала возить Валентину Степановну по врачам. Хирург, посмотрев на язву, выписал специальные современные повязки и мази. Ревматолог покачал головой над коленями и направил на консультацию к ортопеду-травматологу. Каждое такое путешествие было подвигом. Лена тащила за собой старуху, которая цеплялась за её руку, как утопающий за соломинку, толкала её вперёд, подбадривая скрипучим шёпотом: «Ну, тётя Валя, ещё чуть-чуть. Вот тот кабинет. Держитесь». И они шли, две немощные женщины, поддерживая друг друга.
Язва под регулярным, грамотным уходом начала затягиваться. Простая, регулярная, калорийная еда убрала головокружения и обмороки. Таблетки от давления, которые наконец-то выписали, убрали шум в ушах. Через месяц Валентина Степановна уже не сидела на кровати, а бродила по своей конуре, пытаясь вытирать пыль. Через два – она могла сама, медленно, дойти до туалета. Она расцвела. В её глазах появился огонёк, она начала болтать, вспоминать смешные истории из молодости, подтрунивать над Леной за её чрезмерную, по её мнению, опеку. Они стали неразлучны. Лена нашла в себе силы жить, а Валентина Степановна – волю, чтобы не умирать.
Однажды, зайдя к соседке, Лена застала её за разговором по старенькой кнопочной «раскладушке».
— Не надо, - говорила старуха в трубку, и голос её звучал не жалобно, а твёрдо, даже дерзко. — Ничего не надо. У меня тут всё есть. И чистая я, и накормленная. И врачи ко мне ходят, и соседка золотая. Живу, как царская особа. Так что не трудитесь.
Она положила трубку и увидела Лену. Глаза её блестели.
— Это Ленка, сноха. Спрашивала, не надо ли чего. Я сказала – не надо.
Лена почувствовала холодок под ложечкой. Она хорошо знала людей. Они, эти «родственнички», сейчас опомнятся. Поймут, что старуха не только не умерла, а ещё и окрепла. И начнут думать самое простое и мерзкое: а не хочет ли эта странная, болезненная соседка прибрать к рукам квартиру? Хоть она и крошечная, но всё же собственность.
Так и вышло. Когда с язвой было покончено и встал ребром вопрос о коленях, которые не давали Валентине Степановне нормально передвигаться и мучили её постоянной болью, появились «ходоки».
Сначала пришёл сын Игорь – полный, лысый мужчина лет пятидесяти с равнодушными глазами. Он постоял на пороге, понюхал воздух, который уже не был затхлым, благодаря Лениным стараниям, что-то пробурчал про «ну раз всё нормально» и ушёл, оставив пятьсот рублей. Потом объявилась племянница, внимательно осмотрела квартиру, особенно обратив внимание на появившуюся у старухи новую электрическую плитку и чайник, подаренные Леной, задала несколько бестактных вопросов и тоже сгинула. Они приходили с пустыми руками, не предлагали помощи, не мыли пол, не стирали. Единственное, на что стал способен Игорь после нескольких слёзных просьб матери, – это сходить в магазин, когда она давала ему деньги и список.
Лена видела, как они косятся на неё, как перешёптываются на площадке. Она понимала их немой вопрос: «Чего ты тут копошишься, дура? Чего тебе надо?» Но ей уже было всё равно. Она победила в первом раунде – вытащила человека с того света. Теперь был второй – поставить его на ноги в прямом смысле.
Врач-ревматолог дал направление в крупный областной ортопедический центр на консультацию по поводу эндопротезирования коленных суставов. Лена, изучив в интернете отзывы, поняла – это их шанс. Шанс для Валентины Степановны перестать быть согбенной старушкой.
Больница поразила их своими масштабами. Это был целый город в городе – бесконечные светлые коридоры, ответвления, переходы, этажи. Лена, глядя на эти пространства, а затем на свою спутницу, которая уже начинала тяжело дышать от одной мысли о предстоящем марш-броске, почувствовала отчаяние.
— Тёть Валь, тут не пройти, — простонала она.
— Что, назад? — старуха посмотрела на неё с таким неподдельным страхом и разочарованием, что Лена стиснула зубы.
— Нет. Не назад.
И тут её взгляд упал на стоявшее у стены приёмного покоя инвалидное кресло-каталку. Старое, с потёртой обивкой, но на ходу. Идея оформилась мгновенно, дикая и спасительная.
— Сидите сюда, — скомандовала она, подкатив кресло.
— Леночка, да я…
— Садитесь, быстро!
Валентина Степановна, покорно вздохнув, уселась. Лена водрузила свою объёмную сумку с документами и бутербродами ей на колени, в руки вложила старую клюку Валентины Степановны.
— А теперь, — сказала Лена, вцепившись в ручки кресла, — держитесь крепче, ваше величество! Поехали!
И она рванула с места. Кресло, слегка поскрипывая, плавно покатилось по глянцевому полу.
Валентина Степановна, сначала вжавшаяся в спинку кресла от страха, вдруг расправила плечи. Она сидела, гордо подняв подбородок, её клюка была направлена вперёд, как скипетр. Она улыбалась беззубым ртом. Люди в коридорах оборачивались, улыбались, расступались. Это было не жалкое шествие двух инвалидов. Это был победный, пусть и безумный, парад двух женщин, взявших судьбу в свои руки.
Они пронеслись так через всю больницу, легко нашли нужный кабинет, и даже суровый ортопед, увидев вкатываемую в его помещение «королеву» на колесах с клюкой-скипетром, не смог сдержать улыбки. Осмотр прошёл успешно. Валентину Степановну поставили в очередь на операцию. Бумаги были оформлены. Теперь можно было ехать домой и ждать вызова.
Возвращаясь по тем же бесконечным коридорам к выходу, Валентина Степановна вздохнула.
— Лен, а давай на нём до дому доедем.
— Тётя Валя! — фыркнула Лена, но в голосе её звучала нежность. — Это воровство.
— Эх, — сокрушенно протянула старуха, с любовью поглаживая подлокотники кресла. — Расставаться жалко. Как на лимузине прокатилась.
У выхода Лена, кряхтя, помогла ей подняться. Валентина Степановна, опираясь на клюку и на руку Лены, сделала несколько шагов. Они были медленными, болезненными. Но это были её шаги. Шаги в будущее, которого почти лишили.
Что будет дальше? Доживёт ли Валентина Степановна до своей операции? Смогут ли они вместе пережить эту новую, ещё более сложную битву? Что станет с Леной, чьи собственные силы были не безграничны?
Лена не знала. Но она знала другое. Иногда жизнь, загоняя тебя в тупик собственного отчаяния, протягивает спасительную нить в самой неожиданной форме. В виде стука в дверь. В виде чужой, искалеченной судьбы, поставленной на тёмном пороге. Можно было захлопнуть дверь, отгородиться, сосредоточиться на своей боли. А можно – открыть. Впустить. И понять, что, вытаскивая другого из трясины, ты сам находишь под ногами твёрдую почву.