Я должна была выступить на Морошке

Я должна была выступить на Морошке. Пересборка с темой «Как найти направление, когда жизнь разбросана на 100 частей, а сил уже нет?» Это должно было стать честным рассказом о том, как я выгорела в хлам и что мне помогло выровняться. Однако гонконгский грипп (кто придумал это название?) свалил меня и я отменила выступление.

Да, 2025 год был не самым лучшим.

19 декабря сделало его худшим годом в моей жизни.

Была сделана эвтаназия нашему коту, у которого была терминальная стадия рака легких. Кот сгорел за неделю. И внутри меня огромная черная дыра – бездонная пустота и мертвая тишина.

Есть разные коты: первые – ласковые, приходят к вам, чтобы вы их погладили. Вторые – требовательные интроверты. Третьи – искренние компаньоны, потому что сами любят вас безусловной любовью. Бурбон был таким.

Смотрел и вел со мной вебинары.

Читал со мной книги.

Если я шла ночью в туалет – он просыпался и сонный шел со мной.

Он был очень разговорчивый. Это было не мяуканье «дай еду» – он на самом деле разговаривал.

Стоило ему услышать скрип кровати – он тут же приходил и растягивался рядом, чтобы я чесала ему подмышки. Не думаю, что он кайфовал. Скорее, он знал, что мне это нравится, и позволял делать это.

Сейчас – без него – в доме ужасающе пусто и холодно. Я не хочу туда возвращаться. И я делюсь этим, чтобы сказать тем, кто чувствовал то же самое:

Это нормально – чувствовать боль так сильно.

Потеря животного часто переживается тяжелее, чем потеря людей. Потому что они – это безусловная привязанность. Они становятся частью дома, ежедневной рутины, самой жизни (в телесном, физическом смысле). Для многих – и для меня особенно – животное становится якорем, когда все остальное летит к черту.

Это была замкнутая цепь «Я – Бурбон»: скрип кровати – он бежит. Я вхожу – он выходит. Я смотрю на комод – он сидит. Я говорю – он отвечает. Любое мое действие получало ответ от кота. Эта цепь работал годами.

Мозг говорит каждый раз: сейчас выйдет Бурбон. Я жду эту сладкую полосатую хрюню...

И происходит ошибка ожидания. И это приносит боль – настоящую физическую боль.

Я это понимаю и позволяю себе замирать и плакать.

Но и это не все. Психика, пытаясь справиться, начинает торговаться: «Правильное ли решение мы приняли? Мы могли быть с ним еще какое-то время!» – постэвтаназийный синдром.

Бурбон умирал. Не «мог умереть». Не «были шансы 50\50». Он умирал.

Мы не оставили его задыхаться. Не превратили его жизнь в серию уколов и ежедневных поездок в клинику, которые так сильно выматывали его.

Мы были с ним до конца. До последнего удара сердца.

Он уснул в безопасности, на руках, слушая наши слова успокоения и любви.

Сейчас Бурбон в деревне. Спит под тремя соснами рядом с нашим домом.

В своей любимой лежанке. С любимыми игрушками: два мыша, товарищ Рыбов и палочка.

Он был моим домом в городе.

Теперь он – дом в деревне.

Я бесконечно опустошена и тоскую.

Мне нужно время.