Марина всегда считала, что её свекровь, Лариса Петровна, – явление той же степени непредсказуемости, что и декабрьская погода.
То ласково-солнечная, то внезапно подмороженная колкой иронией. Но приглашение, прозвучавшее по телефону за неделю до Нового года, удивило даже её, привыкшую к странностям.
– Мариночка, дорогая! У меня для тебя подарок! – голос Ларисы Петровны звенел, как хрустальный колокольчик. – Билеты на запись новогоднего огонька! На "Первый канал"! Мне по блату достались, всего два. Давай сходим, как девчонки, повеселимся! Алексея не зовем, ему скучно будет.
Марина насторожилась. Совместные походы по магазинам давались с трудом, а тут целая телестудия.
Но возможность увидеть изнанку праздничного телевидения и, главное, жест, похожий на попытку сближения, перевесили. Она согласилась.
– Только, чур, мы просто зрители, да? – уточнила Марина. – Никаких внезапных выходов "в народ".
– Конечно, конечно, милая! Какие выходы! Мы с тобой скромно посидим, посмеемся, – заверила её свекровь.
День записи выдался хмурым. Лариса Петровна, в нарядном костюме цвета спелой сливы и с безукоризненной укладкой, выглядела так, будто собиралась не в зрительный зал, а в президиум.
Марина, в уютном свитере и джинсах, чувствовала себя рядом с ней этакой Золушкой до вмешательства феи.
В огромной телестудии пахло пластиком, краской и кофе. Гримёры сновали, как тени, осветители выкрикивали что-то на своем языке.
Их проводили в зрительский зал, усадили в первом ряду. Марина ловила себя на детском восторге.
Лариса Петровна же вела себя странно: оглядывалась, кивала кому-то из команды, поправляла пудру в сумочке.
– Лариса Петровна, вы тут вроде как свой человек, – заметила Марина.
– Ой, да я просто со всеми знакома! – отмахнулась та, но глаза её блестели нервозно.
Включили свет, заиграла зажигательная заставка. На сцену вышли ведущие популярного, хоть и скандального, ток-шоу "Мужское и Женское".
Марина почувствовала легкий укол разочарования. Она думала, будет концерт, а тут…
– Добрый вечер! Сегодня у нас особенная, новогодняя программа! – возвестил ведущий. – Мы поговорим о том, как пережить семейные праздники и не задохнуться в объятиях… родственников!
Марина заёрзала на стуле. Шоу было ей не по душе – слишком много выплеска грязного белья на публику.
Она хотела уже шепнуть свекрови, что, может, уйти, но та схватила её за руку с неожиданной силой.
– Сейчас самое интересное,– прошипела Лариса Петровна.
И тут ведущая, улыбаясь во все 32 зуба, произнесла:
– А встречаем наших первых гостей! Ларису и Марину! Свекровь и невестка из самой обычной московской семьи!
Яркий прожектор ударил Марине прямо в глаза. Она замерла с не пониманием в глазах.
Лариса Петровна легко вскочила с кресла и, потянув за собой онемевшую невестку, почти втолкнула её на сцену. В ушах стоял оглушительный гул аплодисментов и весёлой музыки.
– Ну, здравствуйте, здравствуйте! – ведущий усадил их в кресла напротив друг друга. – Лариса, вы, как инициатор нашего разговора, расскажите, в чем проблема? Почему решили прийти к нам, а не дома договориться?
Лариса Петровна, преобразившись, взяла микрофон. Её голос, бархатный и жалобный, зазвучал на всю страну:
– Вы знаете, я просто отчаиваюсь. Новый год на носу, а в нашем доме – лёд. Моя невестка, Марина, – она хорошая девочка, не подумайте, – но она абсолютно не умеет создавать уют! Не готовит, как следует, на праздник хочет заказать суши! Суши на Новый год! Представляете? Мой сын, Алешенька, худеет и грустит. А она всё в своем телефоне. Я хочу внуков, а они…
Марина сидела, ощущая, как горячая волна стыда и ужаса накатывает на неё с головой.
Она смотрела на знакомое-незнакомое лицо свекрови, которое говорило, говорило и говорило… о её холодности, о том, что она неблагодарная, о том, как Лариса Петровна старается, а её не ценят. Камера крупно ловила её потерянное, бледное лицо.
– Марина, а что вы скажете? – переключился на неё ведущий. – Правда, что вы отдаляете мужа от матери?
Женщина взяла дрожащей рукой микрофон.
– Мы…мы пришли сюда как зрители, – тихо, но чётко начала она. – Мне сказали, что мы просто зрители. Это ловушка!
– Какая ловушка,милая! – вскрикнула Лариса Петровна, играя в обиду. – Я просто хотела, чтобы мы наконец поговорили и чтобы специалисты нам помогли!
– Поговорили? – голос Марина окреп. – Разве у нас дома нет стульев? Телефонов нет? Вы хотите поговорить при всей стране, чтобы ваш сын увидел это в эфире? Чтобы мои родители увидели? Это новогодний подарок?
В зале повисла напряженная тишина. Ведущие переглянулись, почуяв жареный материал.
– Видите, какая она агрессивная? – вздохнула Лариса Петровна, обращаясь к залу. – Я же от чистого сердца.
– От чистого сердца? – Марина встала. Ей было физически душно под этими лампами. – Вы от чистого сердца решили устроить мне публичную порку? Обсудить наши семейные дела с чужими людьми? Обвинить меня во всех грехах? Ладно. Вы получите свой праздничный выпуск.
Она отстегнула миниатюрный микрофон с петличкой, который ей успели прицепить, и положила его на кресло.
– Куда ты? – испуганно спросила Лариса Петровна, уже почувствовав, что спектакль идёт не по сценарию.
– Я ухожу. Играйте дальше. Только играйте одна. У вас тут и так полно зрителей для вашего монолога... – Марина повернулась и пошла через сцену к выходу.
Камеры провожали её. Кто-то из режиссёрской будки отчаянно жестикулировал ведущим. Один из них попытался её остановить:
– Марина, давайте обсудим, не горячитесь!
– Обсуждайте со своей гостьей. Меня сюда пригласили под ложным предлогом. Я не давала согласия на это шоу. И сейчас я его не даю. Всего доброго! – она сошла со сцены и быстро зашагала по темному коридору.
Сердце колотилось, в глазах стояли слёзы гнева и унижения. Сзади доносились взволнованные голоса и приглушённый, но всё ещё звучащий в микрофон плачущий голос Ларисы Петровны:
– Вот видите… вот видите, как она… даже поговорить не хочет…
Марина вышла на морозный воздух. Он обжёг лёгкие, но был невероятно свеж и чист после удушья телестудии.
Она достала телефон. Были пропущенные звонки от Алексея и два сообщения: "Марина, ты где? Мама что-то загадочно звонила, сказала, чтобы мы в семь были у телевизора. Что происходит?"
Второе, позже: "Ты на той записи? Мама проговорилась. Я в шоке. Выезжаю, жди у выхода".
Она ему не ответила. Просто стояла, прислонившись к холодной стене, и дрожала мелкой дрожью.
Через пятнадцать минут подъехала его машина. Алексей выпрыгнул, не закрывая дверь. Лицо мужчины было искажено тревогой и злостью.
– Марина…Господи, я даже не знаю, что сказать… Она сошла с ума!
– Отвези меня домой, – попросила глухо женщина. – Просто отвези домой.
Он пытался что-то говорить в дороге, но она молчала, глядя в окно на мелькающие огни.
Дома она первым делом сняла свитер, в котором была на съёмках, и швырнула его в дальний угол гардероба. Потом села на кухне и стала пить горячий чай, согревая ладони о кружку.
– Я поговорю с ней. Это невообразимо, – сказал Алексей, опускаясь на стул рядом.
– О чём? – наконец обернулась к нему Марина. – Она всё уже сказала. При всём честном народе. Мне теперь коллеги будут суши на Новый год присылать. А твои друзья – интересоваться, почему я тебя морить голодом решила.
– Я не позволю этому выйти в эфир!
– Они всё вырежут, кроме её красивого монолога и моего агрессивного ухода. Поверь, я видела, как работают эти шоу...
Она рассказала ему всё. От звонка до последней фразы на сцене. Алексей слушал, и его лицо темнело.
– Я даже не знал,что она так… так думает. Про суши, про внуков… Мы же с тобой договорились подождать с детьми. И суши – это была просто идея для одного из блюд!
– Она не хотела ничего понимать, Лёш. Она хотела спектакль и получила его. Только я отказалась играть отведённую мне роль виноватой дурочки.
Затем раздался звонок, еще и еще. Звонила Лариса Петровна, но они ей не отвечали.
Поздно вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояла свекровь, без привычного лоска, помятая, с потухшим взглядом.
– Пустите меня. Я должна объясниться...
Алексей хотел было закрыть дверь, но Марина кивнула:
– Пусть войдет!
Лариса Петровна вошла, не снимая пальто. Она стояла посреди гостиной, теребя перчатки.
– Эфир…эфира не будет. Я договорилась. Вырезали всё.
Марина молчала.
– Мне…мне сказали, что это будет хорошей возможностью. Решить все разом. Помочь нам. Там психологи…
– Там цирк, Лариса Петровна, – тихо сказала Марина. – А я не клоун.
– Я не хотела тебя обидеть! – в голосе свекрови прозвучали слёзы, но теперь они были настоящими, от стыда и страха.
– Вы хотели меня унизить и контролировать. Публично. Чтобы все, включая Алексея, увидели, какая я неправильная, и встали на вашу сторону. Это был акт агрессии под видом заботы.
Лариса Петровна опустила голову.
– Я…я видела, как другие девушки приходят на это шоу с мамами, с мужьями… и потом мирятся. Дарят цветы… Я думала…
– Мы – не другие. И наши проблемы – не контент для развлечения миллионов. Вы нарушили самое главное – доверие. Вы обманом затащили меня туда. После этого как я могу вам верить? Как я могу прийти к вам на праздник и делать вид, что всё хорошо?
В комнате повисла тяжёлая пауза. Алексей, который молча наблюдал, наконец заговорил:
– Мама, то, что ты сделала – это предательство. И по отношению к Марине, и ко мне. Ты думала о своих амбициях, о том, как будешь красиво выглядеть на ТВ, а не о нас и о нашей реальной жизни
Лариса Петровна больше не оправдывалась. Она просто стояла на месте, ссутулившись.
– Что мне делать? – прошептала женщина.
– Уйти и дать нам время. Много времени, – сказала Марина. – И, может быть, через много месяцев, мы попробуем говорить. Но не на публику. А здесь. Тет-а-тет. Если вы ещё будете способны слушать...
Свекровь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вышла. Новый год супруги встречали вдвоем с Алексеем.
Тихо. Без суши, но и без "Оливье" по рецепту Ларисы Петровны. Они приготовили запечённую утку и пили вино, глядя на огни ёлки.
– Ты простишь её когда-нибудь? – осторожно спросил Алексей, обнимая жену.
– Я не знаю, – честно ответила Марина. – Обида – как рана. Она затянется, но шрам останется. Я теперь всегда буду проверять, не спрятана ли камера за спиной, когда она говорит что-то приятное.
Она прижалась к плечу мужа. За окном повалил снег, засыпая город. Впереди был целый год.
И Марина знала, что границы, которые она отстояла, уходя со сцены, – это самое ценное, что она вынесла из того "новогоднего огонька".