Похороны отца прошли как в тумане. Январский ветер выдувал слезы из глаз раньше, чем они успевали скатиться по щекам. Я помню только черную яму, мерзлые комья земли, стучащие по крышке, и ледяную водку на поминках, которая не брала.
Мать слегла с давлением сразу после кладбища. Я остался в доме один — нужно было прибраться, помыть полы (примета такая) и разобрать столы.
Перед уходом мать, бледная, держась за сердце, схватила меня за рукав:
— Артем, ты путы разрезал?
— Что? — я не сразу понял. Голова гудела.
— Веревки на ногах и руках. В гробу. Перед тем как крышку заколотили. Разрезал?
— Да, мам. Конечно, — соврал я.
Я не разрезал. Я забыл.
На кладбище была суматоха. Могильщики торопили, мороз был минус тридцать, у меня пальцы не гнулись. Ножницы, которые мне сунула в карман соседка, я выронил где-то в сугробе. А сказать об этом вслух побоялся — засмеют или заругают. Подумал: «Да какая разница? Мертвым всё равно».
Зря я так подумал.
Вечер навалился на деревню тяжелой, синей плитой. Я запер двери на все засовы — старая привычка, оставшаяся с детства. Дом был крепкий, бревенчатый, но сегодня он казался мне чужим. Словно вместе с хозяином из него ушла душа.
Я лег на диван в гостиной, не раздеваясь. Сил не было. Тишина звенела в ушах.
Проснулся я от звука.
Время — 02:45.
Звук доносился с крыльца.
Это были не шаги. Шаги я бы узнал — скрип снега под подошвой, ритмичный «хруп-хруп».
Это было другое.
Шурх... БУМ. Шурх... БУМ.
Звук мягкого скольжения, а затем — глухой, тяжелый удар о дерево. Словно кто-то волочил мешок с цементом, потом ронял его, снова волочил и снова ронял.
Я сел, чувствуя, как сердце проваливается в желудок.
Звук приближался к входной двери.
Шурх... (пауза) ...БУМ.
Удар пришелся в нижнюю часть двери. В самый порог.
Собака. Наверное, соседский пес сорвался с цепи. Но почему он бьется?
Я встал, подошел к двери. Глазка в ней не было, только старая замочная скважина, забитая изнутри тряпкой.
— Кто там? — спросил я. Голос дрогнул.
Тишина. Только ветер свистит.
А потом снова:
БУМ.
Удар был такой силы, что дверь вздрогнула. Но ударили не рукой и не ногой. Ударили чем-то мягким, но массивным. Телом.
И тут я услышал звук, от которого у меня поседели волосы на затылке.
Это был звук ткани, трущейся о дерево. Плотной, синтетической ткани. Той самой белой ритуальной ткани, которой обивают гробы изнутри и в которую одевают усопших.
Существо за дверью не стояло. Оно лежало.
Оно пыталось подняться, но не могло.
В моем кармане, в куртке, висевшей на вешалке, вдруг звякнули ключи. Сами по себе.
Я попятился.
Существо за дверью начало двигаться вдоль стены дома.
Шурх-шурх-шурх.
Быстрые, червеобразные движения.
Оно ползло. У него были связаны ноги. Оно не могло идти. Оно могло только извиваться, подтягивая тело мышцами спины и пресса, и выбрасывать себя вперед. Как гигантская гусеница. Как стреноженный конь.
Оно ползло к окну.
Я метнулся к окну в гостиной. Шторы были задернуты, но между ними оставалась щель.
Луна светила ярко, заливая снег мертвенно-бледным светом.
Я увидел сугроб под окном.
Снег был взрыт. Словно там прополз удав толщиной с человека. Широкая, глубокая борозда тянулась от ворот.
И в этой борозде, прямо под подоконником, что-то дергалось.
Вверх взметнулась белая фигура.
Это был он. Отец.
Но он не был похож на человека. Его руки были плотно прижаты к туловищу, стянутые жгутом в районе запястий и локтей. Ноги — связаны вместе в районе щиколоток и коленей. Он был похож на кокон. На спеленутого младенца-переростка.
Он выпрыгнул из снега, как рыба на берег, ударившись головой о карниз.
Я увидел его лицо.
Оно было закрыто. Тот самый венчик на лбу съехал, глаза были залеплены пятаками (мы положили их по традиции), рот подвязан.
Он не видел меня. Он был слеп и связан.
Но он знал, где я.
БУМ!
Он ударился головой о стекло.
Стеклопакет загудел, но выдержал.
— Ммммм! — промычал он.
Это был не рев монстра. Это был стон человека, у которого затекли все конечности. Стон невыносимой физической муки.
Он упал обратно в снег, не удержав равновесие без рук.
И начал кататься.
Я смотрел на это с ужасом, который невозможно описать. Мой отец, сильный, гордый мужик, теперь валялся в снегу под моим окном, связанный, как кусок мяса, и бился в конвульсиях, пытаясь освободиться.
Он извивался, выгибал спину дугой. Ткань на его плечах трещала. Веревки врезались в мертвую плоть, но не рвались.
— Ммммм! — мычание становилось громче, переходя в вой.
Я понял, зачем он пришел.
Он не убивать пришел. Он пришел за помощью. Ему было тесно. Ему было больно (если мертвые чувствуют боль фантомно). Я оставил его в ловушке. Я закопал его связанным. И земля давила на него, а веревки не давали даже пошевелиться, чтобы устроиться удобнее в вечном сне.
И он выкапался. Прогрыз землю? Нет, скорее всего, просто прошел сквозь грунт, как проходят призраки, но материализовался здесь, сохранив на себе путы.
Вдруг он замер.
Его голова, покрытая инеем, повернулась в мою сторону. Пятаки на глазах блеснули в лунном свете.
Он начал биться о стену дома. Ритмично.
БУМ. БУМ. БУМ.
Дом начал вибрировать. С полки упала фотография в рамке.
Я почувствовал, как мне самому становится трудно дышать. Невидимая веревка стянула мою грудь.
Связь. Я его сын. Я его связал (своим бездействием). Теперь я чувствую то же, что и он.
Мои руки прижало к бокам. Я попытался поднять их — они не слушались. Мышцы окаменели. Ноги склеились.
Я упал на пол.
Я превращался в такой же кокон. Если я не освобожу его — я умру здесь, на ковре, от асфиксии или разрыва сердца, скрученный невидимым жгутом.
Нужно выйти. Нужно разрезать.
Но как? Он там, в состоянии аффекта. Он бьется, как припадочный. Если я подойду, он может случайно убить меня ударом головы или просто задавить массой. Он не контролирует себя.
Я пополз.
Я полз к кухне, извиваясь, как червь. Точно так же, как он на улице.
Шурх... шурх...
Добравшись до кухонного ящика, я зубами открыл дверцу. Схватил рукоятку ножа ртом. Самого острого, разделочного.
Сжав нож в зубах, я пополз к выходу.
Давление нарастало. У меня темнело в глазах. Казалось, ребра сейчас сломаются.
Я кое-как, толкаясь плечом, открыл замок входной двери. Навалился на ручку.
Дверь распахнулась.
Холод ударил в лицо.
Отец лежал на крыльце. Он умудрился заползти на ступеньки.
Белый, длинный сверток, дергающийся в свете фонаря.
Он почувствовал меня.
Он рванулся ко мне. Резким, прыжковым движением, оттолкнувшись животом.
Я не успел отскочить.
Тяжелое, ледяное тело рухнуло на меня, прижав к полу прихожей.
От него пахло землей и... лаком для дерева.
Он мычал мне прямо в лицо. Пятаки на его глазах сдвинулись, под ними была пустота.
Он давил меня своим весом. Моя грудная клетка трещала.
Я выронил нож из зубов. Он упал рядом с его плечом.
Мои руки были парализованы "зеркальным" эффектом. Я не мог их поднять.
Но отец... он начал тереться о нож.
Он почувствовал лезвие кожей. Или тем, что от нее осталось.
Он начал яростно, безумно тереться связанными запястьями о лезвие, лежащее на полу.
Вжик. Вжик.
Он резал себя. Черная густая жидкость брызнула на пол. Но он не останавливался.
Он пилил веревки.
Я смотрел в его лицо, которое было в сантиметре от моего. Изо рта, сквозь подвязку, текла слюна пополам с землей.
ХРЯСЬ.
Звук лопнувшей веревки был слаще музыки.
Руки отца дернулись и... разошлись в стороны.
В ту же секунду мои руки обрели свободу. Онемение прошло мгновенно.
Отец замер. Он лежал на мне, раскинув руки крестом. Тяжело, хрипло дышал (хотя мертвые не дышат, это выходил воздух из полостей).
Оставались ноги.
Я схватил нож. Мои руки тряслись, но я знал, что делать.
Я подлез под его тяжелые, каменные ноги. Нащупал узел на щиколотках.
Он не сопротивлялся. Он ждал.
Я полоснул по путам.
Веревка лопнула. Ноги отца с глухим стуком упали на пол, развалившись в стороны носками наружу.
Как только последний узел был разрублен, тело отца... обмякло.
Оно перестало быть "одушевленным". Из него ушло то напряжение, та электрическая сила, которая пригнала его с кладбища.
Он снова стал просто трупом. Тяжелым, холодным предметом.
Я выбрался из-под него.
Меня трясло так, что я не мог стоять. Я сидел в углу прихожей, глядя на тело отца, лежащее в луже талой воды и черной сукровицы.
Потом я встал. Взял плед. Накрыл его.
До утра я сидел рядом, с ножом в руке, боясь, что он снова пошевелится. Но он лежал смирно.
Утром я позвонил местному фельдшеру, дяде Коле. Он был старым другом отца и умел держать язык за зубами.
— Дядь Коль, — сказал я хрипло. — Тут такое дело. Я... я тело отца домой привез. Не выдержал. Помутнение нашло. Ночью выкопал и привез. Проститься хотел нормально.
Дядя Коля приехал, посмотрел на меня, на тело, на разрезанные веревки. На мои руки, сбитые в кровь.
Он ничего не сказал. Понял, что я вру про "выкопал". Земля на кладбище — бетон, я бы один за ночь не справился. Да и тело было чистым, без земли, только мокрым.
— Бывает, Артемка, — вздохнул он. — Стресс. Давай-ка мы его... обратно. Я помогу. Никто не узнает.
Мы отвезли его на моем универсале. Могила была... странной. Холмик просел внутрь, словно земля обвалилась в пустоту. Но мы не стали копать. Мы просто закопали тело в соседнюю, старую яму, которую готовили для другого, но передумали.
Я уехал из деревни в тот же день.
Но теперь у меня есть привычка.
Я всегда ношу с собой складной нож. Острый, как бритва. И я никогда не завязываю шнурки на ботинках на два узла. И никогда не сплю под одеялом, подтыкая его под ноги.
Мне нужна свобода движений.
Потому что иногда по ночам мне снится, что я лежу в темноте, в тесном ящике, и мои руки связаны. И я начинаю ползти. Ползти домой.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #деревенскиеистории #страшныерассказы #реальныеистории #сверхъестественное