Тишина в прихожей была густой, звонкой, будто после взрыва. Слова Алексея повисли в воздухе, превратились в осколки, которые медленно, неумолимо впивались в кожу.
— Забирай свои шмотки и уходи, — тихо заявил муж, глядя в пол.
Он стоял, уткнувшись взглядом в стык между паркетной доской и плинтусом, который она сама когда-то выбирала, спорила с дизайнером. Его руки были засунуты в карманы джинсов, плечи сгорблены, но не от стыда, а от нетерпения. От желания, чтобы это уже закончилось.
Светлана не ответила. Она ждала, что будет дальше. Как в страшном кино, где знаешь, что сейчас прыгнет монстр, но всё равно смотришь.
— Она ждет ребенка, а ты... — он сделал крошечную, едва заметную паузу, чтобы слово ударило вернее, — ты слишком старая для меня.
Вот и всё. Финал. Двадцать лет. Не «прости» или «давай поговорим». Просто констатация: старая. Негодная. Мешающая.
Воздух выдохнулся из её лёгких со свистом. Комнаты поплыли, знакомые очертания книжного шкафа, торшера, их общей фотографии в Барселоне на стене — всё заколебалось, как в душном мареве.
— Ясно, — выдавила она наконец, и её собственный голос прозвучал чужо, отстранённо. — Когда? Сейчас?
— Да, — Алексей кивнул, всё так же глядя в пол. — Чем быстрее, тем лучше. Не надо сцен.
Сцен. Да. Она же истеричка, старая истеричка. А он — уставший, запутавшийся мужчина, которого осенило новое, светлое чувство. Так, наверное, всё и выглядело в его голове.
Светлана повернулась и пошла в спальню. Ноги были ватными. В ушах стучало: «старая, старая, старая». Сорок два. Ему — сорок. Разница в два года, которая двадцать лет была незаметна, вдруг стала пропастью.
Она взяла с верхней полки шкафа большую спортивную сумку, ту самую, с которой они ездили в Геленджик пять лет назад. Стала складывать вещи. Механически, без мысли. Футболки, джинсы, нижнее бельё из ящика комода. Не брала то, что он дарил. Только своё, старое, привычное.
Из соседней комнаты доносился приглушённый голос. Он говорил по телефону, стараясь не шептать, но и не кричать.
— Да, скоро... Нет, всё нормально... Не волнуйся. Люблю.
«Люблю». Этим словом он пригвоздил её к полу. Светлана схватилась за ручку шкафа, чтобы не упасть. Перед глазами заплясали чёрные точки. Она глубоко вдохнула, потом ещё раз. Нет. Не сейчас. Не дай ему увидеть.
Она закончила собирать в спальне, прошла в ванную. Смахнула в косметичку зубную щётку, пасту, крем для лица. Взяла свою расческу. В зеркале на неё смотрело бледное, посеревшее лицо с огромными глазами. «Слишком старая», — шепнули губы в отражении.
В прихожей Алексей всё так же стоял, прислонившись к стене. Он наконец поднял на неё глаза. В его взгляде не было ненависти. Не было даже злости. Была лишь усталая, ледяная отстранённость. Как к вышедшей из строя вещи, которую пора сдать в утиль.
— Ключи от квартиры оставь на тумбе, — сказал он. — Потом как-нибудь встретимся, остальное обсудим.
«Остальное». Их общая квартира, купленная на её премию десять лет назад. Их машина. Счёт в банке. Двадцать лет жизни, сваленные в одно слово — «остальное».
Светлана наклонилась, надела ботинки. Пальцы не слушались, шнурки будто стали живыми, выскальзывали.
— Ты куда? — спросил он, и в его голосе мелькнула тень беспокойства. Не о ней. О возможных неудобствах для себя.
— К Марине, — коротко бросила она, имея в виду свою подругу.
— А, — он кивнул, удовлетворённый. Не на улицу. Не будет нотаций от знакомых.
Она взяла сумку. Она была неестественно лёгкой для всей её жизни, уместившейся внутри. Открыла дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ударил в лицо.
— Света... — вдруг произнёс он сзади.
Она замерла, не оборачиваясь. Сердце бешено застучало где-то в горле. Ждала. Может, сейчас... слово... сожаление...
— Забыла чек, — он протянул к ней узкую полоску бумаги, валявшуюся на консоли. — С «Пятёрочки».
Она взяла чек. Не глядя. Вышла. Дверь закрылась за её спиной с мягким, но окончательным щелчком замка.
Спускаясь по лестнице, она вдруг ощутила, как по щекам текут слёзы. Горячие, беззвучные. Она не рыдала. Просто плакала, как плачет человек от внезапной, тупой физической боли.
На улице она села в свою машину, старый, но верный хетчбэк. Заперлась изнутри. И только тут позволила себе выдохнуть тот самый вопль, который давил на грудь с той самой секунды в прихожей. Беззвучный, сотрясающий всё тело.
Потом стало тихо. Она вытерла лицо, посмотрела на сумку на пассажирском сиденье. Её жизнь. В одной спортивной сумке.
Она завела машину, чтобы ехать к Марине. Рука потянулась включить музыку, привычный плей-лист. Но она остановилась. Тишина была предпочтительнее.
И тогда в луче света от уличного фонаря она разглядела в своей руке не только чек из «Пятёрочки». В пальцах зажат был ещё один, хрустящий, глянцевый. Она машинально подняла его к глазам.
«Ювелирный салон “Адамас”». Сумма: 287 400 рублей. Дата: сегодняшняя.
Она долго смотрела на эти цифры. Слёзы высохли. Внутри что-то щёлкнуло, перемкнуло. Боль и отчаяние медленно, будто отступающая волна, уползли куда-то глубоко. А на их место пришло что-то новое. Твёрдое. Острое, как лезвие.
«Шмотки... — медленно проговорила она про себя, сжимая в кулаке злополучный чек. — Хорошо, Алексей. Мои “шмотки” я забрала. Теперь разберёмся с тем, что ты считаешь своим. Посмотрим, кто здесь на самом деле “старый” и ненужный».
Она твёрдо включила передачу и выехала со двора. В зеркале заднего вида уплывал знакомый подъезд. Она на него больше не смотрела.
Марина жила на другом конце города, в новом микрорайоне с лабиринтами одинаковых дворов. Дорога заняла почти час. Этот час Светлана ехала в состоянии странной внутренней пустоты, где вчерашняя жизнь уже казалась сном, а новая ещё не началась.
Дверь открыла сама Марина, Катю, её дочь-подросток, уже спала. На лице подруги было столько неподдельного ужаса и участия, что Светлану снова передёрнуло. Ещё секунда — и она разрыдается.
— Заходи, заходи быстрее. Боже мой, Светка, что случилось?
Марина увела её в гостиную, усадила на диван, скинула с неё куртку. Светлана молча протянула ей чек из «Адамаса». Та взглянула, глаза округлились.
— Это что ещё такое? Он тебе сегодня это купил? В день, когда выгоняет? — в голосе Марины зазвенела ярость.
— Не мне, — тихо сказала Светлана. — Он сказал, что у него... она. И она ждёт ребёнка. А я слишком старая.
Марина несколько секунд молчала, переваривая. Потом резко встала и пошла на кухню. Слышно было, как она с силой ставит чайник, грохает кружки.
— Пи... пи... — донеслось из-за угла заглушённое ругательство. — Старая?! Да я его, гада, сейчас сама... Нет, ты только скажи, куда приехать. Я ему всю эту «молодость»...
— Марин, не надо, — Светлана обхватила себя руками. — Ничего не надо. Всё кончено.
— Как это кончено? — подруга вернулась с двумя steaming кружками. — Двадцать лет! Квартира! Машина! Сбережения! Он что, думает, ты так просто всё оставишь этой... этой кукле с чеком на триста тысяч?
— Я не знаю, что он думает, — честно призналась Светлана. Она сделала глоток горячего чая, и тепло медленно стало разливаться по телу, отгоняя дрожь. — Он сказал: «Потом обсудим». Но «потом»... Я знаю его. «Потом» — это когда я успокоюсь и буду готова на любые его условия, лишь бы избежать скандала.
— Ага, чтобы ты тихонько выписалась и подарила ему с кисой свою долю, — фыркнула Марина. Её взгляд стал цепким, деловым. — Слушай. Завтра же с утра едем к Кате. Помнишь Катю, мою однокурсницу?
Светлана кивнула. Катя — успешный юрист, разведённая, сама прошла через дележку. Они пересекались пару раз на дружеских посиделках.
— Она тебе всё разложит по полочкам. Что можно, что нельзя. Без эмоций. По закону. Согласна?
Мысль о том, чтобы завтра снова выходить в мир, говорить с кем-то, вызывала у Светланы физическое отвращение. Но где-то в глубине, под слоем апатии, шевельнулось то самое острое, твёрдое чувство, что возникло в машине.
— Согласна, — сказала она твёрже. — Но сначала... мне нужно кое с кем поговорить.
Она достала телефон. Прокрутила список контактов. «Свекор» — так он был записан, по старинке, хотя отцу Алексея было всего шестьдесят пять. Они никогда не были близки, но и вражды открытой не было. Он всегда держался с ней с прохладной вежливостью. Возможно, он не в курсе всего цинизма сына? Возможно, он образумит его? Глупая, наивная надежда.
Марина, видя её колебания, взяла её руку.
—Звони. Ты должна знать, с кем имеешь дело.
Светлана нажала кнопку вызова. Трубку взяли почти сразу.
— Алло? — голос Николая Петровича был густым, немного хриплым.
— Николай Петрович, здравствуйте, это Светлана.
На том конце наступила короткая пауза.
—Светлана. Здравствуй.
— Вы... вы в курсе ситуации? Про Алексея? — ей было трудно подбирать слова.
— Ситуации? — он сделал вид, что не понимает. — Какая ситуация?
— Алексей сегодня меня выгнал из дома. Сказал, что у него другая женщина, и она беременна.
Молчание затянулось. Светлана слышала, как на том конце тяжело дышат.
— Ну, — наконец выдавил Николай Петрович. — Что ж... Жизнь есть жизнь. Мужчине нужна молодая, здоровая женщина. Чтобы продолжатель рода был. Ты сама понимаешь.
Каждая его фраза была как удар тупым ножом.
— Понимаю, — голос Светланы стал деревянным. — То есть вы одобряете? То, как он это сделал? Выгнал, как собаку?
— Что за выражения, Светлана! — завёл он с suddenly возникшей праведностью. — Никто тебя не выгонял. Ты сама ушла. Алексей говорил, что вы всё цивилизованно обсудите. Он же не оставит тебя без ничего. Мы люди не бессердечные.
«Мы». Значит, они уже всё обсудили. Семейным советом.
— Я просто хотела узнать вашу позицию, — сказала Светлана, и её пальцы так сильно сжали телефон, что кости побелели.
— Моя позиция проста, — его тон стал назидательным, отеческим. — Не цепляйся, не устраивай истерик. Радуйся, что столько лет в благополучии прожила. Место надо уступать молодым. Всё по законам природы.
В её голове пронеслись картины: как она ухаживала за ним после его операции пять лет назад; как бегала по аптекам, готовила диетические бульоны; как он тогда, давясь, говорил: «Спасибо, дочка, без тебя бы пропал». Дочечкой больше не была. Стала помехой.
— Поняла вас, Николай Петрович. Спасибо за откровенность, — её голос звучал смертельно спокойно. — Тогда и вы поймите меня. Я не собираюсь просто «уступать место». Всё, что считаю своим, буду отстаивать. До конца.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Руки дрожали, но внутри бушевала уже не боль, а холодная, ясная злость. Враги обозначились чётко. Весь клан.
Марина смотрела на неё широко раскрытыми глазами.
—Ну и сволочь... Я же говорила. Кровь от крови. Ну, ничего. Теперь ты знаешь, что это война.
— Да, — Светлана медленно выдохнула. — Война. А значит, нужна стратегия. Завтра к Кате. Первым делом.
Консультация у Катерины длилась два часа. Выходя из её уютного, но строгого кабинета с видом на старый парк, Светлана чувствовала себя солдатом, получившим карту местности и оружие. Оружием были знания. Законы, статьи, судебная практика.
— Главное, — говорила Катя, попивая кофе, — ни на что не соглашаться устно. Любое предложение — только письменно и через нотариуса. Квартира куплена в браке, значит, пополам. Даже если он платил ипотеку, а ты вела дом — это общие усилия. Его подарки этой девице на общие деньги можно попробовать оспорить как растрату. Но это сложнее. Для начала — зафиксируй факт своего проживания. Поезжай, забери остальные вещи. И смени пароли ото всех общих сервисов.
Теперь, три дня спустя, Светлана стояла у двери своей — уже, видимо, бывшей — квартиры. В руках она держала не только сумку для вещей, но и странное чувство отстранённости, как будто собиралась зайти в музей собственной прошлой жизни. Она глубоко вдохнула и вставила ключ в замок. Он провернулся с привычным щелчком.
Запах ударил в нос первым. Не её привычный аромат — смесь кофе, свежего белья и грушевой свечи. А что-то сладковато-тяжёлое, парфюмерное. Дешёвые духи.
В прихожей стояли чужие ботинки на огромной платформе. На вешалке висела незнакомая розовая куртка из искусственной кожи.
Из гостиной донёсся смех. Женский, звонкий, нарочито радостный.
Светлана прошла внутрь. В её любимом кресле у окна, в котором Алексей всегда читал газеты, а она вязала, полулежала девушка. Очень молодая. В ярких легинсах и обтягивающей майке. Её светлые волосы были убраны в небрежный, но трудоёмкий пучок. На коленях у неё лежал ноутбук.
Девушка подняла глаза. Увидела Светлану. Её широко раскрытые, подведённые голубым карандашом глаза, мелькнуло что-то — испуг, любопытство, вызов? — и сразу же погасли, спрятались за маской сладкой учтивости.
— Ой! Здравствуйте! Вы, наверное, Светлана? — её голос был нарочито высоким, детским. Она не встала.
— Да, — коротко кивнула Светлана. — Я пришла за своими вещами. Алексей дома?
— Лешенька на работе, конечно, — девушка томно потянулась, демонстрируя плоский живот. На нём пока не было и намёка на округлость. — Я — Аня. Можете заходить, конечно, что вы стоите.
Слово «Лешенька» резануло слух. Она его всегда звала Лёшей или Алексом.
Светлана молча прошла в спальню. Картина там была ещё красноречивее. На её тумбочке стояла косметичка с блёстками. На спинке стула накинуто чужое кружевное нижнее бельё. А на кровати, поверх её дорогого льняного покрывала, лежал плюшевый розовый халат с ушками. Совершенно новый.
Она открыла шкаф. Её половина была почти пуста. Кое-какие платья, костюмы висели скомканные, отодвинутые в угол. Освобождённое пространство заполняли яркие, небрежно надетые на вешалки вещи Анны. Светлана стала снимать оставшиеся свои кофты, блузки, аккуратно складывая их в сумку.
В дверном проёме возникла тень.
—Вам помочь? — спросила Аня. Она прислонилась к косяку, наблюдая, как хозяйка дома упаковывает свои пожитки.
— Не надо, — ответила Светлана, не оборачиваясь.
— Вы знаете, Светлана, мы с Лешенькой не хотим вам никакого зла, — завела Аня свою пластинку. — Мы просто очень любим друг друга. Это такая сильная, настоящая любовь. Вы же должны понимать...
Светлана повернулась к ней. Девушка выглядела искренне убеждённой в том, что говорит. В её глазах горел огонь самовлюблённой драмы.
— Что я должна понимать? — спокойно спросила Светлана.
— Ну, что всё к лучшему! Что нельзя держаться за прошлое. Жизнь продолжается. И вот... — она нежно погладила свой живот, — теперь у нас будет малыш. Новая жизнь. Мы хотим мира и спокойствия.
«Мира и спокойствия. В моей квартире», — пронеслось в голове у Светланы.
— Вы на каком сроке? — вдруг спросила она, сама себе удивляясь.
Аня слегка смутилась.
—Ещё совсем мало. Но врач уже подтвердил! — быстро добавила она.
— Поздравляю, — сухо сказала Светлана, захлопнула пустой шкаф и пошла в ванную.
Там тоже был разгром. На полке, где аккуратно стояли её средства для ухода, теперь царил хаос из банок с яркими этикетками, флаконов, помад. Её хорошую дорогую кисть для лица кто-то использовал для нанесения тонального крема и бросил невымытой.
Светлана почувствовала, как сдержанность начинает давать трещину. Она набрала в ладони холодной воды, умылась. Нужно было взять зубную щётку из стакана. Но в стакане, рядом с щёткой Алексея, торчала новая, розовая. Её стакан стоял в раковине, пыльный.
Она резко повернулась, чтобы выйти, и задела локтем телефон, лежавший на краю раковины. Гаджет со звоном упал на кафельный пол.
— Ой, осторожно! — взвизгнула Аня, тут же появившись в дверях.
— Извините, — автоматически сказала Светлана, наклоняясь, чтобы поднять телефон. — Не уронила?
Экран был разблокирован от удара. На нём горело окно мессенджера. Имя собеседницы: «Ленка, подружаха». Последнее сообщение было отправлено только что, видимо, пока Светлана была в спальне. Ярко-розовый пузырёк текста бросался в глаза:
«...старая коза не хочет выписываться просто так. Лёш сказал, скоро её выкурит отсюда. Нервов, конечно, море, но квартира тут шикарная, центр! Стоит побороться. А я пока валяюсь, берегу малыша 😉»
Светлана замерла, читая эти строки. В ушах зазвенело. Весь её спектр эмоций — боль, жалость к себе, даже злость — вдруг испарился. Осталась только ледяная, кристально ясная реальность. Вот оно. Настоящее лицо. Не «сильная любовь», а банальный, циничный расчёт на чужое добро. «Квартира стоит того, чтобы побороться».
— Отдайте, пожалуйста, мой телефон! — голос Анны прозвучал уже без слащавых ноток. В нём послышалась тревога и металл.
Светлана медленно подняла глаза. Она посмотрела на эту девочку, на её напуганное, но уже наглеющее лицо. Спокойным движением она нажала кнопку блокировки экрана и протянула телефон.
— Упал удачно, — сказала Светлана своим ровным, холодным голосом. — Ничего не разбилось. И ничего не стёрлось.
Она взяла со стола свою зубную щётку, последнюю вещь, и бросила в сумку. Затем прошла мимо остолбеневшей Анны обратно в прихожую.
— Передайте Алексею, — сказала она, уже надевая куртку, — что «обсудить остальное» я готова. Но только через моего представителя. И только на основании официальной оценки всей собственности. Всей.
— Вы... Вы что, угрожаете? — выпалила Аня, следом выскочив в коридор. Маска милой девочки сползла окончательно.
— Нет, — Светлана повернула к ней лицо. В её взгляде не было ни капли неуверенности. — Я информирую. Вы же хотели «мира и спокойствия»? Начинается именно оно. Цивилизованный раздел. Как у взрослых людей.
Она вышла, снова оставив за спиной щелчок замка. Но на этот раз в груди не было пустоты. Там была тяжёлая, незыблемая решимость. Она увидела врага в лицо. И поняла, с кем имеет дело. Сентиментальность и жалость были отныне непозволительной роскошью. Впереди была война, и первая разведка боем завершилась. Она получила ценнейшие сведения.
Звонок пришёл через день. Не от Алексея. С его отца, Николая Петровича.
— Светлана, нужно встретиться. Обсудить всё по-хорошему, без лишних нервов. Завтра, в три, в кафе «У Палыча» на Ленина. Ты знаешь.
Он говорил тоном, не терпящим возражений. Кафе «У Палыча» было их «семейным» местом — тёмное, пахнущее жареным луком и старым ковром, где Николай Петрович много лет отмечал дни рождения. Место силы, где он чувствовал себя хозяином положения.
Светлана позвонила Кате.
—Ехать?
—Ехать, — без колебаний ответила юрист. — Смотри в оба, ничего не подписывай, даже если это выглядит как счёт. Записывай на диктофон. У тебя в телефоне есть приложение? Включи его в кармане, как зайдёшь. Это законно, если ты участник разговора. Пусть они озвучат свои условия. Это нам на руку.
На следующий день, без десяти три, Светлана вошла в кафе. Глаза, привыкшие к дневному свету, с трудом различали в полумраке знакомые очертания: барная стойка, красные плюшевые диваны в клеёнчатых чехлах, плакаты с оленями.
Их уже ждали. За угловым столом, под огромным телевизором, показывавшим футбол без звука, сидело три человека. Николай Петрович, грузный и важный, в своей неизменной спортивной куртке. Рядом с ним — Валентина Ивановна, его жена, мать Алексея. Худая, с жёстким завитым ёжиком волос и маленькими, колючими глазками. Она увидела Светлану первой, и её губы сложились в тонкую, безрадостную черту. И, конечно, Алексей. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и что-то нервно листал в телефоне. Увидев её, он быстро сунул телефон в карман и сделал вид, что изучает меню.
Не было ни Анны, ни намёка на неё. Это было совещание «старой гвардии», как они себя, видимо, считали. Три против одного.
— Пришла, — констатировал Николай Петрович, кивком указав на свободный стул напротив. — Садись. Заказать что будешь?
— Спасибо, не буду, — Светлана села, положила сумочку на колени. Рука в кармане пальто на ощупь нашла кнопку диктофона и нажала её. Тихий щелчок был поглошён звуками кафе. — Я вас слушаю.
— Что за тон, Светлана? — встряла Валентина Ивановна, складывая перед собой пухлые руки. — Мы же собрались, чтобы цивилизованно решить. Не для ссоры.
— Я не ссорюсь, — парировала Светлана. — Вы хотели обсудить. Я готова.
Николай Петрович откашлялся, взял на себя роль главы переговоров.
—Вот смотри. Ситуация сложная, но житейская. У Алексея новая семья. Ребёнок будет. Это приоритет. Ему нужно жильё, стабильность. Ты — взрослая, самостоятельная женщина. Ты справишься.
— Я тоже считала, что у меня есть семья и жильё, — заметила Светлана. — Но я, видимо, ошибалась.
— Брось пафос, — буркнул Алексей, не глядя на неё.
— Лёша, не перебивай, — осадил его отец. — Мы договорились без эмоций. Так вот, Светлана. Мы, как порядочные люди, не хотим тебя оставить ни с чем. Ты же двадцать лет в семье прожила. Мы предлагаем цивилизованное решение.
Он сделал паузу для драматизма, вынул из внутреннего кармана куртки листок бумаги, сложенный вчетверо, и положил его на стол перед Светланой.
—Это расписка. Ты пишешь, что добровольно, без какого-либо принуждения, отказываешься от своей доли в квартире в пользу Алексея. За это мы тебе выплачиваем компенсацию. В благодарность за годы.
Светлана медленно развернула листок. Набранный на компьютере текст, пустые строчки для подписей. И цифра. От руки, чернильной ручкой, выведенная Николаем Петровичем: 500 000 (пятьсот тысяч) рублей.
Она посмотрела на цифру, потом подняла глаза на свекра.
—Пятьсот тысяч?
—Да, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на великодушие. — Сумма немалая. Можешь снять хорошую квартиру, на первое время хватит.
В голове у Светланы мгновенно всплыли цифры от Кати. Рыночная стоимость их «двушки» в центре — около пятнадцати миллионов. Её половина — семь с половиной. Они предлагали одну пятнадцатую. Цену хорошей иномарки, но не дома, в который вложена её жизнь.
— Вы серьёзно? — спросила она так тихо, что им пришлось прислушаться.
— Абсолютно, — вступила Валентина Ивановна. Её голос стал проникновенным, сладковатым. — Светочка, пойми нас. У тебя нет детей, тебе не нужно большое пространство. А тут молодая семья, малыш... Ты же не оставишь беременную женщину и будущего младенца на улице? У тебя ведь сердце не каменное. Ты всегда была хорошей, адекватной девочкой.
Они играли в хорошего и плохого полицейского. Николай Петрович давил авторитетом и «справедливым» предложением. Валентина Ивановна — жалостью и манипуляцией на чувстве вины. Алексей молчал, но его нога под столом нервно дёргалась.
— А что насчёт машины? Сбережений? — спросила Светлана, откладывая расписку в сторону.
— Машина записана на меня, — быстро сказал Алексей. — Это и так моя. Со сбережениями... ну, там копейки. Мы и так тебе много предлагаем.
«Много». Полмиллиона за двадцать лет и квартиру. Это была не просто жадность. Это было глумление. Ощущение, что она — ничтожество, которое можно отблагодарить мелочью и выкинуть с чистой совестью.
Светлана откинулась на спинку стула. Она посмотрела на их лица. На лице Николая Петровича — уверенность в том, что предложение более чем щедрое. На лице Валентины Ивановны — наигранная, липкая жалость. На лице Алексея — раздражение и нетерпение. Ни в одном из этих лиц не было ни капли настоящего сожаления или уважения к ней. Было только желание поскорее и подешевле избавиться от проблемы.
Всё, что копилось неделю — боль, предательство, ярость, холодная решимость — вдруг спрессовалось внутри в один твёрдый, алмазный наконечник. И этот наконечник прорвался наружу не криком, а ледяным, абсолютно спокойным голосом.
— Хорошо, — сказала она.
На трёх лицах одновременно вспыхнуло торжество.Быстрое, плохо скрываемое. Они думали, что она сломалась. Что их давление сработало.
— Я подумала, — продолжила Светлана, глядя прямо в глаза Николаю Петровичу. — И определилась с ценой. Моя цена — семь миллионов. Ровно половина от оценочной стоимости квартиры. Ни копейки меньше. На машину, которая куплена в браке, я тоже претендую. И на половину всех общих накоплений за последние три года, которые, вопреки словам Алексея, составляют не «копейки». Или...
Она сделала паузу, дав им переварить цифру, которая явно повергла их в шок. Валентина Ивановна ахнула. Николай Петрович покраснел. Алексей перестал дёргать ногой и уставился на неё с открытой ненавистью.
— ...или суд. С полным пакетом документов, с иском о разделе всего совместно нажитого имущества. С привлечением финансового эксперта для анализа трат за последний год. В том числе, — её взгляд скользнул по бледному лицу Алексея, — на ювелирные изделия не для супруги.
В кафе повисла гробовая тишина. Даже футбол на экране казался немым. Николай Петрович первым пришёл в себя. Его лицо из багрового стало землистым.
— Ты... ты с ума сошла?! Семь миллионов?! Да ты...
—Я адекватная девочка, Валентина Ивановна, — перебила его Светлана, обращаясь к свекрови. — И у меня не каменное сердце. Просто я считаю. И знаю, что по закону мне положено не меньше. Так что ваше предложение в пятьсот тысяч я рассматриваю как оскорбительное. И отклоняю.
Она встала, взяла сумочку.
—Мои условия остаются в силе. Если вы готовы обсуждать реальные цифры, пусть ваш юрист свяжется с моим представителем. Вот визитка.
Она положила на стол рядом с их жалкой распиской строгую белую карточку Катерины.
— Иначе — увидимся в суде. Доброго вам дня.
Она развернулась и пошла к выходу,чувствуя на своей спине три прицельных, ошеломлённых взгляда. Из-за стойки бармен Палыч, старый знакомый, смотрел на неё с нескрываемым интересом.
Только выйдя на холодный улицу, Светлана позволила себе дрожащей рукой вынуть телефон из кармана и остановить запись. Она сделала глубокий вдох. Воздух обжёг лёгкие. Она не кричала, не плакала. Она просто стояла, и внутри у неё тихо пела стальная струна победы. Первый раунд был выигран. Они увидели, что она — не жертва. Они это запомнят.
Тишина, наступившая после взрыва на переговорах, длилась несколько дней. Телефон Светланы молчал. Ни звонков от Алексея, ни новых «предложений» от его родителей. Это затишье было не мирным, а зловещим, как затянувшаяся пауза перед артобстрелом. Они что-то замышляли. Светлана это чувствовала кожей.
Она временно устроилась у Марины, пытаясь наладить подобие быта. Ходила на работу, выполняла свои обязанности на автомате. Мысли были заняты одним: подсчётами, статьями Гражданского кодекса, которые она теперь штудировала по вечерам, возможными ходами противника.
Вечером в четверг, когда она мыла посуду после ужина, телефон наконец завибрировал. Незнакомый номер. Сердце ёкнуло — адвокат? Коллектор? Она вытерла руки и ответила.
— Алло?
— Света? Это Ольга, — прозвучал в трубке негромкий, неуверенный женский голос. Сестра Алексея. Они не были близки, но и вражды никогда не возникало. Виделись на семейных праздниках, обменивались нейтральными любезностями. Ольга всегда казалась тихой, забитой мужем и свекровью женщиной.
— Ольга, привет, — настороженно сказала Светлана.
— Привет... Слушай, можно с тобой встретиться? Только, чур, тихо. Чтобы никто не знал. Особенно мои и... твои бывшие.
В голосе Ольги слышались и страх, и решимость. Это было неожиданно.
— Можно. Где и когда?
— Я сейчас в городе, у бабушки, помнишь, в старом районе? Можешь подъехать к скверу на улице Кирова? Я буду на лавочке у фонтана. Он, правда, не работает сейчас.
— Подъеду через сорок минут.
Сердце стучало странно: не от страха, а от любопытства. Что могла хотеть Ольга? Предупредить о чём-то? Выступить парламентёром от семьи?
Вечер был промозглым, в сквере пахло влажной землёй и опавшей листвой. Неисправный фонтан представлял собой чашу с мутной водой и груду обледеневшего мусора. На лавочке у его бортика сидела Ольга, кутаясь в потрёпанное пальто. Увидев Светлану, она нервно поднялась.
— Привет. Спасибо, что приехала.
— Привет. Что случилось, Оля?
— Давай сядем. Холодно.
Они сели. Ольга теребила в руках потрёпанный смартфон, не решаясь начать.
— Я знаю, что они с тобой сделали. И что они говорят, — выпалила она наконец, не глядя в глаза. — Они все — папа, мама, Лёша — в одном чате. «Семейный совет». Меня туда добавили для проформы. Там такое пишут... про тебя.
— Я могу себе представить, — сухо сказала Светлана.
— Нет! — Ольга резко повернулась к ней. Её обычно блёклое лицо было искажено эмоциями. — Ты не можешь! Они называют тебя алчной стервой, которая хочет оставить ребёнка без крыши над головой. Что ты мстишь из-за своей увядшей красоты. Папа пишет, что надо давить на психику, что ты всё равно сломаешься. Лёша... Лёша вообще предлагает нанять кого-то, чтобы «напугать» тебя.
Холодный комок сжался в желудке у Светланы. Она в это поверила.
— Но это ещё не всё, — Ольга понизила голос до шёпота, хотя вокруг никого не было. — Они не просто хотят твою долю. Они хотят продать нашу с бабушкой долю в деревенском доме. Ту самую, где мы летом жили. Бабушка свою часть мне завещала. Папа говорит, что это «семейное гнездо» и он, как глава семьи, решит, как им распорядиться. Они хотят выручить денег, чтобы выкупить твою долю по дешёвке или дать взятку, я уже не понимаю. А бабушку... — голос Ольги дрогнул, — бабушку папа хочет отправить в тот страшный дом престарелых на выезде из города, потому что ухаживать за ней «некогда и не на что». Мама молчит. Лёша поддерживает.
Светлана смотрела на неё, и постепенно картина складывалась в единое, отвратительное целое. Это была не просто жадность. Это была патология. Система. Они, как стая пираний, пожирали всё вокруг: её жизнь, будущее Ольги, покой старухи-матери. Ради чего? Ради квартиры в центре для сына и его сомнительной пассии? Ради ощущения власти?
— Почему ты мне это рассказываешь? — спросила Светлана. — Ты же рискуешь. Они тебя растерзают.
Ольга горько усмехнулась.
—Они меня и так терзают всю жизнь. Муж — подкаблучник, папина копия. Я уже всё решила. Развожусь. А с ними... я просто не могу больше молчать. Они думают, что им всё можно. Что все вокруг — пешки. Ты была первой, кто им сказал «нет». Публично. Я это видела... ну, я подслушала, как папа после кафе матерился. Ты его унизила. И часть меня... часть меня была рада.
Она замолчала, переводя дыхание.
—Я не прошу тебя меня жалеть. И не жду, что мы станем подругами. Но я хочу, чтобы они проиграли. Чтобы хоть раз в жизни они поняли, что за счёт других жить нельзя. Поэтому я принесла тебе это.
Ольга сунула руку в карман и вытащила маленькую флешку в виде пингвинёнка.
—Здесь скриншоты. Всего их чата за последние два месяца. И фотка той... Анны, которую Лёша сбрасывал в чат. Она там не беременная, а с коктейлем на какой-то вечеринке, это было три недели назад. И ещё... там есть обсуждение, как они хотят «провести» тебя через какого-то своего знакомого нотариуса, если ты вдруг согласишься на их условия.
Светлана взяла флешку. Она была тёплой от ладони Ольги и невероятно тяжёлой по своему значению.
— Ольга... это серьёзный риск для тебя. Если они узнают...
—Они не узнают, — перебила она. — Флешку я купила за наличные в другом районе. Снимки делала, когда была у них в гостях, говорила, что играю в телефон. Они не считают меня настолько умной, чтобы что-то предпринять. Для них я — тихая, глупая Оля.
В её голосе прозвучала такая знакомая, выстраданная горечь, что Светлане захотелось её обнять. Но она не стала. Это могло спугнуть.
— Что ты будешь делать дальше? — спросила Светлана.
—Забрать бабушку к себе, как только разведусь и сниму квартиру. А потом... буду смотреть. Я хочу посмотреть, как ты их разгромишь. Юридически и по-честному. Возьми это, — она кивнула на флешку. — Используй. Просто сделай так, чтобы они получили по заслугам.
Ольга встала, резко, как будто боясь, что передумает.
—Мне пора. Бабушку одну не оставлять долго. И... удачи, Света. По-настоящему.
Она быстро зашагала прочь, растворившись в вечерних сумерках. Светлана сидела на холодной лавочке, сжимая в кулаке пластикового пингвинёнка. Информация, которую она только что получила, была ценнее любой суммы денег. Это было оружие. Не просто доказательство жадности, а доказательство сговора, лжи, манипуляций и пренебрежения ко всем, кто слабее.
Она поднялась и пошла к машине. Внутри не было ликования. Было спокойное, холодное осознание: теперь она видела поле боя целиком. Видела слабые места в стане противника. Видела его истинное, гнилое нутро.
«Семейный совет», — мысленно повторила она. Ну что ж. Теперь у неё есть протокол их тайных заседаний. Игра только начиналась, но расклад карт менялся стремительно. Она завела машину и поехала к Марине. Завтра — первым делом к Кате. Нужно было изучать материалы. Готовить контрнаступление.
Кабинет Катерины снова встретил Светлану строгим порядком и запахом дорогого кофе. На большом мониторе компьютера были открыты два окна: одно — с официальными бланками, другое — с галереей изображений. На экране мелькали скриншоты того самого семейного чата, который предоставила Ольга.
Катя щёлкала мышкой, её лицо было сосредоточенным.
—Это, знаешь, просто золотая жила, — проговорила она, не отрываясь от экрана. — Здесь не только моральное осуждение. Здесь прямое указание на сговор с целью лишить тебя законной доли. Обсуждение схем с нотариусом, давление на тебя через родственников. Для суда, особенно если судья — женщина, это будет весомым доказательством «недобросовестного поведения» одной из сторон. Это может повлиять даже на процентное соотношение при разделе.
Она откинулась на спинку кресла и посмотрела на Светлану.
—Ты готова? Дальше будет шумно. Как только они получат повестки, начнётся настоящая война.
Светлана кивнула. Она уже не боялась шума. Страх остался где-то позади, в той первой ночи у Марины. Теперь её вела вперёд холодная уверенность.
—Готова. Что нужно делать?
— Первое: исковое заявление о разделе совместно нажитого имущества. Квартира, машина, вклады. Всё, что вспомним и докажем. Второе: параллельно можно подать заявление в полицию о растрате общих средств. По этому чеку на ювелирку. Это, возможно, ни к чему не приведёт, но создаст им дополнительную головную боль и зафиксирует факт нецелевых трат в период распада семьи. Это тоже пригодится в суде.
Катя достала стопку бумаг.
—Вот черновик иска. Проверь данные. Особенно важны даты и суммы. Всё, что касается покупки квартиры: твои премии, его зарплата, факт выплаты ипотеки. Нужно показать, что вклад был общим, но твой — очень существенным.
Они просидели над документами ещё час, выверяя каждую цифру. Светлана поражалась, как из обрывков памяти, квитанций из старой папки «Документы», выстраивается неопровержимая логическая цепочка: её карьера, её успехи, её деньги, вложенные в этот общий дом, который теперь считали исключительно своей собственностью Алексей и его семья.
Через неделю документы были поданы. Светлана, по совету Кати, временно переехала от Марины в небольшую съёмную квартиру, которую нашла через знакомых. Нужно было обезопасить подругу от возможного удара. Она жила как в осаде: работа — квартира, минимум контактов. Телефон был настроен на запись всех входящих звонков.
Первым позвонил Николай Петрович. Его голос в трубке шипел от бессильной ярости:
—Ну что, нашла себе стряпчего? Думаешь, бумажками нас запугаешь? Судиться со своей семьёй! Да ты...
—Николай Петрович, со своей семьёй я не сужусь, — холодно прервала его Светлана. — Я защищаю свои законные права в суде. Все вопросы — к моему представителю.
Она положила трубку.
Следующим была Валентина Ивановна. Она пыталась давить на жалость, скрипучим плачущим голосом рассказывая, как Алексей не спит ночами, как им всем тяжело. Светлана молча слушала, а потом спросила:
—Валентина Ивановна, а вы не хотите подать заявление о продаже вашей с бабушкой доли в деревенском доме? Для помощи молодой семье?
На том конце воцарилась мёртвая тишина,а затем раздались короткие гудки.
Алексей молчал дольше всех. Повестку он получил, как и планировалось, на своей работе. Эффект, по словам Кати, который она узнала через свои каналы, был сокрушительным. Но звонить он не спешил. Видимо, вынашивал план.
Удар пришёл с другой стороны. Вечером, когда Светлана возвращалась из магазина к своему новому, временному жилищу, у подъезда её ждал он. Алексей стоял, прислонившись к стене, курил. Увидев её, он швырнул окурок под ноги и быстрыми шагами направился к ней.
Он изменился. Похудел, осунулся, под глазами были тёмные круги. Но в глазах горел знакомый, только усилившийся огонь злобы.
—Ну, привет, героиня, — его голос был хриплым, сдавленным. — Документы разносишь? Судишься?
— Ты получил повестку. Всё официально, Алексей, — она попыталась пройти к подъезду, но он преградил ей путь.
— Официально! — он фальшиво рассмеялся. — Я тебе покажу «официально»! Ты думаешь, с этими твоими бумажками ты чего-то добьёшься? У меня связи! Я тебя так опущу, что ты потом за копейки работать будешь, лишь бы от долгов отбиться!
Он стоял слишком близко. От него пахло сигаретами и чем-то резким, возможно, алкоголем. Светлана почувствовала прилив страха, но не отступила.
—Уйди с моей дороги, Алексей. Это уже не твоя территория.
—Всё ещё моя! — он повысил голос. — Всё, что у тебя есть, — это потому что я терпел тебя двадцать лет! Старую, высохшую...
—Перестань, — резко сказала она, и в её голосе зазвенела сталь, которой он раньше не слышал.
Он замолчал на секунду, ошарашенный. Потом злость накрыла его с новой силой.
—Я тебя уничтожу, слышишь? Ты останешься без всего! Без денег, без репутации, без будущего! Я найму таких адвокатов, которые из тебя копейки сделают! А если нет... — он наклонился к самому её лицу, и его шёпот стал по-настоящему страшным, — ...я знаю, где ты работаешь. Знаю, где твоя подруга живёт. И где эта стряпчиха твоя сидит. Всё раскопаю. И мы посмотрим, кто кого.
Угроза повисла в воздухе, густая и ядовитая. Светлана смотрела на этого человека, с которым делила двадцать лет, и не видела в нём ничего знакомого. Только чужое, искажённое ненавистью лицо.
Она медленно, чтобы не выдать дрожи, опустила руку в карман куртки. Нащупала кнопку диктофона на телефоне. Нажала.
—Ты только что угрожал мне и моим близким, — сказала она чётко, глядя ему прямо в глаза. — Физической расправой и профессиональным уничтожением. Это уже не гражданский спор, Алексей. Это статья. Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью. Ты хочешь добавить её к нашему делу о разделе имущества?
Он отпрянул, будто его ударили. Его глаза округлились от изумления и нового, дикого гнева. Он явно не ожидал такого хода.
—Ты... ты всё записываешь?
—Я защищаюсь, — просто сказала Светлана. — Как и советует закон. И мой адвокат. Уйди. Сейчас. Или этот файл полетит не только в суд, но и в отдел полиции. Ты же не хочешь встретиться с участковым раньше, чем с судьёй?
Алексей задышал часто и прерывисто. Он сжал кулаки, и Светлана приготовилась ко всему. Но он лишь прошипел сквозь зубы:
—Конченная. Конченная сука.
Развернулся и зашагал прочь,к своей машине, грубо хлопнув дверью.
Светлана стояла на месте, пока звук мотора не затих вдали. Только тогда она вынула телефон и остановила запись. Руки дрожали, колени подкашивались. Она облокотилась о стену подъезда, закрыла глаза, делая глубокие, прерывистые вдохи.
Страх отступил. Его вытеснило другое чувство — отвращение и острое понимание. Он перешёл все границы. Угрозы были реальными. Теперь это была не просто битва за имущество. Это была битва за безопасность.
Она зашла в квартиру, заперла дверь на все замки и сразу же набрала номер Кати.
—Кать, это Светлана. Только что был инцидент. Алексей приезжал, угрожал. У меня есть запись.
—Присылай файл. Срочно, — голос юриста стал сухим и деловым. — Завтра же пишем заявление в полицию. Это меняет дело. Теперь мы можем просить в суде о запрете ему приближаться к тебе и твоим знакомым. И добавим это к материалам как доказательство его агрессивного и опасного поведения. Добро пожаловать в большую игру, Свет. Теперь они точно не отступят. Но и мы — тоже.
Положив трубку, Светлана подошла к окну. На улице темнело. Где-то там, в своём уютном гнёздышке, выстроенном на костях её прошлого, сидели Алексей и Аня, его родители, и строили новые планы. Пусть строят. У неё теперь были не только законы и факты. У неё была доказанная угроза. И железная решимость дойти до конца. Война вступила в самую горячую фазу, и отступать было некуда.
Тишина после заявления в полицию длилась недолго. На следующий день позвонила Ольга. Голос её звучал сдавленно, будто она говорила, прикрыв рот ладонью.
— Света, они сегодня устраивают вечеринку. У вас в квартире.
—Какую вечеринку? — Светлана не поняла.
—По поводу пола будущего ребёнка. Ну, когда узнают, мальчик или девочка. Хотя... — Ольга замялась, — по срокам ещё рано. Но они просто хотят повод. Уже заказали торт, шарики. Вся его компания будет, их родня. Мне «приглашение» в чате скинули. Насмешка, конечно. Я не поеду. Но подумала... тебе надо знать.
Светлана молчала, пытаясь осознать. Пир. В её доме. В честь ребёнка, который был главным козырем в этой грязной игре.
—Спасибо, Ольга. — ей удалось выдавить из себя только это.
—Будь осторожна, — тихо сказала Ольга и положила трубку.
Светлана сидела и смотрела в стену. Мысль о том, что сейчас в её квартире, среди её вещей, будут смеяться, пить, праздновать наступление новой жизни на обломках её старой, вызывала приступ тошноты. Но вместе с тошнотой пришло и холодное, ясное понимание: это шанс.
Она позвонила Кате.
—Они устраивают сегодня вечеринку у меня в квартире. Я хочу поехать. Посмотреть.
—Это рискованно, — сразу сказала Катя. — Эмоционально и физически. Они могут быть агрессивны, особенно если выпьют.
—Я не буду входить. Я... я приду как курьер. С доставкой. Мне нужно увидеть. И зафиксировать, в каком состоянии квартира. Вдруг они что-то повредят или уже вынесли мои личные вещи. Это же тоже имущество.
Катя вздохнула.
—Если очень надо... Действуй максимально нейтрально. Никаких конфликтов. Только фиксация. И запись. Всегда запись.
Так родился план. Светлана зашла в первый попавшийся цветочный магазин и заказала самый большой, самый вычурный и безвкусный букет, какой только смогла найти: розы, лилии, герберы, обёрнутые в блестящую синюю плёнку и усыпанные блёстками. На открытке она велела написать: «Счастливым родителям!». Без подписи.
Дорога до знакомого дома казалась бесконечной. Она припарковалась в дальнем конце двора, взяла свой чудовищный букет, как щит, и пошла к подъезду. Из распахнутого окна её квартиры на третьем этаже уже доносилась громкая музыка — какой-то поп-шлягер. Смех. Гул голосов.
Она вошла в подъезд. Запах еды и духов, смешавшись, плыл по лестничной клетке. Сердце бешено колотилось, но руки были удивительно спокойны. Она поднялась на третий этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта, из-за неё лился свет и вырывался поток тёплого воздуха, насыщенного запахами жареного мяса и алкоголя.
Светлана толкнула дверь и вошла в прихожую.
Картина, открывшаяся ей, на мгновение лишила дара речи. В прихожей была гора обуви — чужой, незнакомой. На её старинной трюмо, доставшейся от бабушки, стояли бутылки с алкоголем и пластмассовые стаканы. В гостиной было полно народу. Люди сидели на её диване, креслах, некоторые — прямо на полу на подушках, снятых с кресел. На столе, накрытом каким-то дешёвым бумажным скатертью в горошек, стояли тарелки с едой, чипсы, салаты в пластиковых контейнерах.
И самое страшное — стены. Вернее, то, чего на них больше не было. Куда-то исчезли её картины, которые она собирала годами: акварель питерской художницы, пейзаж крымского побережья. На их месте висели какие-то плакаты с надписями «Love» и «Happy». Исчезли фотографии в рамках — их свадьба, поездки. На книжных полках, среди её любимых книг, теперь стояли сувенирные статуэтки, бутылки в форме гитар, плюшевые игрушки.
Квартира была неузнаваемой. Обезличенной. Осквернённой.
В центре комнаты, рядом с Анной, которая была в обтягивающем платье с открытыми плечами, стоял Алексей. Он держал бокал, что-то громко рассказывал, жестикулировал. Он выглядел оживлённым, даже счастливым.
Светлана застыла на пороге с этим дурацким букетом. Первой её заметила какая-то девушка, сидевшая на полу.
—О, цветы принесли! — крикнула она.
Музыку приглушили. Все повернулись к входу. Десяток пар глаз уставился на неё. Наступила секунда ошеломлённой тишины. Потом Алексей опустил бокал. Его лицо исказила гримаса ярости и недоверия.
— Ты?! Что ты здесь забыла?!
Аня,прижавшись к нему, смотрела на Светлану с испугом и нескрываемым злорадством.
Светлана сделала шаг вперёд. Её пальцы в кармане куртки нащупали кнопку телефона. Она включила видео-запись, направив объектив чуть вниз, но так, чтобы захватить часть комнаты.
—Доставка цветов, — произнесла она ровным, безэмоциональным голосом. — Для счастливых родителей. Где поставить?
В комнате зашикали. Кто-то неуверенно хихикнул. Алексей побагровел.
—Выметайся отсюда! Сию секунду! Ты кто такая, чтобы сюда приходить?!
—Я хозяйка половины этой жилплощади, Алексей, — напомнила она всё тем же ледяным тоном. — И я пришла проверить сохранность моего имущества. А заодно... поздравить.
Она прошла в центр комнаты и поставила огромный букет прямо на журнальный столик, сдвинув им несколько стаканов. Затем медленно огляделась.
—Перестановку сделали. Интересно. Мои картины где?
—Это теперь наш дом! — взвизгнула Аня, выходя вперёд. — И мы делаем тут что хотим!
—Вижу, — кивнула Светлана. Её взгляд скользнул по книжным полкам. — И книги мои на место. И подушки с кресел. И мои семейные фотографии... Их тоже «убрали»?
В комнате стало неловко тихо. Гости, многие из которых, видимо, слышали какую-то одностороннюю версию событий, переглядывались. Некоторые отводили глаза.
— Всё, хватит! — рявкнул Алексей. Он подошёл к Светлане вплотную, пытаясь нависнуть над ней. — Ты портишь людям праздник! Убирайся!
—Я не порчу, — сказала она, глядя ему прямо в лицо. Она больше его не боялась. Она видела перед собой жалкого, злого человека, окружённого дешёвым китчем и фальшивым весельем. — Я констатирую факты. Вы устроили пир в квартире, которая ещё юридически не ваша. Испортили и, судя по всему, вынесли мои личные вещи. Это будет отражено в следующем судебном заседании. Вместе со стоимостью утраченного.
Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание гостей. Потом повернулась и пошла к выходу. В прихожей её взгляд упал на коробку из-под обуви, стоявшую у двери. В ней были свалены в кучу её фотографии в рамках, папки с документами, какие-то безделушки. Всё, что они посчитали хламом.
Светлана наклонилась, вытащила из груды одну рамку — свою любимую фотографию с мамой, сделанную много лет назад. Мама улыбалась. Она положила фотографию под мышку.
— Это можно забрать? Или это тоже теперь ваше? — спросила она через порог, обращаясь ко всей компании.
Никто не ответил. Алексей стоял, сжав кулаки, Аня пряталась за его спину. Гости смотрели в пол, в стаканы, куда угодно, только не на неё.
Светлана вышла. Дверь за её спиной захлопнули с такой силой, что дрогнула стена. Музыка за стеной не включилась.
Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как по спине бегут мурашки от выброса адреналина. Руки дрожали. Она прижала к груди рамку с фотографией мамы. Это было всё, что она вынесла оттуда. Но она вынесла больше. Она вынесла образ: образ их убогого торжества, их пошлости, их страха, проступившего сквозь злость. Она увидела дом мёртвым. И это окончательно освободило её.
В машине она достала телефон, остановила запись. На экране застыл кадр: её бывшая гостиная, чужие люди, синие шарики, испуганные и злые лица. Доказательство. Не только для суда. Для неё самой.
Она завела мотор и уехала, не оглядываясь на тёмные окна своего прошлого. Оно осталось там, позади, в мире дешёвых блёсток, бумажных скатертей и пустых угроз. У неё же впереди был суд. И новая, своя жизнь, которую им уже не отнять.
День суда выдался серым и дождливым. Крупные капли стекали по высоким окнам здания суда, искажая вид на мокрый асфальт и спешащих куда-то людей. Светлана ждала в коридоре рядом с Катей. На ней был строгий тёмно-синий костюм, купленный специально для этого дня. Он не стеснял движений, но и не давал расслабиться, напоминая о доспехах.
Катя листала последние пометки в папке.
—Помни, не перебивай. Не реагируй на провокации. Отвечай только на прямые вопросы судьи чётко и по делу. Все эмоции — потом.
— Я готова, — сказала Светлана. И это была правда. Внутри царило ледяное спокойствие.
Дверь в зал заседаний открыл судебный пристав. Они вошли. Зал был небольшим, пустым, если не считать секретаря у стола и двух рядов деревянных скамей для публики. На первой из них уже сидели Алексей, его родители и их адвокат — немолодой мужчина с усталым, надменным лицом. Ани не было. Видимо, решили не выставлять «молодую мать» на стресс.
Судья — женщина лет пятидесяти с внимательным, неумолимым взглядом — вошла, и все встали. Началось.
Первым излагал свою позицию адвокат Алексея. Он говорил плавно, с пафосом, рисуя картину распада семьи как естественного, почти трагического процесса.
—Стороны прожили в браке долгие годы, но, к сожалению, чувства угасли. Мой доверитель, Алексей Сергеевич, встретил новую любовь, женщину, которая ждёт от него ребёнка. Он искренне желает создать новую, полноценную семью. Истец же, Светлана Викторовна, не может смириться с фактом расставания, её действия продиктованы обидой и желанием отомстить.
Он говорил о «кровных узах», о «будущем младенце», о том, что квартира — единственное подходящее жилье для молодой семьи. Его предложение звучало благородно: выплатить Светлане «справедливую компенсацию» в размере одного миллиона рублей, из жалости и уважения к прошлому, а квартиру оставить Алексею как отцу будущего ребёнка.
— Мы просим суд принять во внимание интересы несовершеннолетнего, который скоро появится на свет, и не лишать его отца единственного крова, — заключил он, с достоинством садясь на место.
Судья что-то пометила, не глядя.
—Слово предоставляется представителю истицы.
Катя встала. Её голос, в отличие от оппонента, был лишён всякой театральности. Он был ровным, сухим и невероятно чётким.
—Уважаемый суд, позиция ответчика, озвученная его представителем, строится исключительно на эмоциях и манипуляциях. Мы же предлагаем опираться на факты и закон. Первый факт. Квартира была приобретена в период брака на общие средства. Но основные финансовые вложения сделала истица.
Она открыла папку и начала зачитывать, сопровождая каждое утверждение документами, которые секретарь передавала судье.
—Вот выписка со счета истицы за соответствующий период, где зафиксирован перевод её годовой премии — суммы, эквивалентной первоначальному взносу по ипотеке. Вот справка о доходах ответчика за тот же год — они существенно ниже. Вот график погашения кредита, где видно, что основные платежи совпадали с периодами получения истицей крупных гонораров. Таким образом, вклад истицы в приобретение спорного жилья является не просто равным, а преобладающим.
Адвокат Алексея попытался возразить:
—Ведение общего хозяйства — это тоже вклад!
—Безусловно, — парировала Катя. — И истица его вносила на протяжении двадцати лет. В то время как ответчик, по его же словам, «терпел» её. Мы не считаем, что это равнозначные усилия.
Судья сделала ей замечание о необходимости соблюдать этику, но в глазах её промелькнуло понимание.
— Второй момент, — продолжала Катя. — Добросовестность сторон. Ответчик, не дожидаясь официального раздела, самовольно вселил в квартиру третье лицо, вытеснив истицу. Были испорчены и вывезены её личные вещи, что подтверждается фотоматериалами, приобщёнными к делу. Кроме того...
Катя сделала эффектную паузу.
—...имеются доказательства сговора ответчика и его родственников с целью оказания давления на истицу и незаконного лишения её доли.
Адвокат противника вскочил.
—Протестую! Какие-то личные переписки...
—Переписки из общего семейного чата, где ответчик, его родители и другие родственники обсуждают, как «выкурить» истицу из квартиры, как «надавить» на неё, — холодно перебила его Катя. — Где рассматриваются схемы с привлечением «своего» нотариуса. Где фигурируют оскорбительные выражения в адрес истицы. Это не личная переписка, уважаемый суд, это доказательство недобросовестных намерений.
Она передала судье распечатанные скриншоты. Та надела очки и стала внимательно их изучать. Лицо Николая Петровича, сидевшего в первом ряду, стало землистым. Валентина Ивановна нервно теребила сумку.
— Третий и наиболее серьёзный аспект, — голос Кати стал ещё твёрже. — Угрозы в адрес истицы. После подачи искового заявления ответчик явился к её месту временного проживания и в устной форме угрожал физической расправой, уничтожением репутации и профессиональной деятельности. У истицы имеется аудиозапись данного инцидента, которая была предоставлена в том числе и в органы полиции. Копия постановления об отказе в возбуждении уголовного дела по факту угрозы, как не представляющей конкретной опасности, также приобщена к материалам. Однако сам факт говорит об агрессивном, опасном поведении ответчика.
В зале повисла гробовая тишина. Алексей, сидевший, сгорбившись, вдруг выпрямился и глухо прорычал:
—Она сама всё подстроила! Она провокаторша!
—Ответчик, соблюдайте порядок! — строго предупредила судья.
— Исходя из вышеизложенного, — завершила Катя, — мы просим суд: произвести раздел совместно нажитого имущества с учётом преобладающего финансового вклада истицы, а также её добросовестного поведения. Квартиру оценить по независимой экспертизе, провести её реализацию с торгов, а вырученные средства разделить в пропорции 2/3 в пользу истицы и 1/3 в пользу ответчика. Автомобиль, также приобретённый в браке, передать истице. Общие накопления на банковских счетах разделить пополам.
Адвокат Алексея был в ярости. Его заключительная речь была скомканной и эмоциональной, он снова давил на «беременную жену», на «трагедию», называл требования Светланы «грабежом».
Судья удалилась в совещательную комнату. Минуты тянулись, как часы. Светлана смотрела в запотевшее окно. Алексей курил в коридоре, его мать что-то шёпотом выговаривала отцу. Их адвокат мрачно изучал потолок.
Когда судья вернулась, все замерли. Она села, поправила мантию и начала зачитывать решение монотонным, не терпящим возражений голосом.
«...Установив, что приобретение спорной квартиры осуществлялось преимущественно на средства истицы... приняв во внимание недобросовестное поведение ответчика, выразившееся в самовольном вселении третьих лиц, порче имущества истицы и оказании психологического давления... учитывая доказательства, подтверждающие факт угроз...»
Каждое слово падало, как молот. Светлана слушала, почти не дыша.
«...Руководствуясь статьями... суд РЕШИЛ: Исковые требования Светланы Викторовны удовлетворить частично. Признать за истицей и ответчиком право общей долевой собственности на квартиру... в долях: 2/3 (две трети) за истицей и 1/3 (одна треть) за ответчиком. Обязать стороны в течение двух месяцев с момента вступления решения в силу обеспечить реализацию указанной квартиры с публичных торгов... Вырученные от продажи средства распределить согласно установленным долям... Автомобиль... передать в собственность истицы... Совместные денежные средства на счетах... разделить поровну...»
Дальше судья говорила что-то о расходах на судопроизводство и порядке обжалования, но Светлана уже не слышала. Главное прозвучало. Две трети. Ей — две трети. Не половина. А больше. Суд признал её вклад и её правоту.
Со стороны Алексея раздался сдавленный стон. Николай Петрович что-то громко забормотал: «Беззаконие!». Валентина Ивановна заплакала, но это были слёзы злости, а не горя.
Когда судья удалилась, а пристав объявил заседание оконченным, адвокат Алексея подошёл к Кате.
—Вы понимаете, что мы подадим апелляцию? Это не конец.
—Конечно, понимаю, — вежливо улыбнулась Катя. — Подавайте. У нас есть чем ответить. И с каждой новой инстанцией ваши судебные издержки будут только расти.
Он фыркнул и отошёл.
Алексей остановился перед Светланой. Его глаза были налиты кровью, в них плескалась ненависть и полное, окончательное поражение.
—Довольна? Обобрала меня, как липку. Я тебя никогда не прощу.
—Мне не нужно твоего прощения, Алексей, — тихо ответила Светлана, глядя на него без тени страха или триумфа. — Мне нужно было справедливость. И суд её мне дал.
Она развернулась и пошла к выходу из зала, не оглядываясь на рушащийся мир своего бывшего мужа и его семьи. За дверью её ждал прохладный воздух коридора и тихое, пока ещё неосознанное чувство: долгая, изматывающая битва была выиграна. Впереди была ещё бумажная волокита, торги, дележ денег. Но моральная победа, та самая, что вернула ей самоуважение, была уже здесь, в этой тяжёлой папке с решением суда, которую Катя бережно несла под мышкой.