Тихий вечер, который должен был быть таким же, как сотни предыдущих, лопнул, как мыльный пузырь, от одного звука уведомления на телефоне Дмитрия. Он лежал на диване, Яна мыла посуду на кухне. Гул воды заглушал почти все, кроме этого противного вибрирующего звяканья. Она вытерла руки, заглянула в гостиную. Он быстро потушил экран, но не достаточно быстро.
— Что там такое секретное? — спросила она, и в голосе уже слышалась усталость. Усталость от всего.
—Да так, новости, — буркнул Дмитрий, отворачиваясь к телевизору, где бессмысленно двигались какие-то мультяшные персонажи.
Она не стала настаивать. Просто села в кресло напротив и взяла свой ноутбук, чтобы доделать проект. Мирное, почти идиллическое молчание длилось минут десять. Потом его телефон зазвонил. Он вздрогнул, посмотрел на имя и снова отклонил вызов.
— Кто звонит? — не выдержала Яна.
—Мама. Позвоню позже.
—Почему не сейчас?
—Потому что устал, Яна! Хватит меня доставать! — он рявкнул неожиданно резко.
Это был тот самый крик, который не рождается на пустом месте. Он копился. И Яна поняла — знает. Она встала, подошла к нему и протянула руку.
—Дай телефон.
—Не дам. Это мое личное.
—Дмитрий, я не дура. У тебя была премия. Где она?
Он побледнел. Его пальцы судорожно сжали аппарат.
—Какая разница? Наши общие деньги, я могу…
—Можешь что? — ее голос зазвенел, тонкий и опасный. — Можешь отдать триста тысяч твоей сестре на «срочный ремонт» ее новой машины, которую они с Олегом купили в кредит, который не могут потянуть? Это наши планы, Дмитрий! Наша ипотека! Наша поездка, которую мы откладывали два года!
Он вскочил с дивана, пытаясь захватить инициативу.
—Не смей так про мою семью! Ирина в беде! А ты всегда против! Ты их ненавидишь!
—Я ненавижу, когда нагло пользуются твоей слабостью! Когда твоя мама называет эту квартиру «временным пристанищем», а меня — «нахлебницей», потому что первоначальный взнос дали мои родители! Ты хоть раз заступился? Ни разу!
Она задыхалась. Годы обид, проглатываемых молча, чтобы не ссориться, поднялись комом в горле.
—Они — моя кровь! — кричал он, уже не слыша себя. — А ты… ты просто…
—Просто что? — Яна замерла, и в ее глазах погас последний огонек надежды. — Закончи фразу. Я просто что?
Он не нашелся что сказать. Отвернулся, сжав кулаки. И в этой его немой, трусливой позе она увидела все их семь лет. Вечные оправдания. Вечное «мама сказала», «Ирине надо», «Олег просит». Ее усталость, ее мечты, ее работа, которая кормила их, когда он терял свою, — все это было фоном для вечной драмы его семьи.
Тишина в комнате стала густой и липкой. Она смотрела на его спину, на знакомую родинку на шее, на которую когда-то любила целовать. И больше не чувствовала ничего, кроме ледяной, всепоглощающей пустоты.
Она медленно пошла в спальню, собрала в пакет его пижаму, зубную щетку, расческу — те мелочи, что всегда валялись на ее половине. Вернулась в гостиную и поставила пакет у его ног.
— Я подала на развод, — сказала она удивительно спокойным, ровным голосом. — Можешь собирать вещи и уматывать.
Он обернулся. Его лицо выражало не боль, не горе, а чистое, неподдельное недоумение. Так ребенок смотрит на сломавшуюся сложную игрушку, которая отказала работать по его правилам.
—Ты… что? Это шутка?
—Нет. Мне надоело быть последней в твоем списке приоритетов. После мамы, сестры, ее мужа и, кажется, даже их собаки. Я устала. Уезжай.
— Но… квартира… ипотека… — он бормотал, пытаясь ухватиться за что-то материальное.
—Квартира оформлена на меня. Суд разберется с ипотекой. Это уже не твоя проблема.
—Ты с ума сошла! — в нем наконец вспыхнула ярость. — Я столько вложил! Я здесь живу!
—Живи дальше. Со своей мамой. Или с сестрой. У них, я слышала, сейчас проблемы с жильем. Можешь им помочь. Ты же мастер помогать.
Она открыла входную дверь. Холодный воздух с лестничной площадки ворвался в теплую квартиру.
—Яна, давай обсудим! — в его голосе прозвучала паника. Он не ожидал этого. Он ждал слез, скандала, битья посуды. Затем — привычного затишья и его победы. Он не ожидал этого ледяного спокойствия и открытой двери.
—Обсуждать нечего. Всё уже сказано. Завтра к тебе придут бумаги.
Он постоял еще минуту, ожидая, что она дрогнет, смягчится, заплачет. Но она просто смотрела мимо него, в пустой коридор. Вздохнув, он поднял пакет и вышел. Не сказав больше ни слова.
Дверь закрылась с тихим щелчком. Звук был таким финальным, будто захлопнулась крышка гроба. Яна прислонилась к косяку и закрыла глаза. Не было облегчения. Была лишь оглушительная, звенящая тишина и щемящее чувство потери. Но она понимала — потеряла она этого человека не сейчас. Она теряла его годами, по кусочкам, которые забирала его семья.
Она подошла к окну. Через минуту увидела, как он выходит из подъезда, неуклюже неся тот жалкий пакет. Он остановился, посмотрел наверх, на их окно. Яна не отшатнулась в темноту. Пусть видит. Пусть знает.
Он постоял, потом помахал рукой такси и уехал. Вероятно, к маме. Всегда к маме.
Яна опустила шторы. Первый акт спектакля под названием «Ее жизнь» закончился. Она еще не знала, что для Галины Петровны, ее свекрови, этот развод был не концом, а лишь увертюрой к настоящей войне. Войне за то, что Яна наивно считала своим домом.
Три дня прошли в странной, зыбкой тишине. Яна не спала. Она металась между пустотой и лихорадочной активностью. То рыдала в подушку, сжимая в руках старую футболку Дмитрия, которую забыли в корзине для белья. То яростно драила квартиру, пытаясь стереть сам дух его присутствия. Она отключила его номер, но постоянно ловила себя на том, что бессознательно проверяет сообщения. Тишина от него была хуже крика.
На четвертый день, ближе к вечеру, раздался звонок в домофон. Сердце екнуло. Она подошла к панели, надеясь, не надеясь. На экране было лицо Дмитрия. Но не потерянное и растерянное, как тогда. Оно было напряженным, собранным. А рядом — второе лицо. Идеально уложенные седые волосы, подведенные глаза, тонкие, поджатые губы. Галина Петровна.
Яна замерла. Инстинктивно потянулась к кнопке «Открыть», привычка быть гостеприимной сработала быстрее мысли. Но пальцы застыли в сантиметре от пластика. Нет. Это не визит вежливости. Это визит с смыслом. Она нажала на трубку.
— Да?
—Яна, открой. Нам нужно поговорить, — голос Дмитрия звучал ровно, без эмоций. Чужим голосом.
—У нас не о чем разговаривать. Все вопросы — через моего адвоката и суд.
—Яна, не усложняй, — сказал сладковатый и всегда вежливый голос свекрови. — Мы пришли по-хорошому. Чтобы не доводить до скандалов. Открой, дорогая.
Слово «дорогая» прозвучало как легкая, изящная пощечина. Яна вздохнула. Спрятаться не получится. Они будут звонить, стучать, устраивать сцены у двери. Лучше встретить лицом к лицу. Она нажала кнопку, отпирающую дверь в подъезд.
Пока они поднимались на лифте, у нее была минута, чтобы осмотреться. Она была в старых спортивных штанах и растянутой кофте, без макияжа, волосы собраны в небрежный хвост. Галина Петровна, конечно, будет в своем безупречном тренче и с сумкой из хорошей кожи. Яна сжала кулаки. Пусть. Пусть видят ее такой. Разбитой и неидеальной. Ей больше не нужно перед ними казаться.
Она открыла дверь, не дожидаясь стука. Они стояли на площадке. Дмитрий избегал смотреть ей в глаза, его взгляд блуждал где-то за ее плечом, по стене в прихожей. Галина Петровна окинула ее быстрым, оценивающим взглядом — с головы до ног — и тонко улыбнулась. Улыбка не дошла до глаз.
— Ну, здравствуй, Яночка. Проходим?
—Проходите, — Яна отступила, пропуская их в гостиную.
Они вошли, как в чужое пространство. Галина Петровна не стала снимать пальто, лишь расстегнула пуговицу. Дмитрий нервно ерзал на месте. Яна осталась стоять у порога, скрестив руки на груди. Защитный жест.
— Я не буду тянуть время, — начала Галина Петровна, сразу беря инициативу. Она открыла свою элегантную сумку и вынула не блокнот, а папку-скоросшиватель. Деловой, официальный вид. — Ты приняла эмоциональное решение, Яна. Мы это понимаем. Женщины... вы все такие. Но теперь нужно думать головой. О последствиях.
— Каких последствиях? — спросила Яна, и ее собственный голос показался ей хриплым от напряжения.
—Последствиях для Димы. Он вложил в эту квартиру огромные средства. Ты же не думаешь, что он просто так уйдет, оставив тебе все?
Яна посмотрела на Дмитрия.
—Ты что, сам не можешь говорить? Мамочка будет за тебя вести переговоры?
Он вздрогнул,на его щеках выступили красные пятна.
—Мама права, — выдавил он. — Я платил. Все эти годы. Посмотри.
Галина Петровна с щелком открыла папку и протянула Яне несколько листов. Это были распечатки выписок с карты Дмитрия. Цветные маркером были выделены строчки: регулярные переводы на счет ипотеки. Суммы за последние три года. Впечатляющие суммы.
— Видишь? — голос свекрови стал жестче. — Это — его вклад. Его труд. Его деньги. Квартира, может, и оформлена на тебя, но по факту она куплена на общие средства. Ты хочешь развод? Получай. Но справедливость должна быть восстановлена.
— Что ты предлагаешь? — спросила Яна, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги. Она знала, что он платил. Но видеть эти цифры, собранные воедино, как обвинительный акт, было страшно.
—Есть два цивилизованных варианта, — Галина Петровна отчеканивала, как судья. — Первый: ты выплачиваешь Дмитрию компенсацию за его долю. Мы уже посчитали. С учетом рыночной стоимости квартиры и его вложений, это половина ее текущей цены минус остаток ипотеки. Примерно... два миллиона восемьсот тысяч.
Яна фыркнула, но это был звук, близкий к истерике.
—У меня таких денег нет! Ты прекрасно это знаешь!
—Знаю, — кивнула свекровь, не моргнув глазом. — Поэтому есть вариант второй. Ты выписываешься и съезжаешь. Квартиру мы продаем. Деньги делим пополам. Дмитрий сможет купить себе нормальное жилье, без тебя.
В комнате повисла тишина. Яна смотрела на Дмитрия. Он смотрел в пол. Ей хотелось кричать, швырять в них эти бумаги, выгнать вон. Но она понимала — за этим визитом стоит подготовка. Они пришли не с пустыми руками.
— Это... шантаж, — прошептала она.
—Это закон, дорогая, — поправила ее Галина Петровна. — Мы готовы подать в суд с этими документами. И поверь, суд встанет на сторону того, кто финансово обеспечивал семью. А ты, насколько я знаю, все последние годы работала на каких-то мелких проектах, нестабильно. Кто ты суду? Иждивенка.
Слово «иждивенка» вонзилось, как нож. Яна вспомнила бессонные ночи над чертежами, свои заказы, которые таскала все домохозяйство, когда Дмитрий сидел без работы полгода. Она вспомнила, как платила за его курсы переподготовки. Но чеки не собирала. Доказательств у нее не было. Только его слова, которые теперь ничего не стоили.
— Уйди, — сказала она Дмитрию, не обращаясь больше к свекрови. — Уйди, пожалуйста. Я не могу сейчас это обсуждать.
—Обсудить надо, Яна, — он поднял на нее наконец глаза, и в них была не злоба, а какая-то странная, вымученная решимость. — Мама права. Я не могу все просто так оставить.
—Я ничего не подписываю, — заявила Яна, чувствуя, как дрожат колени. — И не съезжаю. Это мой дом.
—Пока твой, — парировала Галина Петровна, медленно собирая бумаги обратно в папку. Она встала. — Мы даем тебе неделю подумать. Цивилизованно договориться — в твоих же интересах. Иначе будет суд. А суд, Яночка, — это дорого, унизительно и долго. И ты проиграешь. Подумай.
Она кивнула Дмитрию. Тот неуклюже поднялся. Он бросил на Яну последний взгляд — в нем мелькнуло что-то похожее на жалость или сожаление. Но он ничего не сказал. Просто повернулся и пошел за матерью к выходу.
Яна не провожала их. Она услышала, как щелкнула дверь. Потом — шаги, затихающие в лифте. Она медленно сползла на пол в гостиной, обхватив голову руками. Папка с распечатками лежала на столе, как мину замедленного действия.
«Два миллиона восемьсот тысяч... Или выселение».
Ей было нечем дышать. Они все просчитали. Ударили по самому больному — по дому, по крыше над головой. Галина Петровна всегда говорила, что эта квартира — недоразумение. Теперь она решила это «недоразумение» ликвидировать.
Яна подняла голову, утирая ладонью мокрое лицо. Паника отступала, сменяясь холодной, тошнотворной яростью. Нет. Она не отдаст им дом. Не позволит вышвырнуть себя, как надоевшую вещь. Они хотят войну? Хотят суд?
«Хорошо, — подумала она, глядя на закрытую дверь. — Вы получите войну».
Но сначала ей нужен был свой план. И свой адвокат.
Ночь после визита свекрови прошла в лихорадочном бдении. Яна не спала. Она сидела за кухонным столом, и перед ней лежали две стопки. Слева — те самые злополучные распечатки Галины Петровны, холодные и неопровержимые. Справа — она пыталась собрать свое. Чеки из магазинов бытовой техники, договор на дизайн-проект, который она делала для этой квартиры, квитанции за стройматериалы. Получалось жалко и несопоставимо. Ее вложения были в вещах, в ремонте, в мелочах обустройства, которые трудно перевести в цифры. Его вложения — это прямые платежи по ипотеке, которые легко отследить и предъявить суду как весомый аргумент.
К утру ее охватило отчаяние. Мысли метались по замкнутому кругу: «Два миллиона... У меня нет... Суд... Выселение...». Она понимала, что в одиночку не справится. Нужен был трезвый взгляд со стороны. Помощь.
Первыми она позвонила родителям. Мама, Елена Викторовна, ответила на второй гудок, и в ее голосе сразу послышалась тревога — Яна редко звонила так рано.
— Доченька, что случилось? Все хорошо?
—Мам... — одно это слово сорвалось с дрожью в голосе, и все попытки казаться сильной рассыпались в прах. Она выдавила из себя историю: про премию, про разговор, про визит Дмитрия с матерью и их финансовые требования.
На другом конце провода повисла тяжелая пауза. Потом Яна услышала приглушенный разговор родителей, шепот. Вернулся к телефону уже отец, Александр Семенович, его бас звучал с непривычной сдавленностью.
— Яночка, слушай сюда. Мы продаем дачу. Там сейчас можно выручить... ну, полтора миллиона примерно. Остальное как-нибудь соберем, в долг возьмем у кого-нибудь. Главное — чтобы у тебя крыша над головой была.
Слезы хлынули из глаз Яны с новой силой. Но на этот раз не от жалости к себе, а от стыда и любви.
—Пап, нет! Ни за что! Я не позволю вам лишаться дачи! Вы столько в нее вложили... Это ваше место, ваша отдушина.
—Ты наша отдушина, — жестко парировал отец. — Какая дача, какие разговоры? Речь о твоем доме!
—Нет, — сказала Яна твердо, вытирая лицо. — Это не решение. Это капитуляция перед ними. Я буду чувствовать себя виноватой всю жизнь. И они... они этого и добиваются. Чтобы всех нас поставить на колени. Искать нужно другой путь.
Отец тяжело вздохнул. Мама снова взяла трубку, в ее голосе слышались слезы:
—Дочка, милая, ну что же делать-то? Как они могли... Дима-то... Как он мог допустить?
—Он уже не наш Дима, мама. Он — их. Это надо принять.
Поговорив еще несколько минут и пообещав держать их в курсе, Яна положила трубку. Решение родителей отдать дачу придало ей не сил, а страшной, тяжелой ответственности. Она не могла этого допустить.
Следующий звонок был деловым. Подруге, Кате, с которой они вместе учились. Катя работала юристом в солидной фирме, специализировалась на гражданских и семейных спорах. Она ответила с ходу:
—Яна, я вся во внимании. Говори.
И Яна снова, уже более сухо и структурно, изложила ситуацию, делая акцент на «доказательной базе» свекрови.
— Понятно, — сказала Катя, когда та закончила. В ее голосе не было ни паники, ни излишнего оптимизма. Был спокойный, рабочий анализ. — Слушай, запоминай. Во-первых, дыши ровно. Их позиция не такая железная, как им кажется.
Яна сжала телефон.
—Правда?
—Конечно. Переводы с его карты на ипотечный счет в период брака — это использование ОБЩИХ средств супругов на приобретение ОБЩЕГО имущества. Статья 34 Семейного кодекса. Да, это его вклад. Но это не личный подарок тебе. Это исполнение его обязанностей по содержанию семьи и общего хозяйства. Суд будет делить ВСЕ совместно нажитое имущество, а не вычленять его платежи и говорить: «О, это его, забирайте». Нет.
Яна начала дышать чуть свободнее.
—Но они говорят, что я иждивенка... что работала нестабильно...
—А кто оценит эту «нестабильность»? — парировала Катя. — У тебя ИП оформлено? Договоры, налоговые декларации есть?
—Да, ИП есть. Договоры... некоторые на бумаге, некоторые в почте.
—Отлично. Это твоя финансовая деятельность. Тебе нужно срочно начать собирать ВСЕ, что доказывает твои финансовые вливания в общий бюджет и прямо в эту квартиру. Не только чеки за холодильник. Платежи за коммуналку с твоей карты? Оплата страховки по ипотеке? Покупка новой сантехники, оплата работы плиточника? Даже если платила наличными — ищи хоть какие-то расписки, записи в тетрадке, переписку с мастерами. Всё.
Яна лихорадочно закивала, хотя подруга ее не видела.
—То есть... шансы есть?
—Шансы есть всегда, — сказала Катя более мягко. — Их главный козырь — систематичность и документальная подтвержденность его платежей. Нам нужно создать свой пакет документов. Объемный. Чтобы показать суду, что вклад был обоюдным, просто разным по форме. Ты обустраивала быт, вкладывала в ремонт и содержание. Он платил напрямую банку. Ипотека-то на тебя, да?
—Да.
—Вот и еще один момент. Риски по кредиту несла ты. Это тоже учитывается. Теперь самое главное: они тебя запугивают. «Суд встанет на нашу сторону» — это тактика давления. Не ведись. Готовься. Я тебе скину список, что именно собирать. И записывай все их угрозы, все разговоры. Вдруг пригодится.
Разговор с Катей стал глотком воздуха. Появился план, пусть и в виде гигантской, почти невыполнимой работы по поиску бумажек за семь лет. Но это было действие. Это была борьба.
Она только отложила телефон, чтобы начать рыться в старых коробках на балконе, как он снова зазвонил. Незнакомый номер. Сердце екнуло. Она поднесла трубку к уху.
— Алло?
—Яна, здравствуй. Это Ирина. — Голос сестры Дмитрия звучал неестественно бодро. — Как делишки?
Яна замерла. Каждое общение с Ириной за последние годы было окрашено просьбами о деньгах или скрытыми упреками.
—Нормально. Что надо, Ира?
—Ой, прямо «что надо»... Просто звоню, поговорить. Мне мама сказала, что вы с Димой там... проблемы. Очень жаль, конечно. Вы же столько лет вместе.
—Спасибо за сочувствие, — сухо сказала Яна.
—Но, Яна, ты же умная девушка, — голос Ирины стал сладковато-убедительным. — Зачем доводить до суда, до позора? Дима же хороший человек, он просто хочет справедливости. Отдай ему квартиру честно, ну, или деньгами рассчитайся, и не позорься! Все равно проиграешь. Зачем лишние нервы?
Яна почувствовала, как по спине бежит холодок. Это был не звонок «поговорить». Это была разведка боем и продолжение давления. Теперь подключали все «родственные» ресурсы.
—Ира, спасибо за совет, — ледяным тоном ответила Яна. — Но как я буду решать свои вопросы с твоим братом — это мое и его дело. Если захочешь помочь — скажи своей маме, чтобы отстала от меня. Всего доброго.
Она резко положила трубку, не дожидаясь ответа. Руки дрожали. Они действовали сообща, как слаженный механизм. Мать — с официальными бумагами. Сестра — с «дружескими» уговорами. А где-то в центре этого механизма был Дмитрий, ее бывший муж, который позволял им это делать.
Она посмотрела на хаос бумаг на столе. На распечатки свекрови. На свой жалкий набор чеков. На список от Кати, который только что пришел мессенджером.
Страх отступил, сменившись холодной, ясной решимостью. Они думали, она сломается после первого же натиска. Они думали, она испугается суда. Они думали, что у нее нет ресурсов.
«Хорошо, — подумала Яна, открывая старую тумбу с документами. — Вы хотите бумажную войну? Вы ее получите».
Она погрузилась в пыльные папки и старые блокноты, выискивая любую зацепку, любую бумажку. Она искала доказательства своей жизни в этом доме. Она еще не знала, что самое страшное доказательство — живое и наглое — уже готовилось переступить порог ее квартиры.
Три дня безумного сбора документов дали Яне ложное чувство контроля. Она заполнила две коробки чеками, квитанциями, старыми счетами и распечатками переписок с подрядчиками. Каждая найденная бумажка была маленькой победой. Внутри, среди хаоса, зрела надежда: раз уж она столько нашла, значит, шансы не равны нулю. Она даже позволила себе расслабиться – приняла долгую ванну, включила любимый сериал, стараясь не думать о звонке Ирины.
Утро четвертого дня началось с назойливого, непрерывного дребезжания домофона. Яна, всклокоченная, в халате, с чашкой кофе в руке, нахмурилась. Подошла к панели. На экране, искаженное широкоугольной линзой, было лицо Ирины. А за ее спиной – ее сын-подросток Кирилл, в наушниках и с угрюмым видом, и две огромные, потертые дорожные сумки.
Яна замерла. Холодная волна прокатилась от макушки до пят. Она не стала брать трубку. Просто смотрела. Ирина нажала кнопку еще раз, затем начала что-то говорить в переговорное устройство, ее лицо на экране искажалось мимикой.
«Уйдет», – мысленно уговаривала себя Яна. «Подумает, что меня нет, и уйдет».
Но Ирина не уходила. Она достала телефон, что-то пролистала и набрала номер. Через секунду зазвонил телефон Яны. Сначала мобильный, потом, когда она его проигнорировала, – городской.
Инстинктивное желание отключить все звуки боролось с пониманием: игнор не поможет. Эти люди не понимают намеков. Они привыкли брать то, что хотят. Яна взяла трубку домофона.
– Чего? – ее голос прозвучал хрипло.
–Яна, открывай! Мы замерзли тут! – крикнула Ирина, без тени сомнения или извинения в голосе.
–Зачем вы приехали? Я не ждала гостей.
–Мама сказала, что я поживу у тебя, пока вы с Димой не разберетесь. А то квартиру сдашь или продашь, и денег нам не дождемся. Открывай быстрее, Кирилл замерз!
Это было сказано таким простым, бытовым тоном, словно речь шла о пустой бутылке из-под молока, а не о вторжении в чужое жилище.
– Ты с ума сошла, Ирина! Я тебя не пущу. Уезжай.
–Яна, не будь дурой. Мы родня теперь, по сути. У Димы доля тут есть, значит, и я как представитель семьи могу пожить. Открывай, а то будем стучать, соседи соберутся.
Шантаж. Голый, наглый шантаж. Яна посмотрела на сумки. Они приехали надолго. Мысль о том, что сейчас ее тихое убежище, ее крепость, захватят эти люди, вызвала приступ чистой паники. Она нажала кнопку разблокировки подъездной двери. Нужно было выгнать их лицом к лицу. Не через домофон.
Когда через пару минут раздался стук в дверь, Яна распахнула ее, блокируя проход собой.
– Я сказала – уезжайте. У меня нет для вас места.
–Место найдется, – фыркнула Ирина и, не церемонясь, легким толчком в дверь и Янину руку прошмыгнула внутрь, волоча за собой одну сумку. – Кирилл, тащи вторую. Не стой.
Подросток, не глядя на Яну, проскользнул следом, запахнувшись в свою куртку-бомбер. Он прошел в гостиную и плюхнулся на новый, еще пахнущий фабрикой диван, тот самый, который Яна выбирала полгода, откладывая с каждой зарплаты. Он достал телефон и углубился в него.
– Встань с дивана! – вырвалось у Яны. – Сними обувь, ты же в уличном!
–Ой, расслабься, – бросил он, не поднимая глаз. – Он же кожзам, протрется.
Ирина тем временем осматривалась, как ревизор.
–Ну что, живешь не тужишь. Дима-то все для тебя старался. Кухня новая, техника. – Она открыла холодильник. – О, и поесть есть что. Мы с дороги, не успели позавтракать.
Она достала сыр, колбасу, нарезанный хлеб и принялась накрывать на стол, будто у себя дома.
Яна стояла посреди прихожей, чувствуя себя беспомощным призраком в собственном доме. Ее гнев натыкался на броню абсолютного, циничного бесстыдства.
–Ирина, я серьезно. Собирай свои вещи и убирайся. Сейчас же.
–А куда мы пойдем? – удивленно подняла брови Ирина, намазывая масло на хлеб. – У нас, по сути, квартирный вопрос сейчас. Мама сказала, что ты будешь умницей и не станешь скандалить. Мы тут тихо посидим, вам с Димой виднее, как миром договориться. А я, так уж и быть, присмотрю, чтобы ты квартиру зря не транжирила. Вдруг мебель начнешь вывозить?
До Яны наконец дошло. Это не про «пожить». Это про физический контроль. Их поселили сюда, как оккупационные войска, чтобы она не могла свободно распоряжаться своим же имуществом, чтобы давить на нее ежечасно, чтобы сломать морально. Чтобы, в конце концов, она сама сбежала отсюда, куда глаза глядят.
Она вышла на балкон, дрожащими руками набирая номер Дмитрия. Он ответил не сразу.
–Алло?
–Дмитрий, твоя сестра с сыном вломились ко мне в квартиру! Они говорят, что будут здесь жить! Немедленно приезжай и забери их!
На том конце помолчали.Потом он сказал, и в его голосе слышалась неподдельная усталость и раздражение:
–Яна, не устраивай истерику. Ире с Кириллом действительно негде жить сейчас. У них съемная квартира, а Олег... у них проблемы. Пусть побудут у тебя пару дней, пока не решим наш вопрос. Человечески же можно?
–Человечески?! – прошипела Яна в трубку, стараясь не кричать. – Они ворвались ко мне! Твоя мать их подослала! Это провокация!
–Мама просто хочет помочь всем найти компромисс. Не драматизируй. Они не тронут твои вещи. Потерпи немного.
Щелчок. Он положил трубку. Он ее бросил. Снова. Теперь не только морально, но и физически, подставив под удар ее безопасность.
Вернувшись в квартиру, она увидела, что Ирина уже переместилась в гостиную, устроив ноги на журнальный столик. Кирилл хрустел чипсами, крошки падали на светлый ковер. По телевизору на полную громкость орало какое-то ток-шоу.
– Я пойду в душ, – объявила Ирина. – Покарауль тут. А то мало ли что.
Она исчезла в ванной. Яна стояла, прислонившись к косяку, и слушала, как льется ее вода, как хлопают дверцы шкафчиков, где лежали ее, Янины, полотенца и средства для ухода. Чувство осквернения было таким острым, что тошнило.
Ночью стало невыносимо. Ирина с сыном заняли гостиную, разложив на диване и раскладном кресле. Яна заперлась в спальне. Но сквозь дверь доносились их голоса, смех, звуки телефона. Она не могла выйти даже в туалет, не пройдя через территорию оккупантов. Она лежала, уставившись в потолок, и кусала подушку, чтобы не закричать.
Утром, выйдя на кухню, она обнаружила раковину, полную грязной посуды, опустевший холодильник и крошки повсюду. Ирина спала. Кирилл, уже сидя на диване, играл в танки на ноутбуке.
– Убери за собой на кухне, – тихо, но четко сказала Яна.
–Пусть мама убирает, я не горничная, – даже не обернулся он.
–Это мой дом. Убирай.
–Ну и что, что твой? Скоро дядя Дима его заберет, – бросил он через плечо, и в его голосе звучало откровенное удовольствие.
Это было как пощечина. Они не просто жили здесь. Они праздновали будущую победу на ее руинах. Они были уверены в своем праве.
Яна поняла, что полиция, как и в случае с Дмитрием, будет бессильна. «Гражданский спор», «семейный конфликт». Но терпеть это она не могла. Она прошла в спальню, закрыла дверь и позвонила Кате. Голос у нее срывался.
– Они у меня живут. Поселились. Я не могу... Я не могу здесь находиться.
–Слушай внимательно, – строго сказала Катя. – Это очень важно. Ты официально, письменно, уведомь Дмитрия. Напиши СМС или в мессенджере, чтобы осталась запись. Пиши: «Дмитрий, в нашей с тобой квартире по адресу такой-то без моего согласия проживает твоя сестра Ирина с сыном. Прошу тебя как совладельца (или как лицо, заинтересованное в сохранности имущества) незамедлительно обеспечить их выезд. В противном случае я буду вынуждена обращаться в правоохранительные органы для составления акта о нарушении моего права пользования жилым помещением». Это не волшебная палочка, но это создаст бумажный след. И в следующий раз при вызове полиции ты сможешь это показать.
Яна, сжимая телефон, кивала. Это было хоть какое-то действие. Пусть маленький, но шаг к сопротивлению. Она отправила СМС. Ответа не последовало.
Вечером Ирина, развалившись на диване, сказала:
–О, мама звонила. Говорит, ты там бумажки какие-то ищешь? Напрасный труд, Яночка. Судьи они тоже люди, они всегда на сторону мужчины встают. Особенно такого хорошего, как Дима.
Яна не ответила. Она молча ушла в спальню, легла и уставилась в темноту. Сквозь стену доносился приглушенный смех и голос Ирины по телефону: «Да, мам, все нормально. Осваиваемся. Ничего, скоро она сама сбежит...»
В этой фразе была вся суть. Они ждали, что она сбежит. Что она не выдержит давления и сдастся.
«Нет, – прошептала Яна в темноту, сжимая кулаки под одеялом. – Не сбегу. Это мой дом. И я вас отсюда вышвырну. Как бы мне это ни стоило».
Но пока что единственным ее убежищем были четыре стены спальни, за дверью которой хозяйничал враг. Война перешла в стадию оккупации.
Три дня жизни под одной крышей с Ириной и Кириллом превратились для Яны в подобие дурного сна наяву. Ее дом пах теперь чужим дешевым парфюмом, луком и ленью. Чужая посуда в ее раковине, чужие носки на ее батарее, громкий смех и постоянный треск чипсов, крошки от которых Ирина даже не пыталась подметать. Яна работала из спальни, запершись на ключ, выходила только в туалет и чтобы сделать себе простейшую еду, которую тут же приходилось прятать, иначе она исчезала. Ее мир сжался до размеров комнаты, а за дверью хозяйничали оккупанты, уверенные в своей безнаказанности.
СМС Дмитрию осталась без ответа. Молчание было красноречивее любых слов. Он дал им карт-бланш. Он разрешил им терроризировать ее.
На четвертый день терпение лопнуто. Повод был, казалось бы, мелкий, но он стал последней каплей. Яна обнаружила, что с ее ноутбука, который она на ночь оставила на кухонном столе, чтобы зарядить, пропали все рабочие файлы за последний год. Папки с проектами, чертежи, договоры с клиентами — всё было удалено. В корзине — пусто. Она, задыхаясь от предчувствия, зашла в облачное хранилище — последняя синхронизация была недельной давности. Полгода работы — в никуда.
Она вышла в гостиную. Ирина смотрела телевизор, Кирилл, уткнувшись в свой телефон, что-то хихикал.
—Кто трогал мой ноутбук? — спросила Яна тихим, опасным голосом.
Ирина лениво повернула голову.
—Ой, не знаю. Может, Кирилл? Он что-то там копался.
—Кирилл? — Яна повернулась к подростку.
Тот пожал плечами,не отрываясь от экрана.
—А, это я баловался. Там какая-то программа была. Я думал, игра. А оно все полетело. Ну, бывает.
В его голосе не было ни капли сожаления. Было даже легкое удовольствие. Он понимал, что сделал что-то плохое, и ему это нравилось.
Яна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Эти файлы — ее заработок, ее репутация, ее возможность платить по счетам. И этот мажорный недоросль уничтожил их «по приколу».
—Это мой заработок! Ты уничтожил мою работу!
—Ну и что? — наконец поднял на нее глаза Кирилл. — Дядя Дима сказал, ты все равно скоро тут жить не будешь. Какая тебе работа?
Ирина фыркнула:
—Яна, не ори на ребенка. Нечего было пароли не ставить. Сам виноват, кто оставляет ценные вещи без присмотра.
Это было уже за гранью. За гранью терпения, за гранью разума. Яна поняла: разговоры, уговоры, уведомления — все это не работает. С этими людьми, воспитанными в атмосзии полной безнаказанности, язык закона и приличий был бессилен. Они понимали только силу. Но физически противостоять им она не могла. Оставался последний формальный, прописанный в цивилизованных обществах шаг — полиция.
Она молча вернулась в спальню, взяла телефон и набрала «102». Голос диспетчера был спокойным и отстраненным.
—Служба «02», что произошло?
—В моей квартире проживают посторонние лица без моего согласия. Они отказываются выезжать, портят мое имущество. Я — собственник. Прошу приехать и составить акт.
—Это родственники?
—Сестра моего бывшего мужа. Не моя родня. Прописки у них здесь нет, договора аренды нет.
—Хорошо, адрес.
Яна назвала адрес и повесила трубку. Руки дрожали, но внутри впервые за несколько дней появилось нечто вроде опоры. Она действует по правилам. По закону.
Ирина, услышавшая разговор, забеспокоилась.
—Ты куда звонишь? Копов вызываешь? Ты рехнулась!
—Убирайтесь. Пока они едут. Это ваш последний шанс уехать тихо.
—Да пошла ты! — закричала Ирина. — Мы никуда не поедем! Это законно! Мы тут с Димой договорились!
Она стала лихорадочно звонить кому-то, скорее всего, Галине Петровне. Яна не слушала. Она оделась, приготовила паспорт и свидетельство о регистрации права собственности на квартиру. Документы лежали в ее руках, холодные и твердые, единственное доказательство ее правоты в этом абсурде.
Полиция приехала быстро. Два участковых, молодой и постарше, с невозмутимыми лицами. Яна впустила их. Ирина сразу набросилась, голос ее стал визгливым и плаксивым:
—Ой, здравствуйте! Это все она, моя непутевая сноха, с ума сошла! Мы же родственники, мы приехали погостить, помочь, а она нас выгнать хочет! Мужа бросила, а теперь и нас!
Яна молча протянула полицейским документы.
—Я собственник. Эти люди проживают здесь против моей воли с такого-то числа. Никаких договоров нет. Прошу составить акт о нарушении моего права пользования жильем и выдворить их.
Старший участковый, представившийся Андреем Петровичем, вздохнул. Он видел такие ситуации тысячу раз.
—Гражданка, а вы к собственнику, к мужу, обращались? Может, у них договоренность?
—Бывший муж, — поправила Яна. — Он не собственник. Квартира в моей собственности. Я ему направляла официальное уведомление с просьбой обеспечить их выезд. Ответа нет. Вот, — она показала СМС на телефоне.
Участковый бегло глянул, кивнул.
—Понятно. Но видите ли, ситуация... семейная. Они вот говорят, что родственники, гостят. Факта насильственного проникновения, взлома не было? Вы дверь открывали?
—Открывала, но они вломились против моей воли!
—Слова против слов, — сказал второй, помоложе. — Нет состава. Это гражданско-правовой спор. Вам нужно в суд обращаться, с иском о выселении.
Яна чувствовала, как надежда тает, сменяясь леденящей безнадегностью.
—То есть вы ничего не можете сделать? Они живут у меня, портят вещи, я не могу пользоваться своей квартирой, и это нормально?
—Мы можем поговорить с ними, провести беседу, — сказал Андрей Петрович, обращаясь к Ирине. — Гражданка, вы действительно создаете неудобства хозяйке. Может, съедете? Чтобы не усугублять.
Ирина, почувствовав слабину, расплылась в улыбке.
—Да мы не против! Мы только за мир! Мы уедем, как только брат мой, законный муж, скажет. А пока он разрешил нам здесь находиться. У нас, понимаете, сложная ситуация в семье.
Полицейские переглянулись. Язык бюрократии Ирина освоила мгновенно. «Разрешил муж» — ключевая фраза, стирающая границы.
—Видите? — сказал Андрей Петрович Яне. — Они ссылаются на вашего мужа. Пока вы в браке или в процессе развода, это общее жилье в споре. Мы не можем выгнать его родственников, если он дал согласие. Это действительно к суду. Или договаривайтесь между собой.
Они составили какой-то беглый рапорт, взяли объяснения. Факт вызова полиции был зафиксирован. Как сказала Катя — бумажный след. Но для Яны в тот момент это была не победа, а поражение. Система встала в тупик перед наглой ложью и семейными дрязгами.
Полиция ушла, посоветовав «не шуметь». Дверь закрылась. В квартире повисла тишина. Потом Ирина разразилась звонким, победным смехом.
—Ну что, Яночка? Убедилась? Копы — они тоже люди, они семейные ценности уважают. Так что устраивайся поудобнее. Нам тут еще недельку, а может, и две.
Яна не ответила. Она прошла в спальню, закрылась и уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. Бессилие было всепоглощающим. Они победили. Закон оказался слеп и беспомощен.
Вечером, когда стемнело, раздался резкий, продолжительный звонок в дверь. Не в домофон, а сразу в железную дверь. Громкий, наглый. Яна вздрогнула. Ирина бросилась открывать.
За дверью стоял Олег, муж Ирины. От него пахло перегаром и потом. Он был крупный, краснолицый, с маленькими, злыми глазками.
—Где она? — проревел он, шагнув в прихожую и смотря поверх головы Ирины.
—Олег, тише, что ты...
—Где эта стерва, которая полицию на мою семью вызывает?! — Он толкнул Ирину в сторону и оказался посреди гостиной. Его взгляд упал на Яну, которая вышла из спальни, услышав грохот.
Олег двинулся на нее. Яна отступила, пока не уперлась спиной в стену.
—Ты, гнида, сука! — он тыкал в нее толстым пальцем. — Мою жену, моего сына копам сдала?! Да я тебе всю морду разобью, поняла?! Выгонишь их — я тебя самого выгоню, вместе с твоими потрохами! Квартиру Диме отдашь и свалишь, куда глаза глядят! Быстро!
Его дыхание, насыщенное алкоголем, било ей в лицо. Первобытный, животный страх сковал ее. Этот человек был способен на все. И он знал, что полиция, только что ушедшая, ему не указ. Это был другой закон — закон кулака и хамства.
Яна не сказала ни слова. Она смотрела ему в глаза, стараясь не моргнуть, хотя внутри все обрывалось. Она поняла, что пересекла какую-то черту. Вызов полиции был объявлением войны не просто Ирине, а всей этой клановой системе. И теперь в бой вступали тяжелые, грязные силы.
Олег, видя ее молчание, плюнул почти что ей под ноги.
—Завтра чтоб их тут было! Или пеняй на себя.
Он развернулся, грубо обнял Ирину, потрепал Кирилла по стриженой голове и, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте, ушел.
В квартире воцарилась мертвая тишина. Ирина смотрела на Яну с плохо скрываемым торжеством. Кирилл ухмылялся.
Яна медленно, как автомат, повернулась и пошла в спальню. Она закрыла дверь, повернула ключ. Потом села на кровать, обхватив себя руками. Страх бил мелкой дрожью. Но сквозь страх, сквозь унижение пробивалась новая, остроконечная мысль. Мысль о мести. Не эмоциональной, а холодной, расчетливой.
Она потянулась к телефону. Дрожащим пальцем открыла диктофон. Нажала «запись» и положила телефон экраном вниз на тумбочку. Потом взяла второй, старый телефон, который использовала как резервный, и активировала на нем диктофон тоже. Спрятала его под подушку.
Она не знала, что будет завтра. Но она знала одно: если они снова придут с угрозами, каждое их слово будет зафиксировано. Война только началась, и у нее, похоже, появилось первое, хрупкое оружие.
Ночь после визита Олега была самой долгой в жизни Яны. Она не спала. Сидела на кровати, закутавшись в плед, и прислушивалась. Каждый скрип за дверью, каждый шаг в гостиной заставлял сердце бешено колотиться. Она боялась, что он вернется. Что они все вместе решат выломать дверь и выкинуть ее прямо в подъезд. Страх был физическим, тошнотворным, сводящим скулы.
Но тишина за дверью спальни была мертвой. Даже Ирина и Кирилл, обычно бодрствовавшие до поздней ночи, притихли. Возможно, Олег своим визитом дал команду на затишье. Или, что более вероятно, они наслаждались ее страхом, зная, что посеяли панику.
Под утро, когда за окном посветлело, Яна осторожно поднялась и проверила телефоны. Оба диктофона работали, батареи были в порядке. Она остановила запись на основном телефоне – несколько часов тишины были ей не нужны – и оставила включенным резервный, спрятанный в кармане халата. Теперь она будет ходить с ним всегда.
В семь утра она решилась выйти. Нужно было в туалет, нужно было пить. Она медленно повернула ключ, открыла дверь. В гостиной было пусто. Диван был раскладной, одеяло скомкано. Ирина и Кирилл, видимо, еще спали.
Яна прошла на кухню. Картина, как всегда, удручала: грязная сковорода с засохшим жиром, крошки, кружка с недопитым чаем. Она молча налила себе воды, ополоснула лицо. Руки все еще слегка дрожали.
Вдруг за ее спиной раздался шаркающий шаг. Яна обернулась. В дверном проеме стояла Ирина, в мятом халате, с опухшим от сна лицом.
—О, уже встала, — хрипло проговорила Ирина. — Думала, будешь до вечера в своей норке отсиживаться.
Яна не ответила. Она поставила стакан в раковину и хотела пройти мимо, но Ирина не отодвигалась, блокируя проход.
—Слушай, нам надо поговорить. По-женски.
—У нас нет тем для разговоров, — отрезала Яна.
—Как это нет? Ты вчера Олега до ручки довела. Он, между прочим, не шутит. Он может и вправду тебе проблем сделать. Ты же не хочешь, чтобы у тебя, например, машину подожгли? Или чтобы в подъезде на тебя кто-то напал?
Яна почувствовала, как в кармане халата лежит телефон. Диктофон работает. Она сделала шаг назад, чтобы лучше видеть лицо Ирины.
—Это угрозы? Ты мне сейчас угрожаешь?
—Я? Что ты! — Ирина фальшиво рассмеялась. — Я просто говорю, как жизнь устроена. Мужики они такие, за своих горой стоят. А ты одна. И у тебя здесь, кроме этой коробки, никого нет. Родители старые, подружки все свои дела имеют. Кто тебя защитит? Полиция? Так они вчера тебе все показали.
Яна молчала, давая Ирине говорить. Чем больше та говорила, тем больше роняла в копилку.
—Мама твоя, Галина Петровна, тоже устала от твоих выходок. Она хотела по-хорошему. А ты — в полицию. Вот Олег и вспылил. Но он может и не вспылить, а спокойно все сделать. Понимаешь? Поэтому давай закончим это дело миром. Ты съезжаешь. Не сразу, дадим тебе месяц. Ищешь съемную халупу, а эту квартиру мы продаем с Димой, и ты получаешь свою часть. Справедливо? Справедливо.
— Мою часть? — переспросила Яна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А какую часть, по-твоему, я заслуживаю?
—Ну... — Ирина замялась, потом махнула рукой. — Мама посчитает. Но чтобы не ссориться, мы тебе что-нибудь выделим. На первое время. Ты же не ждешь, что получишь половину? Ты же почти ничего не платила.
— Я платила за все, что здесь есть! — не выдержала Яна. — За ремонт, за технику, за всю эту мебель! Я годами содержала дом, пока Дмитрий отдавал все деньги вам!
—Ой, перестань, — Ирина скривила губы. — Твои копейки. Дима — добытчик. И он решил, что его семье — то есть нам, его кровиночкам — его деньги нужнее. Это его право. А ты всегда была чужая. Приблудилась.
Слово «приблудилась» прозвучало так спокойно и буднично, что у Яны перехватило дыхание. Вот как они все эти годы видели ее. Не жену, не партнера, а «приблуду», которая временно заняла место в их клане.
—Я не буду съезжать, — тихо, но очень четко сказала Яна. — Это мой дом. И я вас отсюда вышвырну. По закону.
—Закон... — Ирина презрительно фыркнула. — Ладно, живи в своем сказочном мире. Посмотрим, как ты запоёшь, когда Олег вернется. Он сегодня вечером заедет. Проведать нас. И поговорить с тобой. Основательно.
Она, наконец, отступила от прохода и поплелась в ванную. Яна стояла, прижав ладонь к карману, где лежал телефон. Запись шла. Угрозы поджога, намеки на насилие, разговор о «выделении» части от ее же собственности — все это было на диктофоне.
Это не решало проблему с их проживанием, но было козырем. Маленьким, но очень важным.
Она вернулась в спальню, пересохла запись на облачный диск, спрятала телефон. Ей нужно было продолжать поиск бумаг. Силы, казалось, кончились, но злость и желание бороться были сильнее усталости.
Она достала с антресоли последнюю, самую старую коробку. Там лежали вещи со времен их съемной квартиры, еще до ипотеки. Открывая ее, Яна погрузилась в прошлое. Билеты в кино, открытки, какие-то безделушки. Она перебирала их механически, почти не глядя. Потом ее пальцы наткнулись на твердый уголок.
Это была небольшая, обтянутая потертым бархатом шкатулка. Подарок ее бабушки. Яна открыла ее. Внутри лежали несколько старых фотографий, расплавленная свеча в форме сердца и... пачка бумаг, перевязанных бечевкой. Она развязала ее. Сверху был распечатанный на принтере документ с криво вставленным логотипом. Заголовок: «Брачный договор».
Яна ахнула. Она совершенно забыла про это! Да, они с Дмитрием, вскоре после свадьбы, в шутку набросали его. Сидели за кухонным столом, смеялись, придумывали нелепые пункты: «Муж обязуется мыть посуду по четным дням», «Жена обязуется не смотреть сериалы, пока муж играет в танки». Потом Дмитрий, уже серьезнея, сказал: «А давай напишем про квартиру? Чтобы ни у кого не было вопросов». И они написали от руки на листе А4, что первоначальный взнос внесен семьей Яны, и что в случае развода... Дальше текст был небрежным, спорным, они так и не пришли к согласию и бросили эту затею. Договор не был подписан, не был заверен у нотариуса. Юридически он был пустышкой.
Но вместе с ним в шкатулке лежали другие бумаги. Расписки. Одна, написанная рукой Дмитрия, гласила: «Я, Дмитрий Сергеевич Волков, подтверждаю, что сумма в 500 000 рублей, внесенная в качестве первоначального взноса по ипотеке на квартиру по адресу [адрес], была предоставлена моей супруге, Яне Викторовне Волковой, ее родителями. Дата, подпись».
Подписи не было. Была только дата и его имя, написанное для черновика. Но почерк был его, узнаваемый, угловатый.
И еще одна бумажка. Письмо. На обычной тетрадной странице в клетку, сложенное вчетверо. Яна развернула его. Это было письмо от Дмитрия, написанное давно, лет шесть назад, когда он уехал в командировку. Она помнила это. Там были теплые, нежные слова. И в середине текста: «Спасибо тебе, что ты у меня есть. Спасибо, что поддерживаешь, когда у меня ничего не получается. Спасибо твоим родителям за помощь с квартирой. Я обязательно все верну, я тебе и им. Мы построим наш общий дом».
Она сидела на полу, среди разбросанных старых вещей, и сжимала эти листки в руках. Слезы текли по ее лицу беззвучно. Это были не слезы слабости. Это были слезы потери того человека, который писал эти строки. Того Дмитрия, который любил ее, ценил, чувствовал ответственность. Того, которого, возможно, больше не существовало.
Эти бумаги не были железным юридическим аргументом. Неподписанная расписка, черновик договора, личное письмо. Но это было что-то. Это был мост в то прошлое, где они были союзниками, а не врагами. И это могло стать психологическим оружием. Доказательством того, что он когда-то признавал вклад ее семьи. Что он давал обещания.
Она аккуратно сложила бумаги обратно в шкатулку и спрятала ее в самую надежную папку с документами. Потом встала, подошла к зеркалу. Лицо было бледным, с синяками под глазами, но взгляд... взгляд был другим. Не испуганным, а собранным. Она увидела в своем отражении не жертву, а бойца, который по крупицам собирает свой арсенал.
Вечером, как и предсказывала Ирина, раздался грубый стук в дверь. Олег. Яна вздрогнула, но не отпрянула. Она проверила оба диктофона. Основной был в кармане джинсов, включен. Резервный — под футболкой на поясе, тоже включен. Она глубоко вдохнула и пошла открывать.
Ирина уже впустила его. Олег вошел, на этот раз трезвый, но от этого еще более зловещий. Он смерил Яну взглядом.
—Ну что, думала? Готова к конструктивному диалогу?
—Я готова слушать, — нейтрально сказала Яна.
—Отлично. Вот что. Завтра ты идешь с Димой и его мамашей к нотариусу. Подписываешь соглашение о разделе. Квартира продается, ты получаешь... ну, миллион. И свободна. Или мы идем другим путем. И тогда ты не получишь ничего. Ни денег, ни здоровья. Выбирай.
Яна смотрела на него, на его самодовольное лицо. Она думала о записи в своем кармане. Она думала о письме Дмитрия в шкатулке.
—Я не подпишу ничего, — сказала она. — И не съеду. Вы можете делать что хотите. Но знайте: я больше не боюсь. И у меня есть чем ответить.
Олег замер. Его лицо исказилось от злобы. Он сделал шаг к ней.
—Ты что, совсем охренела? Ты понимаешь, с кем разговариваешь?
—Понимаю, — кивнула Яна. — С человеком, который угрожает мне физической расправой и поджогом. И эти угрозы уже записаны. На нескольких носителях. И если со мной что-то случится, даже малейшая царапина, эти записи попадут не только в полицию, но и в прокуратуру, и в самые громкие паблики. Хотите стать звездами? Вы же только за. Особенно твоя мама, Галина Петровна. Она любит быть в центре внимания.
Олег покраснел, на его шее надулись жилы. Он занес руку, и Яна зажмурилась, готовясь к удару. Но удар не последовал. Он застыл. Он увидел что-то в ее глазах. Не страх, а вызов. И холодную уверенность.
—Врешь, — просипел он.
—Проверь, — бросила она. — Попробуй тронуть меня. И узнаешь.
Он медленно опустил руку. Посмотрел на Ирину, которая растерянно жала плечами. Плюнул на пол.
—Ладно. Играешь в крутые игры. Посмотрим, кто выиграет. Но это не конец.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что со стены в прихожей упала и разбилась маленькая фарфоровая тарелочка — сувенир из их совместной поездки.
Яна стояла, слушая, как его тяжелые шаги затихают на лестнице. Колени подкашивались, сердце стучало как бешеное. Но она устояла. Она не заплакала, не убежала. Она дала отпор.
Ирина смотрела на нее с новым, незнакомым выражением — смесью ненависти и уважения.
—Ну ты даешь, — тихо сказала она. — Совсем крыша поехала.
Яна не ответила. Она прошла в спальню, закрылась и прислонилась к двери. Потом достала телефон, остановила запись. Голос Олега, его угрозы, ее ответ — все было чисто. Она сохранила файл, отправила копию в облако и на почту Кате с пометкой «СРОЧНО. НЕ ОТКРЫВАТЬ. НА СЛУЧАЙ ЧП».
Потом она подошла к окну и посмотрела на темный двор. Она больше не была той Яной, которая плакала в подушку от беспомощности. Она была воином, который нашел свое оружие. Хрупкое, ненадежное, но свое.
Война продолжалась, но линия фронта наконец-то обозначилась. И она была готова стоять на этой линии до конца.
Месяц пролетел в каком-то лихорадочном, призрачном времени. Ирина с Кириллом съехали через неделю после последнего визита Олега. Не со скандалом, а тихо, собрав свои побитые сумки. Видимо, Галина Петровна решила, что психологическое давление не сработало, и пора переходить к финальной, юридической стадии. Яна осталась одна в опустошенной, грязной квартире, которая теперь казалась чужой. Но она методично приводила ее в порядок, отмывая каждый сантиметр от следов оккупации. Каждая вымытая тарелка, каждый выброшенный чужой окурок были актом возвращения себе дома.
Она работала с Катей почти ежедневно. Собранная груда чеков и квитанций была систематизирована, пронумерована и превращена в увесистую папку-приложение к исковому заявлению. Дмитрий, со своей стороны, подал встречный иск о признании за ним права на половину доли в квартире и взыскании компенсации. Его папка, как и предполагалось, состояла в основном из выписок по ипотеке. Две правды, два набора доказательств должны были столкнуться в суде.
Накануне заседания Яна снова открыла шкатулку. Она перечитала письмо Дмитрия, пробежалась глазами по строчкам расписки. Катя, которой она это показала, задумчиво хмыкнула:
—Это не доказательство, Яна. Суд не примет это как факт внесения денег твоими родителями. Но... это может сыграть роль. Судья — тоже человек. Контекст, эмоциональный фон — это важно. И если он станет отрицать эти слова... ну, это покажет его в определенном свете. Возьми с собой.
Яна взяла. И еще она взяла с собой старый телефон с записью разговора с Олегом, перекинув файл на флешку. Катя предупредила: использовать аудиозаписи, сделанные без согласия, в суде проблематично, это может быть признано недопустимым доказательством. Но иметь их при себе — как козырь в рукаве — стоило.
Зал суда оказался небольшим, унылым помещением с запахом старой бумаги и пыли. Яна сидела рядом с Катей, положив руки на колени, чтобы не видно было, как они дрожат. Напротив, за другим столом, сидел Дмитрий. Он выглядел постаревшим, осунувшимся, в новом, явно купленном для такого случая строгом пиджаке. Рядом с ним — Галина Петровна. Не адвокат, а просто как «представитель». Она была безупречна: темно-синий костюм, жемчужная нитка, собранные в тугой пучок волосы. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Яне, не задерживаясь.
Судья — женщина лет пятидесяти с усталым, непроницаемым лицом — открыла заседание. Было тихо, скучно и бюрократично. Огласили иски, представили документы. Потом попросили высказаться истца — Дмитрия.
Говорил в основном не он, а Галина Петровна. Она встала и изложила позицию четко, как на презентации: годы брака, его стабильный доход, ее «эпизодические заработки», его систематические вложения в общее имущество — квартиру. Она говорила о справедливости, о вкладе, о том, что женщина, инициировавшая развод, не должна обогащаться за счет мужчины. Ссылалась на выписки. Голос ее был ровным, убедительным, почти гипнотическим. Дмитрий лишь кивал, изредка добавляя: «Да, верно», «Подтверждаю».
Яна слушала и ловила себя на мысли, что если бы не прожила с этими людьми семь лет, она бы, наверное, поверила. Так все было гладко упаковано.
Потом дали слово ей. Говорила Катя, как представитель. Она изложила другую версию: брак как партнерство, где вклады были разными. Денежные вклады мужа и материальные, ремонтные, организационные вклады жены. Она представляла суду их папку: чеки на стройматериалы, договор с дизайнером (им была сама Яна, но работа была оформлена), квитанции по оплате коммунальных услуг и страховок с карты Яны за последние годы. Она настаивала на том, что квартира является совместно нажитым имуществом, подлежащим разделу в равных долях, но с учетом сохранения ее за одним из супругов с выплатой компенсации второму. И что требования о выплате половины стоимости — необоснованны.
Судья делала пометки, изредка задавая уточняющие вопросы. Казалось, она слушает, но ее лицо ничего не выражало.
И вот настал момент, которого, судя по самодовольному взгляду Галины Петровны, Яна должна была бояться больше всего.
—Уважаемый суд, — сказала свекровь, снова поднимаясь. — Мы хотим предоставить еще одно доказательство, характеризующее личность истицы и причины распада семьи. Мы вызываем свидетеля.
Дверь в зал открылась, и вошел мужчина лет пятидесяти, незнакомый Яне. Он был скромно одет, нервно мял в руках кепку. Это был тот самый «дядя», брат Галины Петровны, о котором та упоминала в одной из угроз.
— Представьтесь, пожалуйста, и сообщите суду ваши отношения со сторонами, — сказала судья.
—Я, Николаев Виктор Петрович. Я брат Галины Петровны, то есть дядя Дмитрия. Я часто бывал в их доме, все видел.
—И что же вы видели? — спросила судья, и в ее голосе впервые прозвучала легкая усталая ирония.
—Я видел... как она, Яна, изменяла моему племяннику. Неоднократно. У них в доме бывал какой-то мужчина, когда Димы не было. Я сам, своими глазами, видел, как они... целовались на кухне. И потом, она всегда была холодной к Диме, презирала его семью. Она выгнала его, чтобы освободить место для другого.
В зале стало тихо. Яна сидела, не веря своим ушам. Это была настолько грубая, наглая ложь, что даже не возникало мысли, как на нее реагировать. Она смотрела на Дмитрия. Он уставился в стол, его уши были ярко-красными. Он знал. Он знал, что это ложь, но молчал.
Катя встала.
—Уважаемый суд, я протестую. Эти показания не имеют никакого отношения к разделу имущества. Более того, они являются клеветой.
—Свидетель поясняет причины разлада в семье, что может влиять на определение долей при разделе, — парировала Галина Петровна ледяным тоном. — Если жена — виновник развода, вела аморальный образ жизни...
—У вас есть доказательства? Фото, видео, переписки? — резко спросила судья, обращаясь к свидетелю.
Тот заерзал.
—Нет... но я видел... Я честно говорю.
—То есть это голословное заявление, — констатировала судья и сделала пометку. — Принимается к сведению. Продолжайте.
Но Галина Петровна не унималась. Она сыпала обвинениями: Яна — иждивенка, Яна — скандалистка, Яна — отвратительная хозяйка, которая довела квартиру до состояния сарая (и это после того, как там месяц жила ее дочь с сыном!). Яна чувствовала, как ее захлестывает волна унижения и ярости. Она видела, как судья все это терпеливо выслушивает, и понимала: эта ложь, даже не принятая, создает нужный им фон. Фон, где она — плохая, а они — хорошие, честные, обманутые.
И тогда Яна посмотрела на Катю. Та кивнула почти незаметно. Их план «Б» был рискованным, но другого выхода не было.
— Уважаемый суд, — тихо, но очень четко сказала Яна, поднимаясь. Все взгляды устремились на нее. — Я хочу предоставить суду доказательства, характеризующие методы, которыми сторона ответчика пытается повлиять на исход этого дела. Речь идет о давлении, шантаже и угрозах.
Галина Петровна замерла, ее глаза сузились. Дмитрий наконец поднял голову.
—Я прошу приобщить к материалам дела аудиозапись, — продолжила Яна. — И прошу включить ее фрагмент, имеющий непосредственное отношение к попыткам повлиять на меня в ходе этого спора.
Судья нахмурилась.
—У вас есть ходатайство? Основания?
—Основание — статья 55 ГПК РФ. Это доказательство, относящееся к делу, так как показывает действия заинтересованной стороны, направленные на получение преимущества в судебном процессе незаконными методами. Я не настаиваю на полном приобщении, прошу лишь ознакомиться с фрагментом для оценки поведения сторон.
Это была тонкая грань. Судья помолчала, потом вздохнула.
—Включайте. Только фрагмент.
Яна вставила флешку в ноутбук, который принесла Катя, и запустила файл. В тишине зала зазвучали голоса. Сначала голос Ирины, утром на кухне: «...чтобы у тебя, например, машину подожгли? Или чтобы в подъезде на тебя кто-то напал?... Мама твоя, Галина Петровна, тоже устала...»
Потом— грозный, хриплый голос Олега: «...ладно, играешь в крутые игры. Посмотрим, кто выиграет... Ты не получишь ничего. Ни денег, ни здоровья.»
Голоса были узнаваемы. Выражения — недвусмысленны. В зале стало так тихо, что слышно было, как жужжит муха о стекло.
Судья смотрела на флешку, потом перевела взгляд на Галину Петровну. Та сидела белая как мел, ее тонкие губы плотно сжаты. Дмитрий смотрел на мать с выражением ужаса и неверия. Он, кажется, впервые услышал это в таком виде, в таком контексте.
— Кто эти люди? — спокойно спросила судья.
—Сестра ответчика, Ирина, и ее муж, Олег, — ответила Яна.
—Вы подтверждаете, что это их голоса? — судья повернулась к Дмитрию.
Он молчал,глотая воздух. Галина Петровна нашлась быстрее:
—Это монтаж! Провокация! Она сама все подстроила!
—Экспертизу назначать будем? — сухо спросила судья, и в ее голосе прозвучала металлическая нотка. — Или вы признаете, что ваши родственники допускали в адрес истицы подобные высказывания?
Галина Петровна не ответила. Она поняла, что попала в ловушку. Признать — значит подтвердить угрозы. Настаивать на экспертизе — затягивать процесс и выносить сор из избы, который теперь пахнет уголовным делом. Она опустила глаза.
Судья сделала еще одну пометку, очень длинную.
—Фрагмент аудиозаписи приобщаю к материалам дела. Продолжим.
Но атмосфера в зале переломилась. Лжесвидетель, только что говоривший о «целующихся любовниках», теперь казался жалким клоуном на фоне реальных, грубых угроз. Легенда о «порядочной семье», защищающей свои права, дала трещину.
В конце заседания, когда судья удалилась в совещательную комнату, Яна, Катя, Дмитрий и его мать остались в зале. Молчание было тягучим и неловким.
Галина Петровна первая нарушила его. Она подошла к Яне, не глядя на нее, и прошипела так, чтобы слышала только она:
—Довольна? Очко заработала. Но это еще не конец. Обжалуем.
Яна не ответила.Она смотрела на Дмитрия. Он поднял на нее взгляд. В его глазах была каша из эмоций: стыд, злость, растерянность, усталость.
—Я не знал, что они... до такой степени, — хрипло сказал он.
—Ты знал, — тихо ответила Яна. — Ты просто не хотел этого видеть. Как и всего остального.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но судья вернулась в зал. Все сели на свои места.
Решение оглашали быстро, сухими юридическими формулировками. Суд признал квартиру совместно нажитым имуществом. Учитывая, что она оформлена на Яну, ипотека также оформлена на нее, и она имеет несовершеннолетних детей (детей не было, но это была описка в протоколе? Или риторический прием?), суд постановил сохранить квартиру в собственности Яны. Она обязана была выплатить Дмитрию компенсацию за его долю. Но сумма... Суд, приняв во внимание все представленные доказательства с обеих сторон, в том числе и вложения Яны в ремонт и содержание, определил сумму компенсации. Она была в три раза меньше той, что требовала Галина Петровна в начале. Ровно столько, сколько Яна, продав машину и взяв небольшой кредит, могла бы осилить.
Яна не слышала цифры. Она слышала тихий, сдавленный стон Галины Петровны и глухой удар кулака по столу — это бил Дмитрий. Не от злости, а от осознания поражения. Поражения, которое устроили они сами.
— Решение может быть обжаловано в течение месяца в апелляционном порядке, — монотонно закончила судья и удалилась.
Яна сидела, не двигаясь. Катя обняла ее за плечи.
—Все. Ты выиграла. Дом твой.
Яна кивнула. Но радости не было. Была лишь глубокая, всепоглощающая пустота и усталость. Она выиграла битву за стены и крышу. Но все, что наполняло этот дом жизнью — любовь, доверие, надежды — было растоптано и разграблено.
Она собрала свои папки. Дмитрий и его мать уже вышли, не оглядываясь. В коридоре у здания суда она их догнала. Они стояли рядом, Галина Петровна что-то яростно и быстро говорила ему на ухо. Увидев Яну, она замолчала, бросила на нее взгляд, полный такой немой, концентрированной ненависти, что Яне стало физически холодно, и быстро пошла к такси.
Дмитрий остался. Он смотрел на Яну, и в его глазах не было уже ни злобы, ни претензии. Была лишь усталая печаль.
—Прости, — сказал он так тихо, что она почти не расслышала.
Она посмотрела на него— на этого человека, который был когда-то ее мужем, ее любовью, а потом превратился в чужого и опасного незнакомца.
—Мне нечего тебе сказать, Дмитрий, — ответила она. — Все уже сказано. В суде.
Она повернулась и пошла к своей машине, чувствуя, как спину пронзает его взгляд. Она знала, что это не конец. Галина Петровна будет обжаловать. Возможно, они еще попробуют что-то предпринять. Но теперь у Яны была не просто правота. У нее было решение суда. И она больше не боялась.
Она села за руль, закрыла глаза и прислонилась лбом к прохладному ободу руля. Позади была война. Впереди — нужно было как-то заново научиться жить. Одной. В своем, отвоеванном с боем, доме.