Возвращалась я с той командировки, будто выжатый лимон. Неделя авралов, ночей за чужим столом в чужом городе. Тело просило только одного: своего дивана, тишины и забытья часов на двенадцать. В голове уже прокручивала ритуал: сбросить чемодан у порога, скинуть эти душащие колготки, заварить большой чайник моего травяного чая и утонуть в мягких подушках. Наше, родное.
Ключ щёлкнул с тихим, привычным звуком. Я толкнула дверь, волоча за собой чемодан, и замерла на пороге.
В квартиру ворвался скрежет.
Не тот, что из соседней квартиры, а грубый, гулкий, будто по голому бетону волочили что-то тяжёлое. Из гостиной. И голоса. Незнакомый женский, тонкий, и низкий, ворчливый, который я знала слишком хорошо. Свекрови.
Сердце ёкнуло и замерло, а потом застучало где-то в висках. Я машинально поставила чемодан, сняла туфли, движимая каким-то тупым автоматизмом. Шла на звук по коридору, и ноги стали ватными.
Порог гостиной. Картинка врезалась в сознание, резкая, нереальная.
Мой диван, мой кожаный диван цвета кофе с молоком, был сдвинут с привычного места у стены и стоял по диагонали, обнажив пыльную полосу на полу. Перед ним, спиной ко мне, возвышался неуклюжий комод. Тёмное, массивное дерево, резные, местами облупленные, цветы по краям. Чужой. Деревенский. От него пахло старой шкафной пылью и каким-то чужим домом.
Рядом с комодом, пытаясь сдвинуть его миллиметр вправо, стояла девушка. Лет двадцати пяти, в простеньких джинсах и кофте, лицо покраснело от усилия. А у моего книжного стеллажа, с видом полководца на поле брани, восседала Валентина Степановна, моя свекровь. Она что-то говорила девушке, тыча пальцем в сторону окна.
У меня перехватило дыхание. Я обвела взглядом комнату. На полу, прислонённые к стене, ждали ещё два стула с такими же вычурными спинками. На моём журнальном столике стояла чужая кружка в цветочек, полная остывшего чая.
— Что… — голос сорвался. Я сглотнула ком в горле, заставила себя говорить громче, чётче. — Что здесь происходит?
Они обернулись. Девушка вздрогнула и замерла, глаза стали большими, виноватыми. Свекровь лишь медленно подняла бровь. Её лицо, всегда подтянутое, с неизменной аккуратной помадой, выражало лишь лёгкое раздражение от помехи.
— А, Алиса, вернулась, — произнесла она, словно констатировала погоду. — Помоги-ка Танюшке, комод никак на место не встанет. Он должен быть у той стены, подальше от батареи, чтоб не рассохся.
В ушах зазвенело. Я уставилась на неё, потом на комод, потом на эту Танюшку.
— Подождите, — сказала я, и голос прозвучал странно отдалённо. — Какой комод? Какая Таня? Что это всё делает в моей квартире?
— В нашей квартире, милая, — поправила меня Валентина Степановна, делая ударение на «нашей». — И это мебель для Тани. Моей племянницы. Ей в городе жить негде, а тут вы с Максимом одни в такой огромной квартире ютитесь. Решили, что она поживёт тут, пока не встанет на ноги. Мы семья, должны своих поддерживать.
Каждое слово падало, как камень, в тишину, что наступила после скрежета. «Нашей». «Ютитесь». «Своих». Я почувствовала, как по спине пробежала холодная волна, сменившаяся приливом жара к щекам.
— Вы… вы не обалдели? — фраза вырвалась тихо, почти шёпотом, а потом сорвалась на крик. Я шагнула вперёд, указывая пальцем на чужой комод. — Вы в моей квартире начали расставлять мебель для своей родственницы из деревни, пока меня не было дома?! Вы хоть спросить подумали? Хоть позвонить? Хоть у мужа моего спросить?!
Таня потупила взгляд, ежась. Свекровь же лишь выпрямила спину. Её глаза сузились.
— Успокойся, не делай из мухи слона. Максим в курсе. Я ему сказала. Он не против. А тебе, я смотрю, только мешай да кричи, вместо того чтобы помочь родному человеку.
«Максим в курсе». Эти слова ударили больнее, чем вид чужой мебели. Мой муж. Который должен был меня встретить. Который знал, как я ждала этот покой. Он знал. И разрешил. Или просто промолчал?
Я обернулась, ища его взгляда. Он стоял в дверном проёме кухни, бледный, с телефоном в руке. Нашёл в себе силы оторваться от экрана. Его лицо было маской растерянности и вины.
— Макс? Это правда? Ты разрешил?
Он мотнул головой, но это был не уверенный кивок, а какое-то беспомощное движение.
— Мама… мама просто хотела помочь, Ал… Таня действительно в сложной ситуации…
— И поэтому можно вломиться в наш дом и устроить тут общежитие? Без моего ведома? — голос снова начал срываться. Я чувствовала, как трясутся руки. — Это мой дом! Наш дом! Здесь наше всё, каждая вещь! А этот… этот лабаз тут зачем? Чтобы мне каждый день напоминал, что я здесь не хозяйка?
— А ты и не одна здесь хозяйка, — холодно парировала свекровь. — Квартира-то Максимова, от его отца. Мы тут с ним жили, когда ты ещё и в проекте не была. Так что не томи душу, лучше помоги. Или пройди, не мешай.
«Квартира Максимова». Вот он, корень всего. Последний оплот, на который она всегда давила. Я посмотрела на мужа. Он смотрел в пол, избегая моего взгляда. Предатель. Молчаливый соучастник.
Тишина повисла густая, тяжёлая. В ней был слышен только мой прерывистый вздох и скрип половицы под ногой Тани, которая пыталась стать невидимкой.
Я глубоко вдохнула, пытаясь собрать в кулак всю свою ярость, всё отчаяние. Выпрямилась.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос вдруг стал тихим и опасным. — Вот что. До вечера. До восьми вечера сегодня. Всю эту чужую мебель — обратно туда, откуда притащили. И… Таню, — я кивнула в сторону девушки, — тоже. Пока меня не было — начали. Пока я здесь — закончите. Уберете.
Свекровь фыркнула.
— Не будешь же ты указывать, кто и где будет жить в доме моего сына…
— Буду, — перебила я её. — Потому что это мой дом тоже. И если к восьми тут будет стоять хоть один этот стул, — я указала на уродливые резные спинки, — я сама выкину всё это на лестничную площадку. Вам понятно?
Я не ждала ответа. Развернулась, прошла мимо остолбеневшего Максима, схватила свой чемодан в коридоре и заперлась в спальне. Прислонилась спиной к двери, закрыла глаза и слушала, как в тишине пульсирует кровь в висках. За дверью наступила мёртвая тишина. Потом послышался сдавленный, ядовитый шёпот свекрови: «Ну, разберись уж со своей женой, разворожила тут всех…»
Битва была объявлена. И началась она не из-за комода. А из-за права дышать воздухом в своём же доме.
В спальне было тихо. Глухо, как в склепе. Я стояла, прислонившись к двери, и слушала, как стучит в висках. Сквозь дерево доносились приглушённые звуки: шарканье ног, невнятное бормотание. Потом щелчок входной двери. Ушли? Нет, не все. Я различила низкий голос Максима и тихий, виноватый ответ Тани.
Я ждала. Минуту, пять, десять. Ждала, что он постучит. Скажет что-нибудь. Извинится, попробует объясниться. Но за дверью наступила тишина, прерываемая лишь незнакомым шепотом из гостиной. Мебель, выходит, осталась. И девушка тоже.
Оцепенение медленно отпускало, сменяясь ледяной, методичной яростью. Я оттолкнулась от двери, с силой дернула ручку чемодана и принялась механически распаковывать вещи. Каждое движение было резким, отрывистым. Бросила кофточку на стул — не туда. Косметичку в ящик — громко хлопнула. Так я наводила порядок на своей территории, на тех жалких нескольких квадратных метрах, где ещё могла быть хозяйкой.
Когда чемодан опустел, я села на край кровати и уставилась в окно. За стеклом спускались ранние осенние сумерки. В моей командировочной гостинице вид был на безликий двор-колодец. А здесь — на старые липы, на детскую площадку. Я любила этот вид. Считала его своим. Как и диван в гостиной, и свою синюю кружку, и место на кухонном диване у окна.
Скрипнула дверь. Я не обернулась.
— Ал… — голос Максима прозвучал неуверенно. Он стоял на пороге, будто боялся войти.
Я молчала, продолжая смотреть в окно. Пусть первым заговорит. Пусть объяснит.
— Ты не представляешь, как мне неудобно… — начал он.
Я резко повернулась.
— Неудобно? Максим, в нашем доме поселили незнакомого человека и расставили её мебель! Пока меня не было! Какое тут может быть «неудобно»? Здесь должно быть «что за чёрт» и «сейчас же всё вернуть»!
Он вздохнул, прошёл в комнату и сел рядом, но не близко. Между нами легла целая пропасть.
— Мама просто хотела помочь, ты же понимаешь, — он говорил тихо, убеждая скорее себя, чем меня. — Таня — дочь её покойного брата. Он… он когда-то отцу моему жизнь спас. На лесозаготовках, ещё в девяностых. Случайно, конечно, но если б не он… А теперь она одна, в деревне работы нет, мать её больная. Куда ей деваться? Мы же не звери.
— Значит, мы — приют для сирот? — голос мой дрогнул от невероятности этой логики. — Ты хочешь сказать, что из-за какого-то долга тридцатилетней давности твоя мать имеет право распоряжаться нашей жизнью? Даже не спросив нас?
— Она спросила! — возразил Максим, и в его тоне впервые прозвучала защита. — Она спросила меня. А ты была в отъезде. Я не мог сказать «нет». Она же одинокая! Отец умер, я её единственная опора. Ты хочешь, чтобы я её предал? Отказал в такой малости?
«Малость». Слово повисло в воздухе, огромное и уродливое.
— Поселить человека в нашем доме — это малость? — я говорила медленно, растягивая слова, чтобы не закричать снова. — Максим, это наш дом. Наш общий. Ты понимаешь это? Или для тебя это просто твоя квартира, доставшаяся от отца, в которую я когда-то въехала?
Он вздрогнул, как от удара. Именно так он об этом, видимо, и думал. Не всегда, не сознательно. Но в минуты давления со стороны матери — да. Это была его крепость, его наследство. А я — временный гарнизон.
— Не говори глупостей, — пробормотал он, отводя взгляд. — Конечно, наш. Но и мама — семья. Она не чужая. Она хочет как лучше.
— Как лучше для кого? — встала я и начала ходить по комнате. — Для Тани? Или для себя? Чтобы было кому за вами присматривать, когда меня нет? Чтобы был «свой» человек в доме сына?
— Ты всё усложняешь, — устало сказал Максим. — Просто поживёт немного. Поможет по хозяйству. Мама говорит, она отлично готовит, рукодельница…
— Я не нуждаюсь в услугах горничной! — выкрикнула я. — Мне нужен мой дом! Мой покой! Моё личное пространство, в которое не вломится твоя мать с ключами и не начнёт всё переставлять по своему усмотрению!
— Ключи я ей дал, — тихо признался он.
Я остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Даже воздух перестал поступать в лёгкие.
— Что?
— На прошлой неделе. Она сказала, хочет пока мы в отъезде (я же был в командировку на дне, помнишь?) цветы полить. Проветрить.
— И проветрила аж до мебели, — прошипела я. — Идиот. Наивный, глупый идиот.
Он не стал спорить. Сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. В нём не было злобы. Только беспомощность. И эта беспомощность злила меня ещё сильнее, чем наглость свекрови. Со злой, отчаянной женщиной можно бороться. А как бороться с человеком, который сам — жертва, и при этом предаёт тебя своим молчаливым согласием?
В животе предательски заурчало. Я не ела с утра. Реальность, грубая и физиологичная, возвращалась.
— Ладно, — сказала я, внезапно выдохнув. Вся злость куда-то ушла, оставив после себя пустоту и страшную усталость. — Я пойду поем. А ты, — я посмотрела на него, — подумай. Подумай хорошенько, где твой дом. И кто в нём хозяйка. Потому что если хозяйка — твоя мама, то мне тут делать нечего.
Я вышла из спальни, стараясь не смотреть в сторону гостиной. Но боковое зрение зафиксировало ту самую тёмную громаду комода у стены и согнутую спину Тани, которая что-то застенчиво гладила на спинке моего же дивана. Я прошла на кухню.
Здесь тоже было не по себе. Моя синяя кружка стояла в шкафу, а на её привычном месте на столешнице примостилась та самая, в цветочек. В мойке лежала чужая тарелка.
Я открыла холодильник. Полупусто. Ни моих любимых йогуртов, ни сыра. Зато стояла кастрюля с чем-то, накрытая тарелкой. Я приоткрыла — борщ. Чужой борщ, славящийся своим наваристым, слишком жирным бульоном и избытком лаврового листа. Борщ моей свекрови.
Я закрыла кастрюлю. Аппетит пропал окончательно. Включила чайник, достала свою кружку из глубин шкафа, заварила свой травяной сбор. Села на своё место у окна. Снаружи совсем стемнело. В отражении в стекле я видела освещённый дверной проём коридора и часть гостиной, где двигалась тень Тани. Казалось, даже воздух в квартире стал другим — густым, затхлым, наполненным запахом старого дерева и чужих духов.
Максим так и не вышел из спальни. Я допила чай, помыла кружку и поставила её точно на центр своей подставки. Маленький акт сопротивления. Потом, не зажигая свет в гостиной, прошла обратно в спальню. Он уже лежал, отвернувшись к стене, и притворялся спящим.
Я легла, отодвинувшись на самый край. Между нами лежало не просто пространство. Лежал тяжёлый, невысказанный вопрос. Лежал комод. Лежала целая жизнь его семьи, в которую я так и не стала своей. И в этой тишине я поняла одну простую вещь. Ультиматум провалился. Битва только начинается. И на моей стороне, похоже, не было никого.
Тишина того утра была тягучей и враждебной. Я проснулась раньше будильника, ещё до рассвета, и лежала, слушая непривычные звуки. Не через стену, а здесь, в квартире. Осторожное шарканье босых ног по коридору, приглушённый стук посуды на кухне, тихое бормотание. Кто-то уже хозяйничал в моём доме.
Максим спал, повернувшись ко мне спиной. Та же поза, в которой мы заснули. Между нами — целый океан. Я осторожно поднялась, накинула халат и вышла.
На кухне пахло свежесваренной кашей. Таня, увидев меня, вздрогнула, будто пойманная на месте преступления.
— Доброе утро, — прошептала она, опуская глаза. — Я… кашу сварила. Простите, если что не так.
— Я сама могу приготовить себе завтрак, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Я не хотела срываться на неё. Она была пешкой в этой игре.
— Я знаю, просто хотела помочь, — она заёрзала, потом робко добавила. — Тётя Валя велела… чтобы вы не тратили силы на быт.
«Тётя Валя». Конечно. Я молча кивнула, подошла к шкафу за своей кружкой. Она снова стояла не на своём месте. Я нашла её в глубине, за банкой с гречкой. Маленькие диверсии. Постоянное, ненавязчивое перекраивание моего пространства под чужой уклад.
Я налила себе чай и села на своё место. Таня стояла у плиты, не зная, что делать дальше. Было неловко.
— Садитесь, — наконец сказала я. — Не стойте.
Она несмело опустилась на стул напротив, положив руки на колени. Девушка была простовата, но не глупа. В её глазах читалась не только вина, но и настороженность, будто она ждала подвоха.
— Надолго к нам? — спросила я прямо, глядя на неё поверх кружки.
Таня покраснела.
— Не знаю… Тётя говорит, пока не найду работу и комнату. Я… я постараюсь не мешать. Я могу всё по дому делать. И готовить. Шить даже.
— Мне не нужна домработница, — повторила я уже знакомую ей фразу. — Мне нужна была тишина в своём доме.
Она потупилась. Мы молча сидели несколько минут. Потом она, будто решившись на что-то, тихо произнесла:
— Меня тоже не спросили, хочу ли я сюда ехать. Тётя Валя сказала — надо. Папа вашему свёкору жизнь спас, теперь наш черёд помогать. Что я могла сделать? Ослушаться?
В её словах не было вызова. Была усталая покорность. И в этом было что-то общее с Максимом. Та же несвобода, тот же долг, нависший над жизнями, как скала.
Я ничего не ответила. Допила чай и ушла собираться на работу. Когда возвращалась из спальни, Таня уже мыла посуду, а в гостиной, на моём диване, аккуратно сложенный, лежал чужой вязаный плед. Полосатый, жёлто-коричневый. Он лежал точно на том месте, где я обычно сидела вечером с ноутбуком.
Весь день на работе я была не в себе. Мысли путались, цифры в отчётах расплывались. Я ловила себя на том, что смотрю в одну точку и мысленно переставляю этот чёртов комод обратно на улицу. Когда я вернулась вечером, у подъезда меня ждала Валентина Степановна. Сумки в руках, лицо озабоченное.
— А, Алиса, хорошо, что застала, — сказала она, не утруждая себя приветствием. — Помоги донести. Купила Танюше постельного белья, подушки хорошие. То, что у вас есть — всё старое, пуховые, аллергию можно заработать.
— У нас всё есть, — процедила я, не останавливаясь.
— Ну, что вы там имеете… — она легко поспевала за мной, её голос звучал у меня за спиной назойливым жужжанием. — Молодые, не думаете о здоровье. Вот я позаботись.
В лифте она говорила, не умолкая, о том, как Таня хорошо прибралась, как отлично приготовила ужин, какой Максим счастливый, что дома теперь порядок и домашняя еда. Каждое слово было булавкой, втыкаемой в моё самолюбие. Я молчала, глядя на цифры над дверью.
В квартире пахло жареной курицей и пирогами. «Для Максима, он любит», — пояснила свекровь, как бы между прочим. Максим сидел на кухне, уже дома. Увидев нас, он выглядел пойманным.
— Мама, я говорил, не надо…
— Молчи, сынок, я знаю, что надо, — отрезала она и понесла сумки в гостиную, где уже обосновалась Таня.
Я прошла в спальню, сменила одежду. Когда вышла, свекровь уже вовсю руководила расстановкой новых подушек на раскладушке, которую они, видимо, привезли днём. Раскладушка стояла в гостиной, между комодом и моим книжным стеллажом. Всё больше и больше чужих вещей. Всё меньше и меньше меня.
Я не стала выходить на кухню. Не смогла бы сидеть за одним столом с ними. Взяла яблоко из холодильника и ушла в спальню. Через час Максим заглянул.
— Ал… ужин на столе. Мама ушла, а Таня… Таня стряпала весь день.
— Я не голодна, — солгала я, глядя в экран ноутбука.
Он постоял в дверях и ушёл. Я слышала, как он негромко разговаривает с Таней на кухне. Слышала её тихий смех. Звук был таким домашним, таким мирным и таким невыносимо чужим.
На следующий день всё повторилось. Я возвращалась с работы поздно, уставшая после важных переговоров. В лифте встретила соседа, Николая Ивановича, старика, жившего этажом выше. Мы иногда кивали друг другу. Он был давним другом покойного отца Максима.
— Здравствуйте, — хрипловато сказал он, внимательно глядя на меня. — Вы нездоровы что-то, дочка? Лицо серое.
— Устала, Николай Иванович, — вздохнула я.
— Работа — работой, а дом — крепость, — пробормотал он, глядя перед собой. — Вот только крепости теперь не те стали. Стены те же, а фундамент… шаткий.
Я взглянула на него. Он смотрел прямо перед собой, но в его словах была какая-то намёкнутость.
— Что вы имеете в виду?
Он медленно повернул ко мне голову. Глаза, выцветшие, но острые.
— Да так… Ваш покойный свёкор, Иван Петрович, добрая душа был. Слишком, пожалуй. Слишком доверял людям. Особенно тем, кого считал родными по крови. Думал, что родство — это на века, как гранит. Ан нет, — он кашлянул. — Гранит водой точит. По капле. Год за годом. А уж человеческая жадность или страх… они и камень продырявят.
Лифт остановился на моём этаже. Я вышла, обернулась. Дверь лифта начинала закрываться.
— Николай Иванович, о чём вы? — быстро спросила я.
Но он только покачал головой, и щель между дверями стала уже.
— Запомните, детка: самое страшное предательство не от врагов приходит. Оно тихое. Из-за плеча. От тех, кому доверяешь пуще себя.
Двери захлопнулись. Я осталась одна на площадке, с ключами в оцепеневшей руке и с ледяным комом в груди. Его слова висели в воздухе, обретая пугающую форму. Они не были о комоде. Они были о чём-то гораздо большем. О доверии. О предательстве. О страхе.
Я медленно открыла дверь. Из квартиры пахло тем же борщом. И слышались те же голоса. Но теперь ко всему этому примешивалось новое, гнетущее чувство. Я смотрела на прихожую, на знакомые обои, на вешалку, где висел плащ Максима рядом с моим пиджаком. «Крепость». А что, если фундамент этой крепости был треснут ещё до моего появления? Что, если война, которую я сейчас веду, — всего лишь продолжение другой, старой, тайной войны? И я, сама того не зная, оказалась на самой её передовой.
Наступили выходные. В квартире витало тягостное, неловкое перемирие. Максим пытался делать вид, что всё нормально, болтал о пустяках, предлагал сходить в кино. Но его глаза бегали, а в паузах между фразами слышалось напряжение. Таня стала почти невидимкой, стараясь не попадаться мне на глаза, но её присутствие ощущалось в каждой мелочи: в идеально вытертой пыли на моих же полках, в сложенных в стопку газетах, в новых занавесках на кухне, которые я не выбирала.
Валентина Степановна звонила каждый день. Максим брал трубку, уходил на балкон, и его низкий, уступчивый голос доносился сквозь стекло. Я не спрашивала. Я копила это молчание внутри, как копят порох.
В воскресенье Максим уехал «на пару часов» помочь матери с чем-то на даче. Я осталась одна. Таня, сказав, что идёт в воскресную школу при церкви, тихо выскользнула утром.
Тишина опустилась на квартиру, густая, но неспокойная. Я ходила из комнаты в комнату, и везде натыкалась на следы вторжения. Чужая мебель. Чужие шторы. Чужая жизнь, налаживающая свой быт на моей территории. Слова Николая Ивановича не давали покоя: «Предательство... от тех, кому доверяешь пуще себя». Он смотрел на меня с таким знанием. Что он знал? О чём молчал все эти годы?
Мне нужно было действие. Какое-то, любое. Я решила заняться тем, что всегда приносило мне ощущение контроля — навести порядок. Не просто протереть пыль, а разобрать залежи. Решила начать с антресолей в прихожей, где годами копились старые вещи, коробки, оставшиеся от отца Максима.
Поставила стул, достала первую коробку. Пыльная, с надписью «Книги» от чужой руки. Я сняла крышку. Старые технические журналы, перевязанные бечёвкой. Вторая коробка — фотоальбомы. Я на мгновение задержалась, перелистывая тяжёлые картонные страницы. Молодой, улыбающийся Иван Петрович, отец Максима. Максим-ребёнок на санках. Валентина Степановна, стройная, с высокой причёской, смотрела в кадр с каким-то испытующим, не очень весёлым взглядом даже тогда.
Я почти решила, что эта затея бессмысленна, когда в дальнем углу антресоли, за старым дорожным чемоданом, моя рука наткнулась на что-то твёрдое, обитое тканью. Я подтянула находку к краю. Это была шкатулка. Небольшая, прямоугольная, обтянутая потертым тёмно-зелёным бархатом с выцветшим золотым узором по краям. Замочек маленький, медный, прикрытый, но не защёлкнутый.
Сердце забилось чаще. Я спустила её вниз, отнесла в гостиную, поставила на журнальный столик, отодвинув в сторону чужую кружку. Присела на диван и осторожно приподняла крышку.
Внутри лежало то, что хранят мужчины, не склонные к сантиментам, но ценящие память. Медаль «За трудовую доблесть». Несколько пожелтевших грамот. Старая, потёртая кожаная записная книжка. И, отдельно, перевязанная тёмно-синей ленточкой, пачка писем и несколько фотографий.
Я развязала ленточку дрожащими пальцами. Фотографии: Иван Петрович с сослуживцами; молодой Николай Иванович, смеющийся, с удочкой на фоне реки; какое-то собрание… А под ними — письма. Конверты с марками советского образца, адресованные Ивану Петровичу. И один конверт, более новый, без марки, сложенный вдвое. На нём чётким, угловатым почерком, который я видела в тех самых грамотах, было написано: «Николаю. Для сына, если что…»
«Для сына». Максима.
Я обернулась, будто боясь, что меня застанут. Квартира была пуста. За окном шумел ветер, гоняя по небу рваные облака. Я вынула из конверта сложенные листы в клетку, исписанные тем же почерком, но более неровным, торопливым.
«Коля, старина. Если читаешь это — значит, я уже отправился к праотцам. И значит, скорее всего, не всё было гладко. Пишу тебе, потому что больше некому. А сказать надо. Вернее, попросить.»
Я глубоко вдохнула, продолжая читать. Письмо было написано за несколько месяцев до его смерти.
«Со здоровьем моим совсем плохо. Врачи руками разводят. А на душе ещё тяжелее. Знаю, отчего всё это. От тоски. От предательства. Не внешнего, Коля, а своего, домашнего. Ты всегда говорил, что я слеп, что слишком доверяю Вале. А я верил, что семья — это навсегда. Ошибался.»
Пальцы похолодели. Я прижала листок к груди, оглядываясь. Тишина. Словно сама квартира затаила дыхание.
«Она, Валя, всегда хотела большего. Больше безопасности, больше контроля. Боялась, что всё рухнет. И этот страх… он страшнее жадности. Он заставил её пойти против меня. Через её брата, того самого, что когда-то меня со столба снял, она пыталась тихо, по-семейному, перевести часть моей доли в мастерской на себя. «На чёрный день», «чтобы в обиде не остаться». Брат, слава Богу, в последний момент струсил, совесть зазрела, пришёл, всё выложил. Я тогда чуть не умер сразу, от одного этого. Не от злости. От обиды. От краха.»
Текст плыл перед глазами. Я читала, и куски мозаики вставали на свои места. Её гиперопека. Её стремление всё контролировать. Её маниакальное желание вставить «своего» человека в дом сына. Это был не просто характер. Это была давняя травма, патологическая потребность в гарантиях, вывернутая наружу чёрной изнанкой.
«Я её простил. Ради Максима. Сказал, что забуду. Но забыть нельзя. Доверие — оно как фарфор, разбивается на осколки. Не склеить. Живём как на вулкане. И я вижу, как она смотрит на Максима. Как боится его потерять. Как хочет привязать к себе намертво. Я этого не хочу для сына. Он должен знать правду. Не всю, Боже упаси, не про её поступок. Но про то, что слепая вера — это опасность. Что даже родную кровь нужно проверять разумом. Как сказать ему это, не разбив ему сердце о наши с ней грехи? Не знаю. Думаю, ты поймёшь, когда и что нужно сделать. Береги его, Коля. И ту девочку его, Алису. В ней стержень есть. На Валю не похожа. Может, она его и спасёт…»
Дальше шли неразборчивые строчки, будто рука не слушалась. И подпись.
Я сидела, не двигаясь. Лист бумаги был тяжёлым, как свинец. Так вот оно что. Корень. Тайна, отравлявшая эту семью годами. Неверность? Нет. Хуже. Предательство из-за страха. И он, Иван Петрович, простил. Замолчал. И тем самым завещал сыну ту же болезнь — молчаливое принятие, оправданное долгом и ложным миром.
В ушах гудело. Я услышала звук ключа в замке. Шаги в прихожей. Максим.
— Ал, я вернулся! Мама передала варенья, своего…
Он вошёл в гостиную, снимая куртку. Увидел меня, сидящую с листом бумаги в руках, открытую шкатулку на столе. Его улыбка медленно сползла с лица.
— Что это? — спросил он, голос стал настороженным.
Я подняла на него глаза. Всё, что копилось неделями — обида, злость, беспомощность — смешалось с только что обретенным знанием, жгучим и горьким.
— Это объяснение, — сказала я тихо. — Объяснение тому, что происходит. Почему твоя мать не может отпустить тебя ни на шаг. Почему она вставляет сюда свою племянницу, как щепку в трещину. Она боится. Панически боится всё потерять. Как уже пыталась однажды.
Он нахмурился, не понимая.
— О чём ты? Что за бумаги? Откуда ты это взяла? — он подошёл ближе, пытаясь разглядеть.
— Из шкатулки твоего отца. Она лежала на антресолях. Письмо. Николаю Ивановичу. Для тебя.
Я видела, как меняется его лицо. Сначала недоумение, затем — вспышка гнева.
— Ты что, полезла в его личные вещи? — его голос прозвучал резко, незнакомо. — Как ты могла? Это его вещи! Мои вещи!
— А что, я не имею права? — вскочила я, и гнев, наконец, прорвался наружу. — В мой дом все имеют право лезть! Мама — мебель ставить, ты — ключи раздавать, а я даже шкатулку открыть не могу? Может, я вообще здесь не хозяйка? Может, я и есть та самая чужая кровь, которую нужно контролировать?
— Прекрати нести чушь! — крикнул он. — Какое отношение какие-то старые письма имеют к сегодняшнему дню? Ты просто ищешь повод для скандала!
— Повод? — я засмеялась, и смех прозвучал истерично. — Здесь не нужны поводы! Здесь каждый день — готовый скандал! Я живу в доме, где воздух пропитан чьим-то страхом и недоверием! И ты этого не видишь! Ты слепой, как твой отец когда-то!
Я не хотела говорить этого. Не хотела причинять ему такую боль. Но было поздно. Слова, как ножи, уже полетели из меня.
— Почитай! — я ткнула пальцем в письмо. — Почитай, что пишет твой отец! Про то, как твоя мать из-за своего страха пыталась провернуть дело за его спиной! Про то, что он умер не только от болезни, а от обиды и разбитого доверия! Он просил Николая Ивановича беречь тебя! От неё! От этой удушающей «любви»!
Максим выхватил у меня из рук листок. Его глаза бегали по строчкам. Я видела, как бледнеет его лицо, как дрожит нижняя губа. Он читал быстро, жадно, потом снова, медленнее. Потом его взгляд упал на шкатулку, на медаль, на фотографии. Он отшатнулся, будто от удара.
— Неправда… — прошептал он. — Это бред. Мать бы никогда…
— А письмо? Это бред твоего умирающего отца? — уже спокойнее, с ледяной горечью спросила я. — Почему он написал «для сына»? Почему он боялся, что она привяжет тебя намертво? Посмотри вокруг, Максим! Она уже это делает! И ты позволяешь!
Он молчал, сжимая в руке листок. Дверь в прихожую скрипнула. Мы оба обернулись. На пороге стояла Валентина Степановна. Она не ушла, видимо, подождала внизу. Её лицо было каменным. Она смотрела на письмо в руке сына, на открытую шкатулку, на меня. И в её глазах не было ни капли удивления. Только леденящий, бездонный страх, мгновенно сменившийся яростью.
— Что это у тебя? — её голос прозвучал хрипло. — Что она тебе тут нашептала? Что за бумажку?
— Мама… — голос Максима сорвался. — Это… письмо отца. Николаю Ивановичу.
Лицо свекрови исказилось. Она шагнула вперёд, выхватывая листок.
— Враньё! Клевета! — закричала она, скомкав бумагу. — Он уже болел, он не отдавал отчёта! Она всё выдумала! Она хочет нас поссорить, выжить меня, забрать тебя и квартиру! Она чужая! Чужая!
Она метнулась ко мне, тыча в меня смятым комком.
— Ты воровка! Ты полезла в чужие вещи! Наводишь напраслину! Убирайся из моего дома!
«Мой дом». Фраза прозвучала как финальный аккорд.
Я посмотрела на Максима. Он стоял, раздавленный, глядя на мать, которая кричала, тряся перед его лицом письмом его же отца. Он не защищал меня. Не защищал память отца. Он просто стоял.
И тогда я сказала тихо, но так, чтобы было слышно сквозь её крик:
— Я не чужая в этом доме. А вот почему твоя мать так боится старых писем? Чего она испугалась больше — правды о прошлом или того, что наконец-то её сын её увидит?
Крик оборвался. Воцарилась тишина, звонкая, как удар стекла. Валентина Степановна смотрела на меня, и в её взгляде было всё: и ненависть, и животный ужас, и осознание, что тайна, которую она хоронила годами, вырвалась на свет. И теперь её судьба — в руках сына, который стоял между нами, бледный как смерть, с разбитым миром в глазах.
Дверь захлопнулась с такой силой, что задребезжала фарфоровая фигурка на полке. Максим ушёл. Не сказав ни слова, схватив куртку и ключи, он просто вышел, оставив меня лицом к лицу с его матерью. Валентина Степанова стояла, тяжело дыша, скомканное письмо в её руке казалось теперь жалким, мокрым от её потных пальцев комком. Она посмотрела на меня не ненавидящим, а каким-то пустым взглядом, будто из неё вынули стержень. Потом развернулась и, не сказав больше ни слова, пошла к выходу. Шаги её были тяжёлыми, неслышными, будто она тащила невидимый груз.
Я осталась одна в центре гостиной. На полу лежала крышка от шкатулки, опрокинутая в спешке. Рядом валялась смятая грамота. Тишина, наступившая после криков, была оглушительной. Я опустилась на диван, лицо уткнула в ладони. Не плакала. Внутри была пустота, выжженная равнина. Я сделала это. Я вытащила на свет божий тухлую, гнилую рану этой семьи. И теперь всё рухнуло.
Прошло несколько часов. Смеркалось. Я не двигалась, застыв в оцепенении. В дверь позвонили. Я не отозвалась. Позвонили снова, настойчивее. Потом раздался тихий, но уверенный стук. И голос, хрипловатый, старческий.
— Алиса? Откройте, это Николай Иванович. Нужно поговорить.
Я медленно поднялась, ноги были ватными. Подошла к двери, заглянула в глазок. На площадке стоял он, в том же потрёпанном кардигане, с сумкой в руках. Лицо серьёзное, сосредоточенное.
Я открыла.
— Простите за беспокойство, — сказал он, не дожидаясь приглашения, переступил порог. — Чайку бы. И, если есть, чего покрепче. Для разговора.
Он прошёл на кухню, будто был здесь сотни раз. Я молча последовала за ним. Он сел на стул, поставил сумку на пол, достал очки в старой оправе, неторопливо протёр их платком. Я включила чайник, достала из шкафа бутылку коньяка, оставшуюся с какого-то праздника, и два бокала. Руки дрожали.
— Максим ушёл к матери, — сказала я, не вопросом, а утверждением.
— Знаю, — кивнул Николай Иванович. — Видел, как он выбежал. Лица на нём не было. И Валентина шла, будто по воде. Понял, что случилось. Понял, что Иван наконец достучался.
Чайник выключился. Я автоматически заварила чай, налила ему в бокал немного коньяка. Он взял, поблагодарил кивком, отхлебнул.
— Я обещал ему, — начал он тихо, глядя на золотистую жидкость в бокале. — Обещал, что если всё пойдёт прахом, если эта… атмосфера в доме станет невыносимой, то скажу правду. Той, кому можно доверить. Он про тебя так и написал: «В ней стержень есть. Может, она его и спасёт». Видимо, предчувствовал.
— Какую правду? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло. — Там, в письме, всё написано.
— В письме — намёк. Факты. А правда — она в деталях, — он отпил ещё, вздохнул. — Иван не просто заболел. Он сгорел. Быстро и страшно. После того как узнал про махинации жены. Она, видишь ли, боялась. Панически. Он работал в кооперативе, потом своё дело открыл, мастерскую. Риски были. А она выросла в бедности, в семье, где каждый кусок хлеба на счётцу. Её брат, отец той самой Тани, был человеком подневольным, бесхребетным. И вот она уговорила его, используя старую спасительную историю, подделать одну бумагу. Не украсть, нет. А «обезопасить». Переписать часть доли на себя, на случай, если Иван прогорит или… или им заинтересуются не те люди. Глупо, панически, по-женски.
Он помолчал, давая мне осознать.
— Брат, когда дошло до дела, струсил. Пришёл к Ивану, упал на колени. Иван… он не кричал. Он замолчал. На неделю. Потом простил. Сказал: «Ради сына». Но простить-то он её простил, а забыть не смог. Доверие ушло. И любовь, думаю, тоже. Стали жить как соседи. А она… она с ума сходила от чувства вины и от страха его потерять окончательно. Пыталась заслужить прощение гиперзаботой, контролем над каждой копейкой. Он болел, а она превратилась в тюремщика у его постели. Из лучших, как ей казалось, побуждений.
Я слушала, и картина складывалась в чудовищный, трагичный пазл. Её властность, её стремление всё держать в ежовых рукавицах, её маниакальная опека над Максимом — это не было просто характером. Это была невротическая, искалеченная любовь, замешанная на страхе и вине.
— Он умер не столько от болезни, сколько от тоски, — тихо закончил старик. — От одиночества в собственном доме. А она осталась с этим грузом. И с сыном, который стал для неё единственным смыслом и… и заложником. Если он уйдёт — её мир, и так построенный на страхе и раскаянии, рухнет окончательно. Поэтому она и вцепилась в него мёртвой хваткой. А ты… ты появилась. Сильная, самостоятельная. Не из их мира. Ты стала угрозой. Ты могла увести его в другую жизнь, где ей не будет места. И её старый страх проснулся с новой силой.
— И Таня? — спросила я, уже понимая ответ.
— Заложница и страж в одном лице, — горько усмехнулся Николай Иванович. — «Своя кровь». Та, которая будет на её стороне. Которая будет присматривать, докладывать, держать оборону, пока её нет. Гарантия влияния. Страх, детка, он страшнее жадности. Он изнутри выедает человека, и тот уже не видит живых людей, а видит только угрозы и инструменты для защиты.
Я молчала. Всё вставало на свои места. Её ужас при виде письма. Её истерика. Это была не злость на клевету. Это был панический страх, что сын узнает, КАКАЯ она на самом деле. Узнает, что его идеализированный образ матери — миф, а под ним сидит запуганная, совершившая подлость женщина, которая десятилетиями пыталась искупить вину тотальным контролем.
— Они думали, что дерутся за стены и мебель, — сказал Николай Иванович, допивая коньяк. — А дрались-то всегда за любовь. Только любовь у них была разная. У Ивана — доверительная. Как к реке: не пытайся её запрудить, просто плыви по течению, береги берега. А у Валентины — собственническая. Как к сундуку с драгоценностями: запереть на семь замков, никому не показывать, бояться каждую минуту, что украдут. И сын её стал таким сундуком. А ты — взломщиком, с отмычкой в виде независимости.
— Что мне теперь делать? — вырвалось у меня. Вопрос был не о тактике, а о чём-то большем. О смысле всего этого кошмара.
— Не знаю, — честно ответил старик. — Я своё дело сделал. Правду рассказал. А как этой правдой распорядиться — ваше дело. Его дело. Только помни: он сейчас там, у неё. И она будет бороться за него не как львица за детёныша, а как утопающий за соломинку. Со всей своей искажённой, больной любовью. И ему предстоит самый тяжёлый выбор в жизни: остаться вечным сыном своей испуганной матери или стать мужем своей жены. И человеком.
Он встал, поставил бокал в раковину.
— Спасибо за чай и разговор. И простите, что вломился как в напёрсточную.
Он направился к выходу. На пороге обернулся.
— Иван был хорошим человеком. Просто слишком мягким. Надеялся, что его сын будет крепче. Надеялся, что ты ему поможешь. Не подведи его.
Он ушёл. Я осталась сидеть на кухне в полной темноте, не включая свет. За окном горели фонари. Где-то там был Максим. Слушал, наверное, другую версию правды. Версию, где я — злая невестка, ворующая семейные реликвии и клевещущая на святую мать. Версию, смоченную её слезами и выстраданную годами одиночества.
Раньше я видела в ней монстра. Теперь я видела сломанного, испуганного человека. Но от этого не было легче. Потому что её боль не давала ей права калечить нашу жизнь. И потому что мой муж, которого я любила, должен был теперь выбирать между двумя правдами. И между двумя видами любви: удушающей и дающей свободу.
Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Война была уже не за квартиру. Она была за душу человека. И я не знала, есть ли у меня силы в ней победить. И нужно ли вообще в такой войне побеждать.
Он не вернулся той ночью. Я провела её на кухне, в полной темноте, кутаясь в старый халат и прислушиваясь к каждому шороху в подъезде. Не пришёл. Утро застало меня всё на том же стуле, с одеревеневшей спиной и песочной сухостью во рту. Я встала, сделала себе крепкий кофе, но пить не смогла. Горечь стояла не в чашке, а где-то внутри, под самое горло.
Таня вышла из гостиной, увидела меня, испуганно отпрянула и засеменила в ванную. Она, кажется, тоже не спала. Её испуганные глаза говорили о многом: она понимала, что оказалась в эпицентре чужой войны, и не знала, как из него выбраться.
Где-то в полдень раздался ключ в замке. Сердце ёкнуло и упало. Вошёл Максим. Он выглядел так, будто прошёл через все круги ада. Лицо серое, осунувшееся, под глазами тёмные, почти синие круги. Одежда та же, что и вчера, помятая. Он смотрел сквозь меня, будто я была частью обстановки.
— Максим, — тихо позвала я.
Он молча прошёл в спальню. Я пошла за ним. Он стоял посреди комнаты, глядя в пустоту.
— Поговори со мной, — попросила я. — Что там было?
Он медленно повернул ко мне голову. В его глазах была пустота, а потом, постепенно, в неё стала подниматься муть — гнева, боли, растерянности.
— Что там было? — он повторил мои слова с каким-то горьким недоумением. — Мать всю ночь не спала. Плакала. Говорила, что это всё наветы. Что отец в конце заговаривался от болезни. Что письмо… может, и писал его, но в невменяемом состоянии. Что ты всё выдумала или неправильно поняла.
— И ты ей поверил? — спросила я, уже без надежды.
— Я не знаю! — вдруг крикнул он, и это был крик отчаяния. Он схватился за голову. — Я не знаю, кому верить! Ты показываешь мне какую-то бумажку… мать рыдает у меня на коленях и клянётся, что всё не так… Что я должен делать? Разорваться?
— Ты должен включить голову! — не выдержала я. — Вспомни! Вспомни её поведение! Вспомни, как она всегда всё контролировала! Как боялась, что ты отдалишься! Это не просто так, Максим! Это последствия того самого страха, о котором писал твой отец!
— Не говори про отца! — рявкнул он. — Ты не имеешь права! Ты полезла в его вещи!
— Да, полезла! Потому что в нашем доме творится что-то нездоровое! И я пыталась найти причину! И я нашла! Не я её придумала! Она была тут, в этой шкатулке, годами!
Мы стояли друг против друга, как два истощённых зверя. Его дыхание было частым, неровным.
— Она сказала, — начал он тише, глотая слова, — что ты хочешь разрушить нашу семью. Что ты завидуешь нашей близости. Что ты хочешь оторвать меня от неё, чтобы единолично владеть и мной, и квартирой.
Я замерла. Это было настолько чудовищно, настолько перевёрнуто с ног на голову, что даже не вызвало злости. Только леденящее изумление.
— И ты в это веришь? — прошептала я. — После всего? После того как она поселила сюда чужого человека без нашего согласия? После того как раздавала ключи и расставляла мебель? Это я разрушаю семью?
Он закрыл глаза. Видно было, как у него дрожат веки.
— Она одна, Ал. Одна. Отец умер. Я её единственное. А ты… у тебя есть карьера, друзья, ты сильная. Ты справишься. А она…
— А она не справится без тебя? — закончила я за него. — И поэтому ты должен пожертвовать нашей жизнью, нашим доверием, нашим домом, чтобы она «справилась»? Это же шантаж, Максим! Эмоциональный шантаж!
— Она не шантажирует! — снова вспыхнул он. — Она страдает!
— Да, страдает! — согласилась я. — От своей вины! От своего страха! Но это её страдание. И лечить его она должна сама, а не делать тебя костылём! Ты видел письмо. Ты читал слова твоего отца. Он боялся, что она именно это и сделает — привяжет тебя к себе намертво чувством долга! И он оказался прав!
Максим отшатнулся, будто я ударила его. Он опустился на край кровати, уткнув лицо в ладони. Плечи его задрожали.
— Я не помню его таким, — пробормотал он сквозь пальцы. — Не помню, чтобы он был несчастен. Они не ссорились. Всё было тихо, спокойно.
— А ты был ребёнком, — мягко, но твёрдо сказала я, садясь рядом. — Дети не видят тихих драм. Они видят внешнюю картинку. А картинка у вас была идеальная: заботливая мать, уважаемый отец, достаток. Но под ней, Максим… Под ней была пропасть. И твой отец молчал. Ради тебя. Чтобы не разрушать твой мир. Но он хотел, чтобы ты знал правду. Когда придёт время.
Я осторожно положила руку на его согнутую спину. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Я помню… — начал он снова, голос был приглушённым, из-под ладоней. — Помню, как перед самой его смертью, он позвал меня. Держал за руку. Сказал: «Сынок, будь мудрее меня. Умей различать любовь и обязанность. И никогда не бойся правды, какой бы горькой она ни была». Я тогда не понял. Думал, это болезнь говорит. А он… он пытался мне что-то сказать. Проститься и предупредить.
Он поднял голову. Лицо было мокрым от слёз. Не рыданий, а тихих, мужских слёз, которые катятся молча и смывают последние иллюзии.
— А она… — продолжил он, и в голосе появилась новая, жёсткая нота. — Она сегодня утром, когда я собрался уходить, сказала: «Если ты уйдёшь к ней сейчас, значит, ты выбираешь её. Значит, ты предаёшь меня, как твой отец предал когда-то». Как отец предал… Он-то что предал? То, что узнал правду? То, что разочаровался в ней?
В его глазах что-то переломилось. Пустота сменилась болью, а боль — зарождающимся, страшным пониманием.
— Она боится, Максим, — тихо сказала я. — Она боится, что ты, узнав, какая она на самом деле, разочаруешься в ней. Перестанешь быть тем идеальным сыном, который видит в ней святую. И она готова на всё, чтобы этого не допустить. Даже на то, чтобы обвинить в предательстве мёртвого отца и живую жену.
Он встал и начал медленно ходить по комнате, заложив руки за голову.
— Всё сходится, — говорил он больше сам себе. — Эти вечные звонки. Постоянный контроль над моими деньгами в юности. Её истерика, когда я сказал, что хочу жениться на тебе. Она тогда неделю не разговаривала. А потом… потом стала вставлять тебе палки в колёса на каждом шагу. Придираться. Я думал, просто ревность. А это… это страх потери контроля.
Он остановился напротив меня.
— И Таня… Ты права. Это страж. Заложник и страж. Чтобы я всегда чувствовал, что за мной присматривают. Что я не свободен.
Он подошёл к окну, распахнул его. Ворвался холодный воздух.
— Я должен поговорить с ней. По-взрослому. Без слёз, без истерик. Просто спросить.
— Она не скажет тебе правды, — предупредила я.
— Возможно. Но я скажу свою. Скажу, что я всё понял. Что так больше не будет.
Он повернулся ко мне. В его взгляде была решимость, выкованная за эту мучительную ночь. Но и глубокая, неизбывная грусть.
— Я поеду. Один. Ты… ты побудь здесь. Или съезди к родителям. Я не знаю, как это закончится.
Я кивнула. Сопротивляться не было смысла. Это был его путь, его битва с призраками прошлого.
Он вышел из спальни. Я услышала, как он говорит что-то тихо Тане в гостиной. Потом хлопнула входная дверь.
Я подошла к окну. Через минуту увидела его, выходящего из подъезда. Он шёл твёрдым шагом, не оглядываясь, плечи расправлены. Он ехал не просто к матери. Он ехал на суд. Над ней. Над их прошлым. Над тем мальчиком, которым он был, и тем мужчиной, которым ему предстояло стать. И я могла только ждать и надеяться, что слова его отца, наконец, дойдут до него. «Будь мудрее меня. Умей различать любовь и обязанность». Сейчас ему предстояло это различие провести красной чертой. И от того, как он это сделает, зависело всё наше будущее. Если оно вообще ещё было возможно.
Вернулся он ближе к вечеру. Я услышала ключ, но не вышла встретить. Сидела на кухне, вертела в руках свою синюю кружку, в которой уже пятый раз заваривала один и тот же пакетик травяного чая. Шаги в прихожей были медленными, усталыми, но не такими разбитыми, как утром.
Он появился на пороге кухни. Лицо всё ещё носил на следы пережитой бури, но глаза были спокойными. Точнее, не спокойными — опустошёнными, но с просветлением на дне, как после сильного дождя.
— Таня собирает вещи, — сказал он без предисловий. — Завтра я отвезу её на автовокзал. Куплю билет до дома и дам денег на первое время. Она сама не против. Говорит, что не хочет быть «яблоком раздора».
Я кивнула. Это было логично, почти неизбежно.
— А с мамой? — спросила я, боясь услышать ответ.
Он тяжело опустился на стул напротив, потёр ладонью лицо.
— Было тяжело. Сначала она опять плакала, кричала, что я предаю память отца, предаю её. Говорила, что ты всё подстроила, что письмо поддельное… Потом, когда увидела, что слёзы не действуют, замолчала. Просто сидела и смотрела в окно. И тогда я сказал всё, что думаю.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Я сказал, что люблю её. Что она моя мать, и это навсегда. Но я не могу больше жить с её страхами. Не могу быть вечным должником за спасение, которое случилось до моего рождения. Не могу позволять ей ломать мою жизнь из-за её прошлых ошибок и её вечного чувства вины.
Он говорил тихо, но каждое слово было отчеканено из металла. В нём не было злости. Была решимость, выстраданная и выкованная в муках.
— Я сказал, что знаю правду. Или её версию, или версию отца — неважно. Важно, что я вижу последствия. И они удушают. Я сказал, что мы — я и Алиса — будем жить своей жизнью. В своём доме. И её вмешательство должно прекратиться. Окончательно. Навсегда.
— И что она? — прошептала я.
— Она долго молчала. Потом спросила: «Значит, ты выбираешь её?». И я ответил: «Я выбираю нас. Нашу семью. Ту, которую мы создали. А ты — часть моей прошлой семьи. Важная, любимая, но прошлой. И ты должна научиться жить с этим». После этого она встала и вышла из комнаты. Я слышал, как хлопнула дверь в спальню. Я подождал ещё минут двадцать, но она не вышла. Тогда я уехал.
Мы сидели молча. В гостиной слышалось осторожное шуршание — Таня упаковывала свои небогатые пожитки в сумки. Комод, стулья, раскладушка — всё это теперь казалось ненужным хламом, декорациями к окончившемуся спектаклю.
— Ты не представляешь, как мне было тяжело это говорить, — вдруг признался он, и голос его дрогнул. — Видеть её лицо. Она выглядела… не разгромленной. Постаревшей. Словно из неё наконец вынули тот самый стальной стержень, на котором всё держалось, и она сгорбилась под тяжестью своих лет и своих ошибок.
— Ты поступил как взрослый, — сказала я. — Не как сын, а как мужчина, который берёт ответственность за свою жизнь.
— Не знаю, — он качнул головой. — Иногда чувство вины душит. Что бросил её одну.
— Ты не бросил. Ты установил границы. Это разные вещи. Ей нужна помощь, Максим, но не такая. Не в виде тотального контроля над тобой. Может, теперь, когда её манипуляции перестанут работать, она… она сможет наконец взглянуть на себя. И, может быть, измениться.
Он горько усмехнулся.
— Вряд ли. Но хотя бы попытается. Я сказал, что мы будем помогать ей финансово, если нужно. Навещать. Но жить своей жизнью.
На следующее утро Таня уехала. Максим отвозил её. Я осталась в квартире одна. После их отъезда я обошла все комнаты. Гостиная, освобождённая от чужого комода и стульев, казалась просторной и пустой. На ковре остались четыре тёмных прямоугольника — следы от ножек. Как шрамы.
Я открыла все окна. Холодный осенний воздух ворвался в дом, смешиваясь с запахами старого дерева и чужих духов, выдувая их, вытесняя. Я собрала вещи Тани, которые она забыла: заколку, тюбик крема, пачку чая в цветочек. Сложила в пакет. Потом взяла тряпку и принялась стирать пыльные следы на полу. Не просто мыла. Я стирала само присутствие, возвращая пространству его первоначальный вид. Наш вид.
Максим вернулся к обеду. Он вошёл, огляделся.
— Пусто, — сказал он просто.
— Да, — согласилась я. — Пусто.
Он подошёл ко мне, обнял. Мы стояли так посреди гостиной, и это был первый за много дней искренний, не вынужденный контакт. В его объятиях была усталость, но и облегчение.
— Прости меня, — прошептал он мне в волосы. — За всё. За слабость. За то, что позволил дойти до такого.
— Прощаю, — ответила я, и поняла, что это правда. Я не забыла. Но простила. Потому что виде́ла, через что он прошёл. И потому что он сделал выбор.
Вечером мы не стали готовить ужин. Заказали пиццу, что было для нас вызовом всем правилам «домашней еды», которые насаждались годами. Ели прямо на полу гостиной, расстелив плед, потому что журнальный столик всё ещё стоял не на своём месте, а двигать его не было сил. Мы почти не разговаривали. Иногда наши взгляды встречались, и мы тихо улыбались. Горьковато, с грустинкой, но улыбались.
Когда стемнело, я обвела взглядом нашу гостиную. Здесь не было ни одного чужого стула. И это было самое начало.
Но это было не начало сказки. Не «и жили они долго и счастливо». Это было начало трудной, кропотливой работы. Работы по восстановлению доверия, по выстраиванию новых, здоровых границ. Работы по исцелению ран, которые нанесла не я и не он, а прошлое, пришедшее в наш дом в виде резного комода и молчаливой девушки из деревни.
Я посмотрела на Максима. Он сидел, прислонившись к дивану, и смотрел в окно на тёмное небо. В его профиле читалась сосредоточенность человека, который принял тяжёлое решение и теперь осмысляет его последствия.
— О чём думаешь? — спросила я.
— О том, что отец, наверное, был бы рад, — тихо ответил он. — Не тому, что я поссорился с матерью. А тому, что я… наконец-то увидел. И не испугался. Спасибо тебе.
— Не за что, — сказала я. — Это была наша война. И мы её… не выиграли. Мы её остановили.
Он кивнул. Да, именно так. Победа подразумевает поражение кого-то другого. А здесь не было победителей. Было лишь мучительное перемирие, купленное ценой сломавшихся иллюзий и выстраданной правды.
Я придвинулась к нему ближе, положила голову ему на плечо. Он обнял меня. Мы сидели так в полупустой, тихой квартире, где пахло теперь только пиццей, осенней сыростью с улицы и нашими духами. И этот запах был знаком возвращения. Возвращения домой. В место, которое теперь предстояло заново сделать своим. Уже вдвоём. Уже по-настоящему. И это обещало быть не менее сложным, чем война. Но, по крайней мере, теперь мы смотрели в одну сторону. И за нашими спинами не стоял чужой комод, набитый старыми страхами.