— Мам, я же объясняла — муж потерял работу, у нас двое детей...
— А мне какое дело? Я тридцать лет горбатилась, чтобы тебе квартиру купить! Теперь моя очередь жить!
— Но ты же продаешь нашу квартиру...
— Свою квартиру! На мое имя оформлена, забыла?
Алёна опустилась на табуретку. В горле встал ком размером с кулак.
Тридцать лет назад Валентина Петровна работала на трёх работах. Швея на фабрике днём, уборщица в офисе вечером, подработки на дому ночью. Спала по четыре часа. Варикоз, больная спина, руки в мозолях — всё ради дочери.
— Алёнка, доченька, учись хорошо. Я тебе квартиру куплю, только учись, — шептала она, укладывая пятилетнюю дочь спать в коммуналке.
Соседи за стенкой опять скандалили. Пахло щами и перегаром. В общей кухне вечно кто-то ругался из-за места на плите.
Алёна росла тихой. Видела, как мать считает копейки, отказывает себе во всём. Новое пальто? Потерпим. Сапоги? Заклеим старые. Мясо? По праздникам.
— Мам, может, хоть чай с тортиком купим на твой день рождения?
— Зачем транжирить? Лучше в копилку на квартиру.
К восемнадцатилетию дочери Валентина Петровна выложила на стол пачку денег. Первый взнос на ипотеку. Однокомнатная на окраине, но своя.
— Это тебе, доченька. Учись дальше, замуж выходи. А я уж как-нибудь в коммуналке доживу.
Алёна вышла замуж в двадцать пять. Серёжа — простой инженер, но надёжный. Через год родилась Машка, через три — Ванька.
— Мам, переезжай к нам. В однушке тесно, но на раскладушке в кухне поместишься.
— Да что я, вам мешать буду...
— Не мешать, а помогать! С детьми посидишь, пока мы работаем.
Валентина Петровна переехала. Семь лет прожили впятером в однокомнатной квартире. Серёжа с Алёной спали на полу в комнате, дети на диване, бабушка в кухне.
— Потерпите, — говорил Серёжа. — Вот повышение получу, расширимся.
Повышение он получил. А через месяц компанию закрыли. Оптимизация, сокращение, "ничего личного".
Три месяца искал работу. Потом ещё три. Сбережения таяли. Ипотека висела камнем.
— Мам, можешь занять? Отдадим, как только Серёжа устроится.
— У меня пенсия восемь тысяч. Какие тут займы?
— Но ты же копила всю жизнь...
— На чёрный день копила. Мой чёрный день, а не ваш.
Серёжа устроился грузчиком. Платили копейки, но хоть что-то. Алёна бралась за любые подработки — уборка, глажка, репетиторство.
Валентина Петровна сидела с детьми. Но всё чаще жаловалась:
— Спина болит на раскладушке. Ноги отекают. Давление скачет. Мне бы свой угол, спокойно пожить остаток дней.
— Мам, ну куда ты денешься? У тебя же ничего нет.
— Как это нет? Квартира есть. На меня записана, между прочим.
— Так мы же в ней живём! Это наш дом!
— Ваш? А кто ипотеку выплачивал последние пять лет?
— Мы выплачивали!
— На мои деньги куплена, на моё имя оформлена. По закону — моя.
Скандалы становились ежедневными. Дети прятались под одеялом. Серёжа молча уходил курить на лестницу.
В то утро Валентина Петровна проснулась с решением. Достала из комода документы, вызвала риелтора.
— Продаю однокомнатную квартиру. Срочно. Можно со скидкой.
— А жильцы?
— Жильцы съедут. Это мои родственники, временно живут.
Алёна узнала вечером. Прибежала с работы — мать сидит с покупателями, обсуждает детали.
— Мама! Ты что творишь?
— Своим имуществом распоряжаюсь. Имею право.
— Куда же мы денемся? У нас дети!
— А я тридцать лет куда девалась? В коммуналке жила, на трёх работах пахала. Ничего, не померла.
— Долг платежом красен! — мать ткнула в лицо ипотечный договор. — Или ты забыла, кто тебя на ноги поставил?
Покупатели дали задаток. Месяц на выселение.
Алёна не спала ночами. Серёжа взял ещё одну подработку — ночным сторожем. Искали съёмное жильё, но цены кусались. С двумя детьми никто не хотел сдавать.
За неделю до выселения Валентина Петровна собрала вещи.
— Я к подруге перееду. Она комнату сдаёт в коммуналке. Как раз на мою пенсию хватит.
— Мам, постой... А деньги с продажи?
— В банк положу. На старость. Мало ли что — лечение там, похороны...
— То есть ты нас на улицу выкидываешь, а сама в коммуналку? Зачем?
— Затем, что я своё отдала. Тридцать лет жизни на тебя положила. Теперь хочу для себя пожить. Без раскладушек, без чужих детей, без попрёков.
Валентина Петровна ушла, не оглядываясь. Чемодан в одной руке, сумка в другой.
Алёна с семьёй сняли комнату в общежитии. Восемнадцать квадратов на четверых. Туалет в конце коридора, кухня общая.
Машка делает уроки на подоконнике. Ванька спит на раскладушке под столом. Серёжа приходит с ночной смены, когда Алёна уходит на дневную.
Валентина Петровна живёт в коммуналке. Десять квадратов, продавленная кровать, шкаф времён СССР. На счету в банке — два миллиона от продажи квартиры. Не трогает. "На чёрный день".
По воскресеньям ждёт звонка от дочери. Алёна не звонит.
— Правильно сделала, — говорит себе Валентина Петровна, глядя на фотографию внуков. — Долг платежом красен. Я своё отдала.
Фотографию она так и не убрала. Стоит на тумбочке, пылится. Рядом — телефон. Молчит.
В соседней комнате кашляет старуха. За стенкой ругаются молодые. В общей кухне воняет котами.
Валентина Петровна ложится на скрипучую кровать, укрывается старым пледом. Два миллиона в банке греют душу. Только почему-то холодно.
А в общежитии, в восемнадцати квадратах, Алёна обнимает детей:
— Ничего, прорвёмся. Главное — вместе.
Машка прижимается к маме:
— Мам, когда я вырасту, куплю тебе большой дом. Честно-честно!
— Знаю, доченька. Только пообещай — никогда не считай, сколько на меня потратила.
За окном — первый снег. В общежитии тепло. В коммуналке — тоже.
Только в душе у Валентины Петровны почему-то зима. Навсегда.