Нужно обладать поистине завидной степенью наивности, чтобы полагать, будто матримониальный выбор и поведение в браке являются актом свободной воли. Нет, разумеется, мы тешим себя иллюзией суверенитета, но на деле подавляющее большинство женщин вступает в отношения не с чистого листа, а с багажом, который был собран, упакован и намертво прикручен к их подсознанию любезной родительницей.
Мать для дочери — это не просто близкий человек, это тоталитарный диктатор поведенческих паттернов. Механизм идентификации работает с безжалостной эффективностью сталинского госплана: «Я вырасту и стану как мама». И даже если дочь, охваченная подростковым бунтом, клянется, что никогда не повторит судьбу матери, она все равно остается на орбите этой гравитационной аномалии, просто двигаясь в противоположном направлении, что, по сути, требует той же точки отсчета.
Особенно прискорбно наблюдать, как этот наследственный детерминизм искажает восприятие мужчин. Казалось бы, мнение об отце должно формироваться эмпирически — через наблюдение. Но нет. Девочка смотрит на отца (а впоследствии и на мужа) через оптику, любезно предоставленную матерью. Она наследует проекции и фильтры так же неизбежно, как цвет глаз или предрасположенность к варикозу.
Рассмотрим весьма поучительный случай некой Анны, тридцатилетней дамы, обремененной двумя отпрысками и тремя работами. Анна вертится в этом колесе с энтузиазмом мученицы, свято веря в догмат, вбитый в голову матерью: «Мужчинам доверять нельзя, они суть дети малые». Эта аксиома, не требующая доказательств, стала фундаментом ее существования.
В начале брака они с супругом затеяли бизнес, но Анна, движимая своим невротическим недоверием, постепенно узурпировала управление. Муж, будучи существом, видимо, не лишенным чувства иронии, ответил ей той же монетой — инфантильным саботажем. Перестал платить ипотеку, загнал семью в долги. Анна, разумеется, все героически разрулила, получив очередное подтверждение своей правоты: мужчинам верить нельзя. Бизнес рухнул, она набрала еще работ, а муж окончательно лег на диван.
Это убеждение сидит в ней как раскаленный красный стержень, пронзающий все существо. И что самое скверное — этот стержень не просто ее личный невроз, это фамильная реликвия, передаваемая от бабки к матери, от матери к дочери. Отказаться от него — значит предать женский клан, потерять сопричастность с родом.
Однако стоит подвергнуть этот догмат элементарной критической проверке, как он начинает рассыпаться. Анна, характеризуя отца, послушно повторяет мамину мантру: пил, транжирил, не умел жить. Мать, дескать, тащила все на себе. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что отец не просто «ходил на работу», а зарабатывал больше матери. Что он был заботлив и, в отличие от многих, всегда выполнял обещания, данные дочери. Игрушки покупались, походы в зоопарк совершались. Но эти факты безжалостно игнорировались семейной цензурой, ибо противоречили генеральной линии партии.
Муж Анны, являясь, по сути, копией ее отца, реагировал на этот красный стержень агрессии и недоверия единственно возможным способом — пассивным сопротивлением. Но как только Анна, в ходе мучительной переоценки ценностей, позволила этому стержню трансформироваться (допустим, в желтый, символизирующий доверие), реальность начала меняться.
Оказалось, что вокруг полно ответственных мужчин, и ее муж — не исключение, если перестать смотреть на него через призму материнского разочарования. Взросление, по всей видимости, заключается не в копировании или отрицании, а в ревизии наследства: что оставить, а что выкинуть на свалку истории.