Ритуал уже не остановить. Он набирал силу, выходил из-под контроля. Световой столб из зеркала бил теперь в самую высь, сквозь крышу, в самое сердце двигающихся звёзд. Артём смотрел на меня. И в его взгляде не было угрозы. Было… потрясение. Как у инженера, наблюдающего, как его расчётный, но чисто теоретический реактор вдруг заработал с мощностью, в тысячу раз превышающей все прогнозы.
— Ну вот, фейерверк, — раздался хриплый, напряжённый голос у моего уха. Чернильный Ёж впился иголками в моё плечо. — Ты не просто починила протекающий кран, соавтор. Ты открыла шлюзы. Надеюсь, ты помнишь, как плавать.
Я стояла в сердцевине урагана из света и смысла, и мир начал меняться. Сначала это было не зрение, а ощущение. Как будто что-то огромное, спавшее под толщей льда, глубоко под полом, под фундаментом дома, под самой землёй — вздохнуло. Вздохнуло и пошевелилось.
Время первое сдалось. Оно не просто потекло — оно распустилось. Тиканье старых часов в углу, которое годами было лишь фоном, вдруг обрело плоть. Каждый тик стал не звуком, а каплей, падающей в воду. Между ними появилась упругая, слышимая пауза.
— Ощущаешь? — Ёж принюхался, его иглы зашумели, словно страницы на ветру. — Время всегда пахнет по-разному. Сейчас — пахнет мокрым пергаментом и расплавленным воском. Вкусно.
Цвета сорвались с цепи. Комната не просто осветилась. Она проявилась, как фотография в проявителе. Выцветшие обои за спиной Артёма вспомнили свой первоначальный цвет — не просто жёлтый, а цвет спелой дыни в августовский полдень. Дерево пола заиграло прожилками не пыли, а золотистого янтаря.
— И начинается, — пробормотал Ёж, наблюдая, как тени превращаются в густо-фиолетовые, индиговые полотна, и в них шевелилась жизнь. — Краски всегда первые сбегают с поводка. Им надоело быть фоном.
Из углов, из-за плинтусов, с книжных полок посыпались не существа, а присутствия. Духи места. Резной домовой на наличнике у окна, к которому я в детстве прикладывала ладошку, моргнул. Не глазами — самой резьбой.
— А вот и местная публика, — с лёгким презрением, но и с признанием произнёс Ёж, кивая в сторону домового. — Консерваторы. Спали веками, а тут бац — свет, шум, девчонка с раскалённым пером. Поневоле проснёшься.
Запах озона и палёной бумаги сменился. Ворвался, сквозь стены, будто их и не было. Хвойная, смолистая свежесть целого пробудившегося леса. Сладковатая, праздничная пряность мандаринов. И под этим — глубже, фундаментальнее — запах оттаявшей земли. Сырой, тёмный, плодородный, обещающий жизнь.
— Да, — глубоко вдохнул Ёж, и его бока раздулись. — Вот он. Запах Оттепели. Пахнет началом. И большими неприятностями. Но в основном началом.
И в этот момент, когда бабушкина комната превращалась в эпицентр рождающегося чуда, Артём сделал шаг вперёд, пересекая соляную линию. Круг лишь дрогнул, приняв его.
— Ты сделала это, — сказал он, и его голос был тише шума энергии, но я услышала каждую букву. — Но ты должна знать, на что именно ты подписалась, Хранительница.
И он начал говорить. Говорить о Ордене, который он возглавляет. Не о тайном обществе мечтателей, а о древней, почти забытой касте стражей, существующей миллионы лет. Их цель — не управлять снами, а охранять хрупкую мембрану между Явью и миром Сновидений — миром чистых идей, архетипов и… слов.
— А где есть строй, всегда найдётся тот, кто захочет его сломать, — прошипел Ёж у меня на плече, но теперь в его тоне не было обычного бахвальства. Была редкая, леденящая серьёзность.
— Существа из глубин чернильной тьмы, — продолжал Артём, и в его глазах отражались столетия войны. — Порождённые забытыми кошмарами, вырванными страницами, злыми сказками, оставшимися без конца. У них есть предводитель. Мы зовём его Чернильный Рок. Сборщик. Его имя — Сальвен.
И тогда Артём рассказал историю о моей бабушке, Людмиле, которая была не просто мудрой старушкой, а могущественной Хранительницей Эха. Она чувствовала, как Сальвен, долго дремавший, начал шевелиться, набирая силу из рек незавершённых историй, из страха творцов перед финальной точкой.
— Она пошла на отчаянный шаг, — голос Артёма стал тише. — Использовала свою жизнь и весь свой дар, чтобы запечатать его в самой глубине Бездны, в месте, называемом «Глотка Вечного Молчания». Она пожертвовала собой, чтобы дать нам время. Чтобы дать время тебе.
Орден Хранителей Эха. Они не монахи и не воины в латах. Они — архивариусы, картографы, хирурги реальности. И их главная задача после жертвы Людмилы — найти её наследницу. Того, в ком дар не угас, а лишь дремал. Наблюдать. Охранять. И подготовить.
— Мы наблюдали за тобой с самого детства, Катя, — сказал Артём, и его слова падали, как тяжёлые камни. — Но мы опоздали. Ненамного, но этого хватило. Когда Людмила запечатывала Сальвена, он успел выбросить последний крюк. Частицу себя. Он нашёл лазейку — самый чувствительный инструмент в нашем мире. Дремлющий дар ребёнка, который любил слушать сказки. Он нашёл тебя.
Вот почему в юности я начинала писать такие странные, обрывочные, порой пугающие истории. Это был не мой талант. Это был его шёпот. Он пытался разбудить во мне Хранительницу, но не для света — для тьмы. Чтобы использовать как проводника, как троянского коня. Орден каждый раз успевал среагировать, стирая память, гася вспышки, пряча меня в кокон обычной жизни. Пока…
— Пока стало ясно, что сдержать его больше невозможно, — заключил Артём. — Его давление усиливалось. Нам пришлось сменить тактику. Не сдерживать твой дар, а пробудить его намеренно, но под нашим контролем. Весь этот путь — Бездна, карта, исцеление миров — был нашим ритуалом инициации. Испытанием, которое должно было закалить тебя и дать тебе ключи.
Я обернулась к Ёжу. Он сидел неподвижно, его золотые глаза были прикованы к Артёму.
— Ты… ты был частью этого? — прошептала я. — С самого начала?
— Я был твоим проводником, соавтор, — ответил он без привычной ехидны. — И его агентом. Моя миссия — находить таких, как ты. Тех, кто способен не сломаться под правдой. Проводить через испытания. Быть… зеркалом. Да, всё было спланировано. Но каждое твоё решение, каждый твой страх, каждый момент, когда ты брала себя в руки — это было чисто твоё. Этого нельзя подделать.
— Но мы опоздали и здесь, — сухо констатировал Артём. — Сальвен уже был в твоей голове. Годами точил щель. И когда ты начала исцелять карту, когда твой дар зажёгся в полную силу — ты невольно дала ему сигнал. Ты не только пробудилась сама. Ты разбудила его. Он сейчас где-то здесь, в сплетающихся мирах. Он набирает силу из того хаоса слияния, который ты же и запустила.
Как будто в ответ на его слова, сияющий поток из зеркала дрогнул. По его радужной поверхности пробежала чёрная, маслянистая прожилка. Из глубины Бездны донеслось не звук, а ощущение — низкое, скрежещущее, полное древней, ненасытной жадности. Тёмная магия не просто проснулась. Она потянулась на зов своего хозяина.
Всё обрушилось на меня разом. Головокружительные откровения. Осознание масштаба лжи. Чудовищная ответственность. И главное — леденящее понимание, что своими руками я помогла проснуться тому, кого бабушка ценой жизни заточила.
Ноги подкосились. Я едва не упала, схватившись за край стола. Я была Катей. Всего лишь Катей. Домохозяйкой, уставшей матерью, женой невидимого мужа, неудавшейся писательницей. Не героем древнего Ордена. Не избранной. Жертвой.
— Я… я не могу… — выдохнула я, и это был стон. — Это ошибка. Я не та. Я просто хотела дописать книгу…
И вот, в этот момент полного крушения, ко мне пришло осознание. Что я чувствовала? Не триумф. Не гордость. Не готовность к подвигу. Я чувствовала ужасающую несправедливость. Глубокое одиночество. И невероятную, свинцовую усталость от лжи и борьбы, которую вела, даже не зная, что это война.
На столе, рядом с моей дрожащей рукой, стояла медная Юла. Она тихо вибрировала. На полу, обвившись вокруг моих ног, сидел Грибар. Он смотрел на меня своими большими, тёмными глазами и тихо хлюпал.
А на спинку стула, прямо перед моим лицом, запрыгнул Чернильный Ёж.
— Знаешь, соавтор, — прошипел он так тихо, что услышала только я. Его золотые глаза были не колючими, а… тёплыми. — Самые великие истории никогда не начинаются с героев в сияющих доспехах. Они начинаются с уставших, запутавшихся людей, которые в какой-то момент понимают, что отступать уже некуда. Кроме как вникуда. Ты сейчас в эпицентре. Ты можешь рухнуть. Или ты можешь решить, какой будет следующая строка. Будущее… — он ткнул носом в горячее Перо, которое я всё ещё бессознательно сжимала. — Будущее держишь в руках ты. Не они. Ты. И я, между прочим, никуда не делся. Кто-то же должен следить, чтобы ты не наделала орфографических ошибок в тексте бытия.
Я смотрела на него. На Грибара. На Юлу. На свои инструменты. На своего ехидного, колючего, преданного друга, который, оказывается, с самого первого стука в окно вёл меня к этому порогу.
Я не была героем. Я была Хранительницей Эха. Со всем своим страхом, усталостью, обидой и тридцатью семью началами. И у меня был союзник.
Я медленно, очень медленно выпрямилась. Взяла в одну руку Перо. В другую — тёплую, успокаивающе жужжащую Юлу. Грибар забулькал ободряюще.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос больше не дрожал. Он был пустым, выгоревшим, но твёрдым. Я посмотрела на Артёма. — Он проснулся. Что мы делаем?
В его глазах мелькнуло уважение. Ёж фыркнул мне на плече, но это был фырк одобрения.
— Мы делаем то, для чего тебя будили, Катя, — сказал Артём. — Мы идём на войну. И твоё первое задание — заткнуть ту дыру, которую мы с тобой только что открыли.
Он повернулся к сияющему, но уже заражённому чёрными жилами порталу.
— Держись крепче, соавтор, — прошипел Ёж, впиваясь иголками чуть сильнее. — Сказка кончилась. Начинается история. И, кажется, нам выпала главная роль.