Говорят, кровь не водица. Но когда кровь пьют литрами каждый день, однажды понимаешь: лучше быть обезвоженным сиротой, чем с таким родственником.
***
— «Катя, скажи честно: ты нормальная?» — Вика из бухгалтерии перегнулась через перегородку и посмотрела на меня так, будто я собиралась родить прямо на клавиатуру.
— «В каком смысле? Я до обеда — да. После обеда — зависит от планёрки».
— «У нас новенькая. Из Москвы. И она… такая. Тихая».
Я подняла глаза и увидела её — девушку у ресепшена, с папкой, прижатой к груди, как щит. Светлые волосы в хвост, губы поджаты, взгляд осторожный, будто в офисе можно наступить на мину.
— «Это Алина. Она к нам в HR (отдел кадров)», — прошептала Вика, будто сообщала о внезапном карантине.
— «У нас есть HR?» — искренне удивилась я.
— «Теперь да. И не спорь. Она уже улыбнулась Сергею Павловичу».
Сергей Павлович, наш директор, умел оценить людей по одному критерию: насколько быстро они соглашаются «сделать по-быстрому».
Алина же улыбалась ему так, как улыбаются человеку, который спросил дорогу в незнакомом городе: вежливо и испуганно.
На планёрке её посадили рядом со мной — «чтобы Катя ввела в курс». Это звучало так, будто я умею вводить людей хоть куда-то, кроме нервного срыва.
— «Алина, да?» — спросила я.
Она кивнула.
— «Катя», — представилась я. — «Если вы любите тишину, бегите. У нас тишина бывает только в день зарплаты — и то не всегда».
Она снова кивнула, и я поняла: говорить она будет мало. А значит, говорить придётся мне — за двоих.
После планёрки Вика подлетела ко мне с глазами, как у человека, который уже всё про всех понял.
— «Ну что?»
— «Что “ну что”?»
— «Она странная?»
— «Вика, у нас в отделе рекламы странные все. Ты видела, как Славик разговаривает с принтером?»
Вика фыркнула:
— «Нет, ты не увиливай. Она… как будто всё время ждёт, что её отругают».
— «Потому что у нас ругают. Это не ожидание — это опыт», — сказала я и сама не заметила, как у меня внутри щёлкнуло.
Опыт. Да. У нас в семье тоже всё держалось на этом слове.
В тот же вечер я пришла домой и застала маму в состоянии «я не плачу, просто режу лук», хотя лука на кухне не было.
— «Ты где была?» — спросила она.
— «На работе. Там теперь есть HR».
— «Господи, зачем?»
— «Чтобы увольнять нас профессионально», — сказала я и поставила сумку на табурет.
Из комнаты вышел Артём — мой старший брат. Старший не по возрасту, а по праву «мне можно». Ему тридцать два, а он всё ещё ходит по дому так, будто это гостиница: переночевал — и молодец.
— «Сеструха», — он подмигнул. — «Мам, есть что пожрать?»
— «Есть суп», — сухо сказала мама.
— «Суп — это не еда. Суп — это наказание», — Артём открыл холодильник и стал там жить глазами.
Я посмотрела на него и поймала себя на той самой усталости, когда любишь человека, но хочется выставить его на лестничную клетку вместе с его шутками.
— «Как день?» — спросил он меня, ковыряя ложкой суп, как будто искал в нём смысл жизни.
— «Новенькая пришла».
— «В смысле, к тебе в отдел?» — он поднял брови.
— «В офис. В HR».
— «Красивая?» — спросил он слишком быстро.
Мама кашлянула так, как кашляют люди, когда хотят сказать «прекрати», но не хотят начинать скандал до восьми вечера.
— «Обычная», — ответила я. — «Тихая».
— «Тихие — самые интересные», — Артём усмехнулся и встал. — «Ладно, я пошёл. Дела».
— «Какие дела? У тебя же опять “пауза” в работе», — не удержалась мама.
— «Мам, я взрослый человек».
— «Взрослый человек оплачивает коммуналку», — сказала мама, и это прозвучало так, будто она положила на стол нож. Не кухонный — семейный.
Артём сделал вид, что не услышал. Он так умел: у него был талант не слышать то, что мешает ему жить.
Я пошла в свою комнату и поймала себя на мысли, что новенькая Алина почему-то не выходит из головы. Не потому что она мне интересна. А потому что я уже видела этот взгляд — «меня сейчас будут ругать».
Он у меня был в подростковом возрасте.
И у мамы — когда папа ещё жил с нами.
На следующий день Алина принесла в офис пирог. Не корпоративный «праздничный», а домашний, в лоточке, с салфеткой и теми самыми несчастными глазами, будто она пришла просить прощения за своё существование.
— «Это… я… хотела угостить», — сказала она и поставила пирог на стол в переговорке.
— «Повод?» — мгновенно спросила Вика.
Алина замялась.
— «У меня… первый день на испытательном прошёл», — выдавила она.
— «Ого. У нас люди отмечают первый день, потому что выжили», — хмыкнул Славик.
Я взяла кусочек и увидела, что руки у Алины дрожат — почти незаметно, но дрожат. Как у человека, который не привык, что к нему просто подходят и берут.
— «Вкусно», — сказала я искренне. — «Спасибо».
Она подняла на меня глаза и впервые нормально улыбнулась.
— «Вы… не злитесь на меня?»
— «За что?»
— «Ну… я же… новенькая».
— «Алина, мы злимся не на новеньких. Мы злимся на директора и на жизнь», — сказала я. — «Расслабьтесь».
И именно в этот момент в переговорку вошёл Артём.
Я чуть не подавилась пирогом.
— «Катюх, привет. Я на минутку, Серёгу забрать», — сказал он, как будто был тут всегда.
— «Артём?» — только и выдавила я.
— «Ага. Я теперь… по проекту», — он посмотрел на меня так, как смотрят люди, которые уже придумали себе легенду.
Алина застыла с лопаткой для пирога в руке. Артём перевёл взгляд на неё, и я увидела, как у него включился этот режим — «я сейчас всем понравлюсь».
— «О, а это кто у вас такая?» — он улыбнулся.
— «Алина. HR», — сказала я слишком резко.
— «Алина… красиво. А я Артём», — он протянул ей руку.
Алина пожала её осторожно, будто рукопожатие могло обжечь.
— «Очень приятно», — тихо сказала она.
Вика посмотрела на меня и глазами спросила: «Ты тоже это видишь?»
Я видела.
И мне уже не нравилось, куда всё это катится.
Вечером мама встретила меня фразой, которой у нас начинались большие семейные спектакли.
— «Катя, только спокойно», — сказала она.
— «Мам, после “только спокойно” у нас обычно либо долг, либо развод».
— «Твой брат опять влип», — выдохнула мама. — «Ему звонили. Из банка».
— «Какого банка?»
— «Любого, Катя. Они теперь как комары — находят кровь».
Я села. Реально села, потому что ноги решили, что дальше без них.
— «Сколько?»
Мама отвернулась к окну.
— «Я не знаю. Он сказал “немного”. А “немного” у Артёма — это как “чуть-чуть дождик” в ноябре».
Я молчала, и в этой тишине было слышно, как мама дышит.
Плохо.
Сдержанно.
На честном слове.
— «Он где?» — спросила я.
— «Сказал, что на работе. Представляешь, Катя? На работе!» — мама почти засмеялась, но вышло как всхлип.
И я подумала: новенькая в HR, пирог, брат «по проекту»…
Нет, это не совпадение.
Это начало.
***
— «Катя, ты чего такая бледная?» — Вика догнала меня у кофе-машины. — «Ты как будто тебе только что позвонил бывший и сказал, что он счастлив».
— «Почти. Маме позвонили и сказали, что Артём должен банку».
— «Ну… Артём — это же ваш семейный сериал. Вечно новый сезон», — вздохнула Вика.
— «Ага. Только мы его не продлеваем, он сам продлевается».
Мы взяли кофе и пошли к рабочим местам. По пути я увидела Алину: она сидела за своим столом и пыталась что-то печатать двумя пальцами, как будто клавиатура могла укусить.
А рядом стоял Артём.
Он наклонился к ней слишком близко.
Слишком.
Так близко, как наклоняются к человеку, которого уже мысленно записали в «свой».
— «…да не бойся ты, я же не кусаюсь», — услышала я его голос.
— «Я… я не боюсь», — сказала Алина, но её плечи поднялись, выдавая всё.
Я подошла.
— «Артём, ты тут что делаешь?»
Он обернулся, улыбнулся мне широко:
— «Работаю, сеструха. Представь себе».
— «Представляю. Только не на Алине».
Алина резко покраснела и уставилась в монитор, будто там шёл фильм, который нельзя пропустить.
— «Ой, Катя, ну ты чего. Я просто помогаю. Она тут одна, ей сложно», — Артём развёл руками. — «Я же добрый».
— «Ты добрый, когда тебе выгодно», — сказала я.
— «Циничная стала. Это всё офис», — он щёлкнул меня по плечу и ушёл.
Вика вытаращилась:
— «Это твой брат? Он… такой?»
— «Он хуже. Он ещё и обаятельный», — сказала я, и меня передёрнуло от собственного тона.
Алина подняла голову.
— «Катя… простите, если я…»
— «Не начинай извиняться. У нас в офисе извиняются только те, кто потом хочет попросить отпуск», — сказала я мягче. — «Слушай. Он всегда такой. Он просто… флиртует».
— «Он… хороший», — тихо сказала она.
И это «хороший» прозвучало так, будто она хотела, чтобы он был хорошим. Как будто ей это было жизненно необходимо.
Я села за компьютер, но работать не могла. В голове крутилась мама, банк и тот факт, что Артём внезапно «по проекту» именно там, где сидит новенькая, которая приносит пироги и боится людей.
В обед нас всех согнали в переговорку — Сергей Павлович решил устроить «разговор по душам».
— «Коллеги», — начал он, улыбаясь так, как улыбаются перед сокращениями. — «У нас оптимизация. Но мы семья».
Вика прошептала мне:
— «Когда начальник говорит “мы семья”, жди, что тебя лишат наследства».
Я чуть не рассмеялась.
Сергей Павлович продолжал:
— «Алина будет помогать нам с дисциплиной. Без обид. Это просто регламент».
Алина сидела, сжав руки, и кивала, как кукла.
— «Артём», — внезапно сказал директор, — «ты остаёшься на проекте до конца месяца. И, пожалуйста, без… самодеятельности».
Артём усмехнулся:
— «Сергей Павлович, я сама дисциплина».
— «Ты — сама проблема», — пробормотала Вика так тихо, что услышала только я.
После планёрки Алина догнала меня в коридоре.
— «Катя… можно вопрос?»
— «Можно. Если не про ключевой показатель эффективности, я вообще всё разрешаю».
Она сглотнула.
— «Ваш брат… он правда… всегда такой?»
— «Какой?»
— «Как будто… ему можно».
Я выдохнула.
— «Да. Он так живёт».
— «И вы… с этим… нормально?»
Я посмотрела на неё и вдруг разозлилась — не на неё, а на то, как она произнесла «нормально». Будто нормальность — это обязанность.
— «Нет, Алина. Ненормально. Просто я привыкла», — сказала я честно.
Она опустила глаза.
— «Я тоже… привыкла», — сказала она едва слышно.
В этот момент в коридоре снова появился Артём, как чёрт из табакерки, только без табакерки и с идеальной улыбкой.
— «О, а вы тут разговариваете», — он посмотрел на Алину. — «Пойдём выпьем кофе? Я покажу, где у нас нормальный. Не тот, который Вика ворует».
— «Я не ворую!» — крикнула Вика из-за перегородки, не поднимая головы. — «Я возвращаю себе моральный ущерб!»
Алина тихо засмеялась — впервые не испуганно, а по-настоящему.
И я поняла: всё.
Он её уже зацепил.
Вечером дома мама ждала Артёма на кухне. Я пришла и сразу почувствовала этот воздух — густой, как перед грозой.
— «Где он?» — спросила я.
— «Написал, что задержится», — сказала мама и резко поставила чашку на стол. — «Катя, скажи: ты видела его сегодня?»
— «Видела».
— «Он работает?»
— «Он делает вид».
— «И с кем он там крутится?» — мама прищурилась.
— «Мам, не начинай».
— «Я не начинаю. Я пытаюсь понять, кто ещё будет страдать», — сказала она. — «У него опять эта… лёгкость. А потом мы с тобой разгребаем».
Я промолчала, потому что мама была права.
И потому что я уже представляла, как это будет:
сначала «ой, просто кофе»,
потом «ой, мы просто общаемся»,
потом «ой, она такая чувствительная, не давите»,
а потом — звонки, слёзы, долги и «Катя, выручай».
Телефон мамы завибрировал. Она посмотрела на экран и побледнела.
— «Это банк», — сказала она.
Я взяла трубку у неё из рук, потому что если мама возьмёт, она начнёт извиняться. А извиняться перед банком — это как объяснять комару, что у вас мало крови.
— «Алло», — сказала я.
— «Добрый вечер. Вас беспокоит отдел взыскания…»
— «Меня не беспокойте. Беспокойте Артёма Сергеевича», — сказала я.
— «Мы беспокоим. Он не отвечает».
— «Потому что у него талант — не отвечать, когда надо», — сказала я. — «Сколько?»
— «Сумма просрочки…»
Мама схватилась за край стола.
Я слушала цифры и чувствовала, как внутри меня поднимается не страх даже — злость.
Такая чистая злость, когда понимаешь: тебя опять поставили в роль взрослого.
Дверь хлопнула. Артём вошёл домой лёгкий, довольный, как будто ему вручили премию за безответственность.
— «О, вы чего такие?» — улыбнулся он. — «Я вообще-то устал».
Я повернулась к нему с телефоном в руке.
— «Артём, банк устал тоже. И знаешь что? Он звонит не тебе. Он звонит маме».
Артём замер.
И впервые за долгое время его улыбка не сработала.
— «Катя, ну не начинай…»
— «Я не начинаю», — сказала я. — «Я заканчиваю. Сегодня. Либо ты говоришь правду, либо ты выносишь свои вещи».
— «Ты мне не мама», — огрызнулся он.
— «Слава богу. Мама ещё надеется. А я — нет», — сказала я и услышала, как мама позади меня тихо всхлипнула.
Артём посмотрел мимо меня — на маму.
И у него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть.
Но этого хватило, чтобы я поняла: он уже придумал, как выкрутиться.
И кто ему в этом поможет.
— «Катя», — сказал он вдруг мягко, слишком мягко. — «Ты же умная. Ты же понимаешь…»
— «Я понимаю только одно», — перебила я. — «У тебя опять появилась “идея”, и мы опять будем платить за неё».
Он отвёл взгляд.
И тихо сказал:
— «Мне надо в Москву. На пару дней».
Мама ахнула:
— «В Москву?! С какими деньгами?»
Он выдохнул:
— «Я не один».
И в эту секунду у меня перед глазами всплыла Алина.
Её пирог.
Её дрожащие руки.
Её «я тоже привыкла».
— «Только не говори…» — начала я.
Артём посмотрел прямо на меня:
— «Катя, не лезь. Я сам разберусь».
И я поняла: если он «сам разберётся», то это значит, что разбираться будем мы.
Как всегда.
***
— «Катя, скажи мне, как женщина женщине: если мужчина на второй день знакомства просит “в долг до получки”, это страсть или диагноз?» — Вика помешивала кофе карандашом, потому что ложки в нашем офисе исчезали быстрее, чем надежды на премию.
— «Это классика, Вика. Это как “я тебе перезвоню”, только платно».
— «Твой брат сегодня пришел в новой рубашке. И, кажется, она не его размера».
Я посмотрела в сторону ресепшена. Артём действительно стоял там, сияя, как начищенный самовар. Рубашка была дорогой, явно с чужого плеча, но на нём сидела так, будто он в ней родился. Рядом стояла Алина. Она смотрела на него не как на коллегу, а как на икону, которая вдруг начала мироточить.
— «Он уезжает», — сказала я сухо.
— «Куда? В монастырь? Замаливать грехи?»
— «В Москву. На "переговоры"».
— «С кем? С коллекторами?» — Вика хмыкнула, но тут же осеклась, увидев моё лицо. — «Прости. Я злая, потому что у меня ипотека, а у него — харизма».
Я не злилась. У меня не было сил на злость. Вчерашний вечер дома прошел в режиме радиомолчания. Мама пила валерьянку, Артём собирал сумку (точнее, скидывал в неё всё, что попадалось под руку, включая мой шампунь), а я считала, сколько дней осталось до зарплаты, чтобы перекрыть маме коммуналку.
Я подошла к их столу.
— «Артём, можно тебя на секунду? Без свидетелей и без пафоса».
Он обернулся, и на мгновение в его глазах мелькнула досада — так смотрят на будильник в субботу. Но он тут же натянул улыбку.
— «Катюш, конечно. Алина, я сейчас. Не скучай».
Он коснулся её плеча. Легко, по-хозяйски. Алина вспыхнула, как школьница, которую вызвали к доске, но не ругать, а хвалить.
Мы отошли к кулеру.
— «Ты что творишь?» — спросила я шепотом, в котором было больше шипения.
— «Я налаживаю личную жизнь. Это запрещено трудовым кодексом?»
— «Ты налаживаешь финансовую жизнь за счёт её машины. Она едет с тобой?»
— «У неё квартира в Москве пустует. Тётка оставила. Зачем платить за отель, если можно жить в уюте?» — он подмигнул.
— «Артём, она не такая, как твои эти… дивы. Она поверит».
— «Ну и пусть верит. Я, может, тоже верю. Вдруг это судьба?»
Я посмотрела на него в упор.
— «Судьба у тебя одна — долговая яма. Не тащи её туда».
— «Ты просто завидуешь», — бросил он, и его лицо стало жестким. — «Ты привыкла быть святой мученицей. “Катя всё решит”, “Катя всех спасет”. А я просто живу. И знаешь что? Ей со мной весело. А с тобой ей было бы скучно».
Он развернулся и ушел. А я осталась стоять у кулера, чувствуя, как вода в стакане дрожит в такт моим рукам.
Самое противное было в том, что он был прав. С ним весело. До первого счета.
В обед я нашла Алину на кухне. Она грела тот самый вчерашний пирог.
— «Алина».
Она вздрогнула.
— «Ой, Катя… Хотите? Еще осталось».
— «Нет. Я хочу, чтобы ты меня услышала».
Я закрыла дверь кухни. Славик, который хотел войти за своим дошираком, уткнулся носом в стекло и обиженно ушел.
— «Вы едете в Москву?»
— «Да… Артём сказал, ему нужно по делам проекта. А у меня там квартира, ключи надо забрать, цветы полить… Мы решили совместить».
— «Алина, послушай. Артём… он сейчас в сложной ситуации».
— «Я знаю!» — перебила она неожиданно горячо. — «Он мне рассказал».
Я замерла.
— «Что он рассказал?»
— «Что у него временные трудности. Что его подставили партнеры. Что семья… ну, вы с мамой… вы очень давите. Требуете от него стабильности, а он творческий человек».
Я почувствовала, как у меня отвисает челюсть.
Творческий человек.
Человек, который последний раз творил что-то, кроме долгов, в пятом классе на уроках труда.
— «Алина, его “партнеры” — это микрозаймы. А его “трудности” — это неумение жить по средствам».
Она поджала губы. Взгляд стал холодным. Впервые я увидела в ней не испуганную девочку, а упрямую женщину, которая решила защищать своё счастье.
— «Катя, я понимаю, вы сестра. Вы переживаете. Но, может быть, вы просто не знаете его с другой стороны? Он такой… ранимый».
— «Ранимый?» — я чуть не рассмеялась. — «Алина, он ранит только чужие кошельки».
— «Зря вы так», — она отвернулась к микроволновке. — «Он сказал, что вы будете меня отговаривать. Что вы всех отгоняете, потому что хотите держать его при себе. Как мамочка».
Шах и мат.
Он сработал на опережение.
Я стояла и смотрела на её спину, на этот дешевый офисный пиджак, и понимала: всё бесполезно. Сейчас я для неё — злая ведьма, которая мешает принцу спасти Золушку. Хотя на самом деле принц собирался украсть у Золушки карету и продать её на запчасти.
— «Хорошо», — сказала я устало. — «Просто… не давай ему денег. Никаких. Даже “на бензин”».
— «У меня свои деньги», — гордо сказала она.
Вечером они уехали.
Мама сидела в кухне, перед ней лежала квитанция за свет и телефон, который молчал.
— «Уехали?» — спросила она, не поднимая головы.
— «Уехали».
— «Надолго?»
— «Пока деньги не кончатся. Или пока Алина не прозреет».
Мама вздохнула. Тяжело, с надрывом.
— «Катя… а может, у них получится? Она вроде хорошая девочка. Тихая. Может, она его… приземлит?»
— «Мам, чтобы приземлить Артёма, нужен не парашют, а бетонная плита».
— «Не говори так про брата».
— «А как говорить? Как про героя войны? Мам, тебе звонили из банка сегодня?»
Мама съежилась.
— «Звонили. Я не взяла».
— «А зря. Они теперь начнут звонить мне. И на работу».
Я пошла в душ, чтобы смыть этот день, но вода не помогала. В голове крутилась фраза Алины: «Вы хотите держать его при себе».
Неужели это правда?
Неужели мне нравится быть этой вечной спасательницей, которая ворчит, платит и чувствует своё превосходство?
Телефон пиликнул. Сообщение от Артёма. Фотография: они в машине, за окном трасса, Алина за рулём, улыбается, ветер в волосах. Артём держит стаканчик с кофе и показывает «класс».
Подпись: «Не скучай, Золушка. Мы в сказку. P.S. Переведи маме 5 тыщ, я потом отдам, честно».
Я швырнула телефон на кровать.
Потом села.
Взяла телефон обратно.
И перевела маме пять тысяч.
Потому что я идиотка.
Или потому что это моя роль в этом спектакле.
На следующий день в офисе было тихо. Слишком тихо. Вика подошла ко мне с планшетом.
— «Слушай, Кать. Тут такое дело…»
— «Что еще? Кофе закончился?»
— «Хуже. Сергей Павлович спрашивал про Алину».
— «Она взяла отгулы. За свой счет».
— «Да, я знаю. Но тут звонили… не из банка».
— «А откуда?»
— «Из полиции».
У меня внутри всё оборвалось.
— «Что?»
— «Спрашивали, работает ли у нас Артём Сергеевич. И какая у него машина».
— «У него нет машины», — сказала я механически.
— «Я так и сказала. А они спросили: “А на какой машине он уехал с гражданкой Смирновой Алиной?”»
Я схватила телефон.
Набрала Артёма. «Абонент недоступен».
Набрала Алину. Длинные гудки. Один, два, три…
— «Алло?» — голос Алины был веселым, пьяным от свободы.
— «Алина! Где вы?»
— «Катя? Ой, мы уже почти приехали! Тут так красиво, закат такой… Артём говорит, что мы должны остановиться в мотеле, романтика…»
— «Алина, послушай меня. Полиция звонила в офис».
Тишина.
Потом её голос изменился. Стал тонким, как натянутая струна.
— «Какая полиция?»
— «Обычная. Алина, чья это машина?»
— «Моя… ну, в смысле, папина. Но он разрешил! То есть… я взяла ключи… он в командировке…»
Я закрыла глаза.
Папина машина.
Угон.
Артём не просто уехал с девочкой. Он уехал на угнанной машине, которую девочка взяла без спросу, чтобы впечатлить принца.
— «Алина, — сказала я очень четко. — Останови машину. Сейчас же».
— «Зачем? Артём говорит, что мы…»
— «Дай трубку Артёму».
— «Он в магазин вышел. На заправке».
В трубке послышался шум, кто-то что-то крикнул.
— «Эй, девушка! Это ваш парень там с виски побежал?»
Связь оборвалась.
Я посмотрела на Вику.
Вика посмотрела на меня.
— «Скажи мне, что это не то, что я думаю», — попросила она.
— «Это хуже, Вика. Это семейный подряд. Один ворует, другая покрывает, а третьей сейчас придется звонить адвокату, которого у нас нет».
Я встала.
— «Сергей Павловичу скажи, что у меня… зуб заболел».
— «Весь организм у тебя заболел, Катя. Иди».
Я вышла на улицу.
Осенний ветер ударил в лицо.
Я набрала маму.
— «Мам, сядь».
— «Я сижу, Катя. Я всегда сижу».
— «Артём не просто уехал. Он, кажется, снова в игре. Только теперь ставки выше».
И в этот момент я поняла: никакой Москвы не будет.
Будет трасса, менты, истерика Алины и Артём, который скажет: «Я вообще спал на заднем сиденье, это она рулила».