Сегодня во «Внеклассном чтении» — проза от неумолимого адвоката Павла Астахова, очень неслучайное повествование в номере, тема которого — «Случай». Полная драматизма история о том, что его величество случай обязательно придет на помощь — но только если не сидеть сложа руки. И если искренне обратиться туда, где услышат. Андрей Колесников, главный редактор журнала «Русский пионер»
О событиях, описанных в этом рассказе, мне рассказал один очень известный режиссер и продюсер. Имена изменены, но история абсолютно правдивая, и произошла она в самое мрачное время современной истории.
Зима пришла совершенно неожиданно. Хотя календарный год уже перевалил за середину декабря, в Ереване в это время обычно термометр не опускался ниже плюс 10 градусов. Сегодня же утром вода, стоявшая на подоконнике возле горшка с геранью, предназначавшаяся для ее ежедневного полива, подернулась тонким льдом. Это означало, как объясняла учительница природоведения Арминэ Борисовна, что «температура достигла отрицательных значений». Третьеклассник Арман поежился, натягивая третье одеяло до самой макушки, только от того, что вспомнил словосочетание «отрицательные значения». Попросту говоря, незваный и нежданный мороз незаконно проник в их уютный дом и пытался побольнее укусить его, младшего братишку Нарека, маму Наринэ и папу Сироба. Их небольшой, но очень уютный и любимый родной дом стоял в тихом районе Малатия древней столицы Армянской республики. А если говорить точнее, то жили они в микрорайоне со странным названием Бангладеш. Кто и когда дал ему такое прозвание, никто уже толком и не помнил. И уж точно никто из многотысячного населения этой части армянской столицы не бывал в этой загадочной стране. Арман даже спрашивал учительницу Арминэ Борисовну, но и она лишь пожала плечами и смущенно улыбнулась в ответ. Учительница Арминэ Борисовна была очень красивая и очень добрая, почти как мама. Но только «почти», потому что его любимая мамочка Наринэ была, вне всяких сомнений, самой доброй и самой красивой женщиной в Армении, а скорее всего, и на всем белом свете. Арман улыбнулся, пребывая, несмотря на очень холодное утро, в сладкой утренней полудреме, своим мыслям о маме и учительнице. Не успел он толком насладиться своими приятными думами о любимой мамочке и милой учительнице, как непроизвольно вздрогнул от того, что настырный мороз, все же пролезший сквозь щели в окнах и дверях в их домик, цапнул его за вылезшую из‑под стопки шерстяных одеял голую пятку. Мальчик поджал замерзшую ногу и потер ее ладонью. Несмотря на то что на дворе давно стоял декабрь и год подходил к концу, на его коротком детском веку такого холода на улицах его прекрасного старинного города еще никогда не было. Возможно, дело было даже не в какой‑то «природной аномалии», а всего лишь в том, что последние годы семье приходилось очень нелегко выживать в новых условиях и на содержание дома уходило все больше и больше денег, которые заработать становилось все сложнее и сложнее.
Эти грустные размышления десятилетнего мальчишки были прерваны писком, который раздался из другого угла его комнаты. Оттуда, где стояла кроватка его младшего братишки Нарека. Ему в начале уходящего года исполнилось лишь три годика, но старший брат Арман позаботился о том, чтобы вырастить себе настоящего напарника по вполне взрослым играм и занятиям. К примеру, его уже можно было поставить в ворота во время дворовой схватки за старенький потертый кожаный мяч при нехватке игроков в их команде. Или взять на рыбалку, смело доверив удочку и банку с червями. Нарек старался не отставать от старшего брата и уже чувствовал все преимущества такого близкого родства. Арман же не раз заступался за него во дворе и учил новым и новым премудростям мальчишеской жизни. От того, как правильно насадить червяка на крючок так, чтобы и пальчик не поранить, и карасика выловить, до правильной стрельбы из самодельного лука, наподобие тех, которые он видел в фильмах про индейцев у настоящих апачей и могикан. Ну и к тому же братишка всегда делился с ним то конфетой, то баранкой, а то и половинкой пирога с повидлом из айвы или сливы. А в период созревания фруктов, который в солнечной и богатой урожаями Армении начинался довольно рано и длился достаточно долго, в глубоких карманах старшего брата Армана всегда находилось то яблоко, то груша, а то и сладкий, хоть и помятый, но очень сочный рыжий абрикос. Сегодня утром Нарек проснулся от того, что очень сильно замерз. Его даже не спасали наваленные сверху одеяло, покрывало, отцовский овчинный полушубок и мамино пальто. Он тихонько захныкал, еще не разлепив сонные веки, но, услыхав окрик брата, замолчал.
— Эй, малыш, не хнычь! Что с тобой?! Что случилось?
— Хо‑о‑о‑олодно! — пропищал замерзший Нарек.
Арману совсем не хотелось вставать из большим трудом нагретой кровати, тем более сегодня была суббота и в школу идти надобности не было. Он высунул из‑под только что теплого одеяла нижнюю половину лица и заругался на брата:
— Ты что, девчонка, что ли?! Кончай ныть, парень, а то не возьму завтра с собой в поход. Мы пойдем с парнями дрова искать.
Ох уж эти дрова… Арман тяжело вздохнул. Каждый выходной с наступлением зимы ему приходилось отправляться как минимум на полдня куда‑нибудь, где еще оставался хоть малейший шанс найти какие‑то щепки, палки, ветки. Они были жизненно необходимы для того, чтобы не только согреть их небольшую квартирку, но и приготовить еду. Газа в доме не было отродясь, а электричество хоть и подавалось с громадными перебоями, но при этом стоило больших денег, которых в семье тоже катастрофически не хватало. Пожалуй, даже больше, чем дров и тепла.
Как ни старался Арман продлить свое пребывание под одеялом в этот субботний день, но все же бескомпромиссный требовательный голос папы Сироба моментально поднял его из кровати:
— Арман! Сынок, иди скорей сюда. Я жду тебя!
Перечить отцу не было принято в их семье, состоящей из четырех мужчин и одной женщины. Четвертым мужчиной помимо Армана, брата Нарека и папы Сироба был дедушка Акоп, чье имя переводилось как «Бог да поможет!». Дедушка не жил с ними в городе, а остался в далеком селе на границе с Грузией, но, несмотря на это, его присутствие в жизни семьи чувствовалось постоянно. Например, в доме стояло большое старинное кресло, в котором любил расположиться дедушка Акоп, когда вдруг приезжал к ним погостить на несколько дней. Раньше не проходило и месяца, чтобы дедушка не приехал в гости в город, но последний год он практически не наведывался, а из телефонных разговоров (благо телефон еще работал) было ясно, что «здоровье его пошаливает», «годы уже не те», а «старушка‑“копейка” не на ходу». Нарек не понимал, что такое «копейка», зато Арман знал, что так называется первая модель «Жигулей», выпущенная более двадцати лет назад где‑то в России. Они теперь жили в независимой рес-публике Армении и не помнили из‑за слишком малого возраста того времени, когда были единой страной вместе с Россией. Еще от дедушки Акопа в доме были старинные иконы. Когда мама Наринэ вышла за их папу Сироба замуж, то ее папа и их нынешний дедушка Акоп отдал им из своего дома иконы, которые мама и папа взяли и аккуратно привезли с собой в свою квартиру в Ереване. Эти красивые темные и загадочные иконы стояли в углу гостиной на специальной полке, которую соорудил папа Сироб. Иногда возле этих икон мама Наринэ ставила и зажигала свечки. Это было особенно интересно и увлекательно. Не только малыш Нарек, но и сам Арман очень любил тихонько пробраться в комнату и, сев на полу в противоположном углу, замерев и еле дыша глядеть, как тихонько горит и изредка потрескивает свечка. И как от ее маленького, но яркого желтого огонька освещаются лица на иконах. Там была красиво одетая женщина с грустными большими глазами, склонившая свою голову к милому кудрявому и очень серьезному мальчику на ее руках. Мальчик хмурился, смотрел прямо на Армана и поднимал вверх свою правую ручку, как‑то по‑особенному сложив пальчики. На другой иконе был изображен нарядно одетый в ярко‑голубые расшитые бисером и вышитыми крестами одежды дедушка. У старика была седая борода, усы и шевелюра на непокрытой голове. В руках он держал большую книгу с крестом на обложке. У этого дедушки было лицо очень доброе, хотя и грустное, но при этом еще и похожее на их родного деда Акопа. Мама сказала, что это был Святой Николай. При этом она добавила, что этот Николай был еще и каким‑то «чудотворителем». Точно Арман не запомнил, но понял, что просто так на иконах людей не изображают. А когда мама сказала, что тот самый кудрявый малыш со строгим лицом есть «наш Бог», то мальчик чуть не прыснул от смеха. Он захихикал и спросил маму:
— Мамочка, ну какой же это Бог?! Бог, он огромный, могучий, сильный. А еще он старый и даже древний. С большущей бородой и длинными волосами. Я сам видел в церкви, когда с дедушкой Акопом заходил у него в деревне. Там на самом верху был нарисован Бог. И дед мне его показал. А этот карапузик совсем не похож на настоящего Бога.
— Сыночек, ты прав. Тот, кого тебе дедушка показал, это Бог. Бог‑Отец. А еще есть Бог‑Сын. Понимаешь?
— А‑а‑а‑а! — восторженно отозвался Арман. Теперь становилось все понятно. — Это как мы с дедом Акопом!?
— Ну, почти. Ты же моему папе Акопу внук. А твой отец — это папа Сироб. Он моему папе не сын, а ты — его сын, — объясняла терпеливо мама Наринэ, все больше запутывая сынишку и себя. Она подумала, что пока не станет объяснять про то, что Бог может быть и Духом Святым, оставив этот рассказ о Святой Троице на более позднее время. «Подрастет — все расскажу ему!» — подумала мама Наринэ.
Однако Арман следовал своей детской логике, и в его понимании все очень складно и логично выстраивалось.
— Ну, мама! Папа Сироб же не такой старый. И у него вообще нет никакой длинной белой бороды. Этот Бог, который Отец, он больше даже на Деда Мороза похож. А папа совсем на Деда Мороза не похож. Он молодой и черный. Ну, в смысле, голова у него черная. А вот этот рядом, который «чудесный творец» Николай, он точно на дедулю Акопа похож. Только дедуля веселый, а этот грустный, — тоже пытался объяснить свою позицию Арман.
Мама не стала больше объяснять особенности родственных отношений святых и тем более Бога, а просто крепко обняла своего сыночка и поцеловала в черную кудрявую макушку. Но этот разговор сын запомнил.
Арман нехотя поднялся и быстро натянул на себя свитер и тренировочные штанишки, что висели на спинке его железной кровати. Они были холодные и заставили мальчишку несколько раз передернуться всем телом. Через мгновенье он подбежал к папе Сиробу:
— Да, папа. Я здесь. Доброе утро.
— Доброе, доброе, сынок. Ты готов пойти за дровами? — испытующе посмотрел на сына‑помощника папа Сироб.
— Эххх, — тяжко вздохнул Арман. — Конечно, готов…
— Ну‑ну, не вешать нос, мушкетер! Ты же понимаешь, что без дров мы просто завтра замерзнем и не проснемся утром. Да и еду не сготовишь, не растапливая печки, — логично объяснил папа Сироб.
Понимать‑то он понимал, но как же папа Сироб не понимал, что гонять в футбол или играть в индейцев гораздо интереснее, чем бродить по холодным каменным улицам в поисках веток и щепок, которые уже давно подобрали и сожгли в печках такие же, как они, жители замерзающего города. В этот грустный момент тягостных раздумий и сожалений раздался звонкий голос мамы Наринэ:
— Мужчины! Завтрак на столе. Быстро умываться и за стол, а то все остынет.
Наверное, именно опасение этого самого «остывания» и было самым важным сейчас, в это холодное декабрьское утро. Дрова в доме давно закончились, и, чтобы просто вскипятить чайник в последние дни, папа даже сломал и сжег в небольшой железной печке, похожей на перевернутый и поставленный вертикально паровоз, стул и старый детский шкафчик, в котором раньше лежали его, Армана, и брата Нарека вещи. Щепки от разобранного шкафа и стула, сожженные в печи аккуратно и экономно, дали возможность не замерзнуть этой ночью и приготовить горячую еду для завтрака. Возможно, их хватит, чтобы протянуть еще и этот день. Вслед за Арманом из комнаты показался заспанный и взлохмаченный беззвучно хнычущий Нарек. Он кутался в свое старенькое пальтишко, которое еще совсем недавно было вовсе не его, а Армана одеждой. Но старший брат из него быстро вырос и оставил пальто донашивать своему младшему последователю.
— Не ной, Нарек. Сейчас поедим, и пойдешь со мной в город. Будем палки искать и щепки. Может, доску где‑то найдем. Это же очень интересно! — пытался приободрить братишку Арман.
— Угу, интересно. Совсем это не интересно. Вы меня опять бросите, и я потеряюсь. У‑у‑у‑у, — еще больше разнылся Нарек.
Арман закусил губу, вспоминая, как действительно неделю назад чуть не потерял его, заигравшись со сверстниками. Он легонько пихнул младшего брата в спину:
— Молчи, предатель! Ничего я тебя не потерял. И не потеряю. Если ныть не будешь, дам тебе… дам тебе… вот, ножик мой складной дам поносить.
Нарек тут же оживился, протянул руку и перестал ныть:
— Давай.
— Потом получишь. После завтрака. На улице. Дам, — по-обещал Арман.
На завтрак был свернутый трубочкой лаваш с вареным яйцом и маленькими кусочками сыра и зеленью внутри. Эту трубочку мама разрезала на три части и положила на тарелки перед мужчинами своей семьи. Сама же пила пустой чай и заедала его домашним вареньем из белой черешни, черпая его маленькой ложечкой прямо из банки. Варенье было привезено дедушкой Акопом еще год назад. На тарелку папы Сироба мама Наринэ положила еще кусочек суджука. Перед началом еды мама Наринэ сложила руки перед собой и прошептала молитву. Мальчики услышали только конец, когда мама чуть громче, чем обычно, сказала:
— Помоги нам, Святой Угодник Николай, прожить наступающий день и добыть дрова и пищу. Благодарю тебя, милостивый Господь! Аминь!
Некогда было расспрашивать маму Наринэ о том, что она имела в виду, потому что юные промерзшие за ночь в своих холодных кроватках организмы сыновей требовали пищи, причем совсем не духовной, а настоящей земной и желательно вкусной и сытной.
Папа Сироб поел быстро и молча. Поблагодарил маму. Погладил по головке Нарека и потрепал ласково за ухо Армана:
— Кушайте, ребята. Приятного аппетита. Наринэ, дорогая, я пойду в центр к Вартану. Он обещал какую‑то подработку дать на сегодня. В выходной, бывает, нужны лишние сильные руки. Я постараюсь что‑то подзаработать.
— Сироб, дорогой, может быть, ты отдохнешь хотя бы сегодня? Ведь ты всю неделю и так работал с утра и до поздней ночи, — попыталась остановить его мама Наринэ. Но папа Сироб лишь покачал головой:
— Нет. Я пойду. Арманчик, погуляй с Нареком по окрестностям, попробуйте набрать щепок, веток. Короче, несите все, что можно в печке сжечь. Нам надо греться и маму нашу греть. Одевайтесь теплее. К теплу надо относиться с уважением. Оно теперь очень дорого стоит.
Папа быстро поднялся, накинул свою теплую, но короткую куртку, натянул спортивную вязаную шапочку и вышел.
Арман с Нареком закончили есть, потому что на столе совсем ничего не осталось. Они бы с удовольствием съели еще что‑нибудь и даже еще что‑нибудь и потом бы попросили добавки. Но еда просто закончилась. Так и закончился завтрак. Мама Наринэ почему‑то прятала глаза. Она отворачивала лицо и говорила как‑то «в сторону», каким‑то чуть охрипшим голосом:
— Мальчики, одевайтесь теплее, пожалуйста. Арманчик, смотри за Нареком, не отпускай его одного. И не поздно домой возвращайтесь. Сейчас темнеет очень рано. К обеду уже будут сумерки. Как увидите, что темнеет, — бегом домой. Будем обедать… ну и ужинать, наверное, сразу. — Она почему‑то совсем отвернулась и замолчала.
Хотя чувство острого голода сменилось чувством легкого голода, мальчишкам это не помешало весело выкатиться на улицу и вдохнуть полной грудью морозный ереванский воздух. Подышав, они вместе обернулись на свой подъезд, из которого только что выбежали, промчавшись по лестнице. На нем явно чего‑то недоставало. Арман нахмурил брови:
— Хм. Смотри‑ка, братишка, а ведь у нас кто‑то дверь стащил. Смотри, по бокам торчат железные штырьки, а самой двери‑то — тю‑тю. Нет…
И впрямь, пустые петли на стене красноречиво свидетельствовали, что дверь кто‑то снял и унес в неизвестном направлении. Возможно, ее унесли ремонтировать, но ремонтом их дома давным‑давно никто не занимался, и, скорее всего, ее тоже пустили на дрова. И возможно, как тот их детский шкафчик, она уже сгорела у кого‑то в печи. Греться в этот холодный декабрь хотели все.
— Ух ты! — восхищенно раскрыл рот Нарек. — Это, наверное, индейцы. Они хотят нас захватить в плен и ночью точно нападут на нас. Надо нам с тобой сделать засаду на них. Помнишь, как ты меня учил, Арман?
— Да уж, индейцы… Найти бы этих индейцев и вырвать им все перья из башки. Ворюги они, а не благородные краснокожие. Ладно, братишка, пойдем поищем что‑нибудь для топлива. Мы так, как эти жулики, поступать не будем. Без двери жить еще сложнее. Всему подъезду. Они вот себе там костер разведут в вигваме, погреются, а мы тут все будем замерзать, — горько рассуждал Арман, раздумывая над тем, кто же мог украсть дверь. Следов никаких на бетонном крыльце не было. Видимо, работали быстро и аккуратно. Скорее всего, дверь утащили не их соседи по подъезду, а какие‑нибудь «залетные» воришки.
Мальчики бродили по окрестным дворам, заходили даже на редкие помойки, на которых в эти дни практически ничего найти было невозможно, так как люди просто так ничего в такое сложное время не выбрасывали. Если что‑то в доме приходило в негодность и в ненадобность, то эти предметы несли вовсе не на помойку, а на ереванский «Вернисаж». Так назывался спонтанно образовавшийся рынок в столице, где можно было продать все что угодно и купить почти все что угодно. Они брели по проспекту Исакова вдоль Ереванского озера мимо Центрального автовокзала и почти дошли до Голубой мечети, как увидели, что тусклое декабрьское солнце уже заходит за ее изумрудный с красивыми диковинными узорами купол. К этому моменту в их багаже появился только обломок старого костыля, который кто‑то бросил на берегу озера, и пустая картонная коробка из‑под обуви, оставленная возле автовокзала. Добыча была небогатой. Но они устали, и Нарек уже давно ныл, что голоден и натер пальцы в старых башмаках, которые, как и пальто, раньше не успел доносить Арман.
Домой вернулись уже почти в темноте. На пороге их тут же подхватила и стала осматривать мама Наринэ:
— Господи, мальчики, где же вы были? Почему так долго? Я же сказала далеко не ходить. — Ее голос заметно дрожал от волнения.
— Мама, мамочка, все в порядке. Смотри, мы тут кусок костыля нашли и коробку, — так попытался успокоить маму Наринэ старший Арман, чтобы не дать младшему Нареку совсем раскваситься и устроить «вечерний концерт». Но тот уже завел свою «пластинку».
— А‑а‑а, я голодный. Ма‑а‑а‑ам, хочу есть. Па‑а‑а‑альчик болит, — заныл Нарек, за что тут же получил легкий подзатыльник от Армана.
В этот момент в дверях появился папа Сироб. Он нес под мышкой какой‑то бумажный сверток и в руках поломанный табурет, от которого остались лишь две ножки и полсиденья:
— Наринэ, любовь моя! Посмотри, что я добыл…
Он бросил останки табурета на пол, а сам на столе медленно разворачивал бумагу. Под ее тройным слоем оказались четыре луковицы, три морковки, шесть крупных картофелин и два больших красных яблока.
Наринэ вопросительно подняла глаза на мужа. Тот пояснил:
— Сегодня помогал разгружать машины на овощебазе. Вот кое‑что выпало из них. Нам разрешили собрать для себя. Мы собрали и честно поделили на четверых. Клянусь тебе, что я взял с разрешения. Никогда не воровал и не собираюсь нарушать одну из главных заповедей! Дети, сыновья мои! — Он обратился теперь к притихшему Нареку и любопытно смотревшему на овощи и яблоки Арману: — Запомните! Одна из главных заповедей, которую дал наш Бог, говорит нам, чтобы мы никогда не брали чужое. Ибо если кто не устоит перед этим соблазном и возьмет то, что ему не принадлежит, то недолгим будет его счастье. Чужое добро принесет вору только горе. И в итоге потеряешь в десять раз больше.
— Правда, пап? — тихо спросил Арман. Он сейчас думал вовсе не про плоды, принесенные отцом, а про того оловянного солдатика из набора рыцарей, что попал к нему случайно после последней игры во дворе, когда в его пакете с его же солдатиками при осмотре дома вдруг объявился этот чужой рыцарь. Он ему очень понравился, и поэтому Арман не спешил искать его хозяина.
— Правда, сынок. Истинная правда. Никогда ничего не бери чужого. Поэтому, дорогая Наринэ, не смотри на меня так сурово. Это не чужое, это — наше. Честно заработанное. Приготовь лучше нам шикарный ужин!
Мама Наринэ споро начала готовить. Она достала специи, которых в доме было даже гораздо больше, чем продуктов, и стала очень ловко резать овощи в высокую кастрюлю. Не поворачиваясь, крикнула сыну:
— Арманчик, сынок, разожги, пожалуйста, печку. Брось туда свои находки и то, что папа принес. А пока разгорается огонь, поставь сверху чайник, пусть согреется чай.
Нарек уже совсем успокоился, тем более мама Наринэ успела за то время, пока папа Сироб рассказывал о том, как добыл эти овощи и яблоки, осмотреть натертый палец мальчишки и смазать его какой‑то «особо целебной» мазью, что хранилась у нее в аптечке. Сегодня был выходной, и в этот день электричество вечером давали до 20:00. Потом уже приходилось зажигать либо старенькую керосиновую лампу, что в последний свой приезд больше года назад также привез дедушка Акоп, либо парафиновые свечки. При свечах сидеть вечером дома с родителями было просто сказочное наслаждение. Мальчики очень любили эти моменты после семейного ужина. Когда со стола было убрано и посуда перемыта, мама Наринэ садилась на диван, а Нарек сворачивался калачиком возле ее правой ноги, положив голову на ее правое бедро, Арман же ложился от нее по левую сторону и так же прикладывался щекой слева. А она правой и левой рукой гладила их мальчишеские растрепанные волосы и рассказывала какие‑нибудь удивительные истории. Например, о том, как великая гора Арарат, что видна была в солнечные ясные дни даже из их окошка, когда‑то много тысяч лет назад оказалась затоплена водами океанов, которые вышли из своих берегов из‑за того, что Бог рассердился на всех людей, которые позабыли Его, и решил их просто утопить. Спастись тогда удалось только одной дружной семье, навроде их. А еще она рассказывала про великий древний город под странным названием Вавилон, в котором люди были так богаты и образованны, что решили построить гигантскую башню до небес. Они ее почти построили, но потом снова вмешался Бог и поломал башню, видимо потому, что не захотел, чтобы люди лазали по этой башне к нему на небо. Мама рассказывала про первых людей Адама и Еву, которые появились на земле, и жили они где‑то совсем рядом с их домом. По крайней мере, они точно были уверены, что это произошло тысячи лет назад здесь, в Древней Армении. Слушая ее рассказы, они постепенно засыпали, и им снились чудесные сны про Вавилонию, Адама с Евой, большой корабль‑ковчег среди бушующего океана у вершины горы Арарат.
В воскресенье стало еще холоднее. Впервые за многие годы на окне возле горшка с геранью не только замерзла вода, но и на стекле появился настоящий лед. Он раскрасил стекло витиеватым узором, похожим на перо жар‑птицы. Последние обломки табурета, найденного папой Сиробом, давно сгорели, и печка почти остыла. Дрова кончились совсем. Спасть становилось все холоднее и холоднее. В подъезде, оставшемся без входной двери, гулял дикий ветер, и, казалось, там еще морознее, чем на улице. Ко всему прочему утром мама Наринэ не смогла встать с кровати. Она заболела, и ее трясла лихорадка. Она мерзла, и ее знобило. Нужно было срочно вскипятить чайник и дать ей попить хотя бы горячего кипятка, чтобы согреться и прогнать простуду.
Наскоро собрав на стол, папа Сироб позвал мальчиков, и они доели все, что оставалось с вечера на кухне. После еще более скудного, чем вчера, завтрака отец прикрыл дверь на кухню и посмотрел грустно и как‑то особенно ласково на мальчиков:
— Арман, Нарек. Ребята. Нам нужно с вами решить очень важный вопрос.
— Какой, пап? — дружно отозвались дети.
— Вы уже достаточно большие. Можно сказать, настоящие мужчины… — начал отец и осекся, увидев раскрытые от внимания огромные черные глаза Нарека. Ну какой он был «настоящий мужчина» в свои неполные четыре года!? Отец откашлялся, проглотив подкативший к горлу комок, продолжил:
— Я сейчас вас попрошу сходить в вашу комнату и собрать все ваши игрушки. У вас же много игрушек?! Мы с мамой много покупали вам. Дарили вам на дни рождения и праздники. Так ведь? — Он внимательно посмотрел на Армана. Тот утвердительно кивнул. Действительно, родители не жалели для сыновей ни игрушек, ни игр. Были прекрасные времена, когда в доме было и сытно, и тепло, и очень весело. К Арману приходили друзья и играли в солдатиков, настольные игры и даже в мини‑кегельбан. До сих пор в дальнем углу под кроватью стояли пять или шесть кеглей. Остальные где‑то затерялись, а шары тоже давно куда‑то укатились.
— Так вот, я попрошу вас сделать вот что. Достаньте все ваши игрушки и разделите их на две кучки, — продолжал папа Сироб.
— Это как, пап? — спросил не понимающий, куда клонит отец, Нарек.
— Вот так. Смотри. В первую кучку положите все ваши самые старые, поломанные, надоевшие, нелюбимые игрушки. Ну что вот у тебя, Арманчик, есть сломанного?
— У меня? Мммм… А, вот, вспомнил! У меня есть три или четыре кегли от того кегельбана, что ты мне о‑о‑очень давно покупал. Ни я, ни Нарек не играем в него давно.
— Ага, не получится в него играть, Арман. У тебя шариков‑то нет, чтоб их сбивать. А футбольным мячом, как ты делаешь, нечестно, — добавил Нарек, который, оказывается, тоже помнил про эту давно испорченную игру.
— Вот! Отлично! То, что надо. Несите сюда эти кегли, — почему‑то обрадовался папа Сироб.
Арман был в недоумении. Он был почти уверен, что папа собирается провести ревизию их игр и игрушек, чтобы показать, какие они с братом неаккуратные и неблагодарные, что растеряли и поломали игрушки, купленные и подаренные родителями. А тут получалось, что папа Сироб радуется этим несчастным кеглям, которые давно валяются под кроватью без дела и без остальных собратьев. Арман быстро нырнул под кровать и принес даже не три, как он предполагал, а пять потертых разноцветных деревянных кеглей.
Папа восторженно хлопнул в ладоши:
— Молодец, Арманчик. Давай посмотрим, что есть у Нарека.
Младший сын в это время открыл нижнее отделение своего шкафа и вытаскивал оттуда какие‑то сдувшиеся мячики, пластикового супермена с пробитой головой и оторванной рукой. Это случилось несколько месяцев назад, когда брат Арман показывал ему, как супермен может противостоять супергерою Тору, если тот метнет в него свой волшебный молот. Поскольку Тора не было и волшебного молота тоже, Арман запустил в пластикового Кларка Кента отцовским молотком. В результате тяжелейшая контузия и неизлечимая травма правой руки. Супермен был низвержен и отправлен в дальний ящик шкафа. Вслед за травмированным супергероем Нарек достал еще двух пластиковых кукол: облезлого крокодила и тираннозавра с отгрызенным хвостом. Тираннозавра искалечил сам Нарек, когда у него активно резались зубы и он грыз все подряд, не выбирая, кто перед ним: динозавр или деревянная дудочка типа флейты. Она, кстати, тоже появилась из шкафа, вся в отметинах от зубов Нарека, словно ее грызла свора собачек. Нарек ждал, что папа сейчас схватится за голову, как это часто бывало, и запричитает о том, что «их дети не берегут ни игрушек, ни родителей», что Нарек и Арман «относятся к игрушкам небрежно и не по‑хозяйски» и что «в их с мамой детстве у них не было столько игрушек». Однако ничего этого не случилось. Папа Сироб почему‑то не ворчал и не читал нотации, а, наоборот, вроде бы даже обрадовался, увидев столько поломанных игрушек у Нарека. Папа Сироб сгреб все выданные мальчиками игрушки и, подхватив их, вышел из комнаты. Мальчики переглянулись.
— А может, они с мамой нам хотят поменять эти старые на новые? — наивно воодушевился малыш Нарек.
— Хм. Ну, это уж вряд ли. Спасибо, что не наказал и не ругал. Тут что‑то не то… — задумался Арман. Он тихонько двинулся вслед за папой. Отец сидел в большой комнате перед печкой и раздувал огонь. Ножом он расколол одну из кеглей Армана на длинные щепки и подкладывал их в печку. «Ах вот оно что! Папа Сироб просто решил сжигать их с Нареком игрушки в печке вместо дров!» Он успокоился, но тут же другая тревожная мысль зародилась в его голове: «А если папа захочет все их игрушки сжечь??» Этого допус-тить было нельзя. Он вернулся к Нареку, рассказал об увиденном и предложил план действий.
Прошел еще один зимний морозный очень голодный и грустный день, потому что нет большей грусти в доме, чем когда болеет мама.
В понедельник Арман ушел в школу. Он ушел рано, еще затемно, без завтрака, которого и не было, так как мама все еще лежала, а папа тоже отправился еще раньше на работу. В школу Арман бежал бегом, потому что после первого урока их всех вели в школьную столовую, где давали сладкий горячий шоколадный напиток с вкусной сдобной булочкой, посыпанной сверху сахарной пудрой. Иногда кто‑то из детей не съедал булочку и отдавал Арману, тогда ему даже удавалось принести ее домой и поделиться с младшим братишкой. В садик Нарек не ходил и оставался с мамой Наринэ в ожидании возвращения старшего брата. Мама все еще болела. Мало того, к вечеру понедельника у Нарека тоже поднялась температура, и пришедший с работы папа Сироб метался по комнате от мамы Наринэ к малышу Нареку, чтобы хоть как‑то им помочь. Приехавший поздно вечером врач лишь качал головой и разводил руками:
— Это грипп. Сейчас полгорода болеет. Все лежат вповалку. Больница переполнена. Давайте побольше теплого питья. Чай, морс, компот. Все, что есть, давайте. Через неделю должен пройти. Если будет совсем плохо, то вызывайте скорую. Но мест в больнице все равно нет. Так что не уверен, что смогут ее положить в больницу. — Врач оделся и ушел, оставив после себя устойчивый резкий запах каких‑то лекарств.
Папа Сироб был в отчаянье. Он успокаивал малыша Нарека и любимую Наринэ. Он сбегал куда‑то к своим знакомым и принес несколько пакетиков заварки, маленький кулек сахара и мешочек сухофруктов. Но чтобы сварить компот или заварить чай, надо было разжечь огонь.
— Арман, сынок, скажи, у тебя есть еще игрушки, которые тебе надоели и не нужны? — Голос отца был напряжен и немного дрожал. Арман чувствовал, что папа Сироб очень волнуется за маму Наринэ.
— Па‑а‑ап! Я все отдал. У меня только солдатики и три машинки. Они металлические и точно не горят.
— А у Нарека есть еще какие‑то ненужные игрушки? Посмотри, пожалуйста, сам, а то он наконец только заснул. Вроде температура понизилась, надеюсь, болезнь отступает.
Арман тихонько прошел в комнату и через пять минут вернулся оттуда с коробкой игрушек. Папа Сироб, увидав сына с полной коробкой, обрадовался:
— Вай! Какой молодец, мальчик мой, Арманчик. Давай сюда скорее.
Однако при ближайшем рассмотрении в коробке оказались металлический волчок‑юла, две пожарные машины из дюрали, железный автомат «Огонек», заводной жестяной робот с помятым боком и дюжина оловянных солдатиков. Правда, здесь же был наполовину сдутый резиновый четырехцветный мяч и набор для песочницы: совочек, грабельки, три формочки в виде фруктов. Нарек не любил играть в песочнице. Это было занятие для девочек и совсем мелких карапузов.
Папа Сироб нахмурился. На роль топлива тянули, пожалуй, только песочные формочки и мяч. Их отец и выбрал. Молча разрезал мяч ножом на лоскуты и понес к печке. Через минуту комната наполнилась едким запахом жженого плас-тика. Печка коптила, но грелась. Папа Сироб поставил чайник и пошел в спальню к больной жене:
— Наринэ, дорогая, скажи, пожалуйста, как ты себя чувствуешь?
— Сироб, мне чуть‑чуть легче. Спасибо тебе, что заботишься обо мне и мальчиках. Я скоро поправлюсь. Обещаю, дорогой, завтра уже встану, — еле слышно слабым голосом отвечала мама Наринэ.
— Нет‑нет, не спеши, дорогая. Лежи, отдыхай. У меня есть вопрос к тебе… — Папа Сироб пытался подобрать правильные слова, чтобы не расстроить и так хворую жену.
— О чем ты? — насторожилась все же мама Наринэ.
— Ты много лет собирала нашу прекрасную библиотеку… Я никогда не отказывал тебе… Книги — это очень хорошо. Это прекрасно. Ты много читаешь, дорогая, нам всегда интересно все, что ты потом рассказываешь о том, что прочитала… — Он объяснял как мог, и это получалось не очень ловко.
— Ты к чему это, дорогой? — Наринэ напряглась еще сильнее.
— Понимаешь… Подумай и скажи мне: нет ли среди этих книг тех, что уже неинтересны? Или, может быть, ты уже настолько хорошо их знаешь, что могла бы, например… отдать соседям или вообще посторонним людям? А может быть, есть те, что уже можно и вообще выбросить или сдать в макулатуру? А? — Папе Сиробу было очень тяжело задавать такой вопрос. Потому что мама Наринэ еще в своей юности начала собирать то, что любила больше всего на свете, — книги. Именно книги она считала лучшими друзьями, попутчиками, помощниками и даже защитниками. Юная Наринэ мечтала много путешествовать, но у нее не было ни средств, ни возможностей. А ее лучшие друзья — книги — давали ей безграничные возможности. На крыльях‑страницах этих книг Наринэ улетала на самые далекие острова, поднималась в высочайшие горы, погружалась в самые глубокие океанские бездны и путешествовала в дальние галактики и звездные системы. Сейчас папа Сироб хотел отобрать у нее практически частицу ее самой.
Наринэ вдруг поняла, что именно собрался сделать Сироб, и она закрыла глаза руками. Плечи ее задрожали. Папа Сироб встал на колени возле ее кровати и обнял ее ноги под тремя ватными одеялами:
— Прости, прости, моя любимая. Прости меня…
— Нет, не могу. Ты меня прости. Я понимаю… Печь не горит, дом остывает, мороз не спадает. Я понимаю… — Мама Наринэ говорила сквозь ладони и слезы. — Я же молилась и молюсь… Никто не может нам помочь… Я очень сильно молюсь и прошу Святителя Николая помочь нам. Помочь хотя бы нашим мальчикам. Он же очень добрый, он спасал людей при жизни. Он сотни лет помогает всем, кто к нему обращается. Нам же нужно всего немного для счастья. Чуточку дров, чуточку тепла… — Она продолжала быстро‑быстро говорить через свои ладони.
Папа Сироб молча продолжал обнимать ее ноги и лицом уткнулся в покрывавшее их одеяло. Возможно, он тоже плакал. Арман этого не видел. Ему стало стыдно, что он специально выбрал самые огнестойкие игрушки и малодушно спрятал от отца набор шахмат в прекрасной коробке, которая, раскрываясь, становилась игровой доской. А еще запрятал в дальний угол деревянную семицветную пирамидку Нарека. Арман быстро метнулся в комнату и через мгновенье стоял возле маминой кровати со «спасенными» игрушками:
— Мама, папа, я тут забыл совсем. Вот, еще нашел. Это может гореть!
Отец поднял голову. Его лицо было красное и какое‑то очень сморщенное. Глаза блестели от слез. Таким Арман папу Сироба никогда не видел. Неужели его могучий, сильный и никогда не унывающий папа Сироб тоже может плакать, ну совсем как малыш Нарек? Нет! Ему, наверное, показалось. Папа Сироб просто очень устал.
Папа Сироб медленно поднялся с колен и, забрав принесенные, но, видимо, так и не спасенные деревянные игрушки, прошел к печке. Проглотив игрушки Нарека и Армана, печка заворчала, словно ненасытное железное чудовище, и завыла:
— Урррр! У‑у‑у‑ы‑ы‑ы‑у‑у‑у!
Видимо, детские игрушки этой прожорливой чугунной твари нравились больше, чем дрова и обломки мебели.
Сегодня вечером удалось спасти мамину библиотеку и даже сварить компот и заварить чай. Им с малышом Нареком досталось не только по кружке компота, но и разварившиеся сладкие сухофрукты: курага, чернослив, груша и кизил. Этот компотный жмых был повкуснее постной пшенной каши и даже лепешки‑лаваша. Спать легли сытыми и довольными. Немного сожалея о спаленных в печке игрушках, Арман вдруг подумал о завтрашнем дне, в котором уже не будет ни деревянной пирамидки, ни шахматной доски, ни куска табуретки, чтобы снова растопить печь, согреться и сварить чай. Неужели завтра придется сжигать книги?! Эта мысль полоснула по его детскому сознанию так сильно, что слезы сами брызнули из глаз. Он не любил плакать и старался всегда терпеть до последнего. Он терпел, когда папа задавал ему трепку и, бывало, довольно сильно шлепал или отпускал подзатыльник, он терпел, когда дрался с мальчиком из старшего класса выше его на голову и сильнее. Он терпел, даже когда ему лечили зубы. Он не плакал. Сейчас слезы потекли только от мысли, что у его больной мамочки Наринэ папа заберет ее любимые книги и бросит их в пасть этой ржавой и неуклюжей печки, ставшей главным разорителем их и так бедной семьи. Арман вылез из‑под одеяла, несмотря на холод, поежился и пробрался в гостиную. Подошел к иконам, которые в темноте были совсем не видны, хотя их очертания угадывались в отблесках света уличных фонарей, изредка проникавших с улицы в их мрачную темную квартиру. Арман перекрестился. Он знал, как это делается, потому что этому его научили мама и дед Акоп. Хотя они очень редко ходили в церковь, а он знал только начало молитвы «Отче наш…», мальчик понимал, что сейчас можно рассчитывать только на чудо. А как утверждала мама, именно этот грустный и красивый дедушка на иконе и был тем самым «творителем чуда». Арман опус-тился на колени точно так, как это часто делала мама Наринэ, молясь перед иконами.
— Дедушка Николай, ты же можешь творить чудеса. Прошу тебя, сотвори нам чудо. Пусть станет скорее тепло… Нет, пусть мама Наринэ скорее поправится. Это главное. А еще… еще прошу тебя, сделай тепло… Но как ты можешь сделать тепло? Ведь сейчас зима. Ну да, ты же «творитель чуда», как говорит мама Наринэ. Тогда, пожалуйста, сотвори чудо. — Арман замолчал. У него кончились слова и аргументы. Он просто еще немного посидел перед иконами, пока окончательно не продрог, и побежал обратно в кровать.
Утром его разбудила мама Наринэ, которая стояла над ним возле кровати и нежно целовала в ухо.
— Ой, мама! Ты поправилась? Тебе лучше? — Арман моментально проснулся и схватил маму за руку. Видимо, ночью этот дедушка с иконы действительно сотворил чудо. Однако он тут же почувствовал просто космический холод в комнате. Казалось, они были не в доме, а где‑то в горах, открытых ветрам и морозам. Видимо, дедушка с иконы не смог сотворить сразу два чуда и пока теплее не сделал. Арман вздохнул, но тут же забыл о холоде, так как был очень рад видеть маму Наринэ здоровой. Ей действительно стало легче. Температура с утра была нормальной, и она уже хлопотала по хозяйству, совершенно не догадываясь, что благодарить за свое выздоровление должна своего верного сына Армана. Ну и, конечно, «творителя чуда» Святого Николая с иконы в углу комнаты.
День в школе пролетел быстро, потому что Арман не слушал и не слышал о том, что говорили его одноклассники и учителя во время уроков. Он сидел очень тихо, что, безусловно, нравилось учителям, которые привыкли к его шумному поведению и постоянным проказам. Арман думал весь день о том, как же удалось этому приятному и, видимо, очень доброму, но грустному старичку с седой бородой и волосами сотворить чудо и помочь его маме Наринэ. Теперь надо было скорее вернуться домой и во что бы то ни стало выпросить у него помощи в получении дров и потеплении. Ведь если этот дедушка — главный по творению чудес, то он вполне может помочь и в этих не самых экзотических просьбах. Тем более речь шла о спасении не только их семьи, но и книг из библиотеки мамы Наринэ.
После обеда он был уже дома и узнал, что хотя мама выздоровела окончательно, но сильнее захворал братишка Нарек. И сейчас надо было выхаживать малыша. Мама снова была печальной, так как не могла растопить печку. Ведь игрушки, которые принес Арман, были последними, и они были сожжены еще вечером. А для Нарека требовалось теплое питье и хотя бы какой‑то супчик. Арман увидел, что возле кастрюльки, наполненной водой, лежит упаковка «куриных кубиков» популярной в то время испанской компании, чья реклама назойливо кричала из всех телевизоров и радиоприемников.
— Откуда это, мама?
— А? Ты про что? А, про кубики? Это забегала тетя Марго и поделилась со мной, узнав, что Нарек заболел. Она еще сказала, зайдет попозже и что‑нибудь нам принесет. Только вот сварить я никак не могу этот бульон… Ну что ж… — Она задумалась. Подошла к книжному шкафу, за стеклом которого располагалась целая сокровищница ее библиотеки. Она медленно отрыла дверцу и вытянула большую и очень толстую книгу. Арман забеспокоился:
— Мама, мама, не надо! Давай я еще попробую поискать игрушки. Или сбегаю на улицу, может быть, найду какие‑нибудь ветки.
— Не волнуйся так, мальчик! Посмотри. Прочитай. — Мама Наринэ протянула толстую книгу сыну Арману.
— Мама, это же книга! Твоя книга. Не надо ее жечь, — взмолился Арман. Он все же взял ее и прочитал вслух: — Ка‑пи‑тал. Карл Маркс. Критика политической экономии. Что это, мама?
— Сынок, это книга, которая… как тебе сказать, не совсем правильно учит людей. Посмотри, их целых три! Эта книга называется «Капитал», и она сейчас наш энергетический капитал. Она поможет нам согреть воду для Нарека и сварить супчик. И это самая большая польза сейчас от этих книг. И от их автора Карла Маркса. Давай, помоги мне разобрать их на части, а то они будут только дымить, а не греть. По две странички вырывай и скатывай в трубочки. Вот так. Словно мы с тобой из бумаги делаем такие дровишки. Правильно! Молодец.
Из почти тысячи страниц одного тома Карла Маркса получилась целая гора «бумажных дровишек», которые мама стала подбрасывать в голодную пасть чугунной печки‑монстра. Вода быстро закипела, и кубики, растворившись в кипятке, заполнили ароматом пряностей, поджаренной курочки и каких‑то приятных мотивов весь дом. Суп был готов. Нарек съел две тарелки и даже улыбнулся. Но тут же вновь повернулся на бок и моментально уснул. Он был еще очень слаб, а в комнате было по‑прежнему очень холодно. Арману досталась тоже целая тарелка супа из кубиков. Даже папе Сиробу оставили немного в кастрюльке. Он появился уже затемно и был грустен. Глаза его ввалились, и небритые щетинистые щеки обтянули упрямые скулы. Увидев теплую печку, стоящую посреди комнаты жену Наринэ, он обрадовался. Но тут взгляд его упал на разодранный второй том «Капитала»:
— Ох! Ты все же решилась, моя дорогая Наринэ?
— Да. Но только на «Капитал». Это, наверное, единственное, что мне не жалко. Карл Маркс не помог мне в жизни так, как, например, Жюль Верн или Клайв Льюис. Они мне рассказали о красотах мира и жизни человека. А Маркс только обещал светлое будущее и коммунизм, который, похоже, так никогда и не наступит. Тут Александр Беляев и Герберт Уэллс гораздо меньшие фантасты, чем этот лохматый немецкий фантазер, который и свою семью прокормить не мог. Я читала его биографию, — объяснила свой поступок мама Наринэ.
— А что же завтра? — грустно спросил папа Сироб, проглотив остатки супчика.
— Завтра, дорогой мой Сироб, будет завтра. Как сказано в Священном Писании: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы». Поживем — увидим.
— Дорогая, а что бы ты хотела сейчас больше всего на свете? — вдруг спросил папа Сироб.
— Больше всего? Конечно, чтобы поправился малыш Нарек. Это главное, о чем думает любая мать, — грустно вздохнула мама Наринэ. Арман понял, что теперь придется помолиться о выздоровлении младшего брата. Ведь этот Николай — творец чудес выполнял всего одну просьбу. И теперь выбора не было. Младший брат был важнее дров и тепла на улице.
— Понятно, дорогая. Но все же, что еще ты хотела бы? — настаивал папа Сироб.
— Знаешь, дорогой, я бы больше всего, если не считать здоровья малыша Нарека и вас, моих любимых, хотела… помыть свои волосы.
У мамы Наринэ были необыкновенные волосы. Густые и пышные, кудрявые и очень длинные. Она закручивала их на голове и покрывала специальным большим платком. Сейчас же из‑за холодов и отсутствия дров она не могла согреть воды, чтобы толком их помыть. А такие роскошные волосы требовали ухода. Сказав это, она тяжело вздохнула и понесла пустую кастрюльку в раковину мыть под ледяной водой. Водопровод в доме еще работал, но горячей воды в нем не было и в лучшие времена.
И тут папа Сироб подмигнул Арману:
— Сынок, пойдем, поможешь мне.
Вслед за папой Арман прошел в их с мамой Наринэ спальню. Папа наклонился и заглянул под кровать, оттуда позвал сына:
— Сынок, иди сюда. Смотри! Видишь, в углу отскочила дощечка паркета? Залезай туда и попробуй следующую рядом с ней тоже оторвать. Они должны сейчас легко отскакивать. Ну, давай же!
Арман нырнул под кровать и действительно увидал дощечку размером со школьный пенал. Возле нее лежал еще ряд таких же. Он легко поддел их снизу с помощью первой оторванной доски. Всего удалось вырвать восемь дощечек. Он вытолкнул их папе Сиробу из‑под кровати:
— Держи, папа!
— Молодец! Понимаешь, там, под кроватью, все равно не видно. А потом, когда все наладится, заживем получше и ремонт сделаем. Согласен?
— Согласен! А эти куда денем? — поинтересовался Арман.
Папа усмехнулся:
— А как ты думаешь, сын? Куда сейчас мы должны деть целую связку дров?
— Мама Наринэ хотела помыть свои волосы… — неуверенно начал Арман.
— Молодец! Вот мы маме Наринэ и сделаем подарок и сюрприз. Пошли печь топить, пока не погасла, и воду греть. Неси большую кастрюлю, — подхватил папа Сироб дощечки‑паркетины.
Сюрприз удался. Мама Наринэ не верила, что перед ней стоит целая кастрюля горячей воды. Не теряя ни мгновенья, она закрылась в ванной и почти полчаса плескалась там, наслаждаясь и радуясь. Это было понятно еще и потому, что она пела. А мама Наринэ пела красиво и очень нежно. Она пела только тогда, когда была счастлива. Видимо, этот неожиданный, но долгожданный подарок сделал ее счастливой. Закончив мытье волос, она вышла из ванной сияющей и радостной. Подошла к Арману и папе Сиробу и по очереди звонко поцеловала. От нее исходил тонкий и очень легкий приятный запах. Такой, как бывает летом на цветущих лугах в горах родной Армении. Потом мама Наринэ тихонько зашла в комнату к малышу Нареку и села на край кровати. Малыш Нарек проснулся и втянул воздух ноздрями. Пахло свежестью и какими‑то луговыми ароматами цветов и трав.
— Мамочка, это ты?
— Конечно, я, сыночек. — Она наклонилась и поцеловала малыша Нарека. Он обхватил ее голову руками и притянул к себе поближе. Уткнулся в пышные мягкие локоны и засмеялся:
— Вкусно и щекотно.
Она не шевелилась. Ей казалось, что так можно сидеть вечно, потому что такой счастливый миг хотелось поймать и не выпускать никогда. Малыш Нарек чихнул и спросил неожиданно:
— Мамочка, а Дед Мороз и Санта‑Клаус — это одно и то же?
— Малыш, не «одно и то же», а правильно говорить «один и тот же». Ты знаешь, сынок, некоторые так считают. Но мы все же знаем, что Санта‑Клаус — так зовут в некоторых странах Святого Николая. А Святой Николай — это наш заступник, мы ему молимся. А Деду Морозу не молятся. Ему просто записки пишут.
— Мамочка, скажи, а что лучше: записку написать Деду Морозу или помолиться этому Николаю?
— Какой же ты смешной, Нарек. Во‑первых, ты и писать не умеешь еще. Поэтому лучше просто помолись Святому Николаю. Своими словами попроси о чем хочешь.
— А он точно поможет? — недоверчиво спросил малыш Нарек.
— Конечно. Все святые нас слышат и помогают. Святой Николай — наш небесный молитвенник, заступник и помощник, — уверенно сказала мама Наринэ.
— А почему же он нам еще не помог? Почему он нас не слышит? У нас вот холодно. Еды мало, — обиженно выдал Нарек.
— Ох, сыночек, много просьб, очень много. Даже Святой Николай не успевает всем помочь. А что ты хочешь попросить? — вдруг насторожилась мама Наринэ. Она думала, о чем же может попросить ребенок в четыре неполных годика, когда еще ни писать, ни читать не умеет. Наверное, вернуть сожженные игрушки.
— Я хочу попросить, чтобы у нас были дрова и не надо было жечь книги и… наши игрушки, — неожиданно серьезно заявил сын Нарек.
Мама Наринэ крепко обняла малыша Нарека и расцеловала. Ее глаза почему‑то были мокрые. «Наверное, от ванны, когда она мыла голову и их намочила» — так подумал малыш Нарек и отпустил маму Наринэ. Она встала, перекрестила своего младшего сыночка и вышла, сказав:
— Спокойной ночи! Выздоравливай скорее, и пусть тебе приснится красивая добрая сказка.
— Спокойной ночи, мама, — отозвался малыш из‑под одеяла, куда юркнул, пытаясь сохранить тепло и уют своей маленькой кроватки. Когда мама Наринэ закрыла дверь, малыш Нарек произнес тихонько‑тихонько, пытаясь представить того самого дедушку Святого Николая, чья икона висела в гостиной:
— Ну помоги же нам, добрый дедушка Николай! Я не хочу больше отдавать свои игрушки. Мне не нужно новых, но, пожалуйста, сделай так, чтобы стало теплее. Пусть у нас появятся дрова. Тогда не нужно будет сжигать мамины книжки.
Всю ночь завывал страшный северный ветер. Возможно, он был вовсе не северный, но выл, ухал и скулил он так страшно и жутко, что мальчики просыпались и дрожали в своих холодных кроватках. Им казалось, что это вовсе не ветер, а стая жутких голодных и злых волков, которая забежала в подъезд их дома, оставшегося без дверей, и теперь пытается прорваться в их квартиру, чтобы съесть их вместе с мамой Наринэ и папой Сиробом.
Под утро ветер словно исчез. Все затихло, и дети уснули. В это время в Ереване пошел снег. Начинался праздник католического Рождества, который справляли в Армянской апостольской церкви. Этот день был выходным и праздничным. В школу идти было не нужно, и Арман спал до тех пор, пока за окном не стало совсем светло.
Мальчики уже почти проснулись, но все еще лежали с закрытыми глазами, греясь под стопками одеял и теплых вещей, снесенных мамой Наринэ со всей квартиры, чтобы утеплить их кровати, как вдруг под окнами загудел автомобиль и дважды просигналил. В эти дни мало машин ездило по Еревану, потому что не было бензина и тем более ночью выпал снег. Арман, несмотря на холод, вынырнул из своего теплого укрытия и подбежал к окну. Прижался к мутному стеклу и посмотрел вниз. У подъезда стояла машина, и возле нее стоял и смотрел на их окна какой‑то седой бородатый человек.
— Деда Акоп! — вскричал Арман, узнав своего дедушку. Он выбежал из комнаты и натолкнулся на маму, которая уже хлопотала на кухне. Ведь был праздничный день и нужно было хоть как‑то отметить его. Мама Наринэ и папа Сироб считали себя православными и отмечали Рождество на тринадцать дней позже, седьмого января. Именно в эти дни мама обязательно ходила в православный храм и пекла пирог. Но и сегодня, двадцать пятого декабря, в день, когда многие верующие армяне отмечали католическое Рождество, она хотела порадовать малышей и замесила остатки муки, чтобы испечь хоть небольшой пирожок. Арман ворвался как ураган и закружился по комнате:
— Мама! Мама! Папа! Папа! Там дедушка Акоп внизу приехал. Он на машине. Пойдем! Он ждет нас внизу.
— Что ты!? Остановись, Арман! Ты спятил, наверное, сынок. Ты ошибся! Дедушка Акоп уже много лет не ездит на машине. Она старая, как он сам, и не на ходу. И вообще, подумай, зачем он к нам сейчас приедет? — Папа вышел из ванной и, вытираясь полотенцем, сердито ворчал на Армана.
— Правда, сынок, тебе, наверное, приснилось что‑то такое. Дедушка Акоп совсем старый и не выбирается в город. Он вряд ли приедет в такую погоду. На дворе вон снег выпал, — грустно покачала головой мама Наринэ.
Но Арман не останавливался. Он схватил маму и папу, сразу обоих, за руки и потащил к окну:
— Посмотрите сами! Вон он, внизу. Ну же!
Родители прижались лбами к стеклу и минуту пытались разглядеть сквозь замерзшее окно, кто же там возится внизу возле какого‑то сильно нагруженного вещами автомобиля. Папа оторвался от окна и сказал:
— Не пойму отсюда. Давай‑ка я оденусь и выйду. Посмотрю, кого там принесло.
— Пап, я с тобой, можно? — попросился Арман. Отец молча кивнул, натягивая куртку и сапоги.
— Только теплее одевайся. Там снег лежит. Настоящее Рождество, — добавила мама Наринэ. Она не могла поверить в то, что ее отец Акоп мог в этот день доехать сотню с лишним километров до них.
Они вышли из подъезда, так и стоявшего раскрытым, без дверей. Навстречу им шагнул могучий красивый старик в овечьем коротком полушубке без шапки, которую ему заменяла пышная седая шевелюра. Лицо утопало в широкой окладистой бороде цвета только что выпавшего рождественского снега. Это был дедушка Акоп.
— Ну, здравствуйте, мои дорогие! Что ж так долго спите? Ха‑ха. — Дед улыбнулся.
— Акоп‑джан, здравствуйте. Что же вы не позвонили? Не предупредили… Как же это? — Папа выглядел обрадованным и озадаченным одновременно. Оказалось, что сын Арман был прав: сам дедушка Акоп нежданно‑негаданно пожаловал к ним в гости в день Рождества.
Но еще больше и Арман, и папа удивились, увидев машину, на которой приехал дедушка Акоп. За дедушкиной спиной стояла первая модель «Жигулей» — «копейка». Она была доверху набита дровами. На крыше машины тоже лежали дрова. И в багажнике лежали дрова, которые, не поместившись внутри, торчали наружу, словно пытались сбежать. Дед открыл переднюю пассажирскую дверь и достал из машины большую корзину. Протянул своему зятю Сиробу:
— Держи, сынок. Это праздничная индейка, две курицы, домашняя колбаса, тушенка и кое‑какие овощи к столу. Все же праздник сегодня.
Папа молча подхватил тяжелую корзину:
— Ого! Акоп‑джан, вы зачем столько нагрузили туда продуктов? Спасибо, конечно, большое… Но почему вы решили приехать? Вы же не были у нас больше года. И машина была все время не на ходу. И бензина сейчас не найдешь.
— Дорогой сынок, Сироб‑джан, я совсем не собирался к вам, это правда. Приехал, можно сказать, совершенно случайно. И машина моя не на бензине, а на газе. Ты просто забыл. А баллоны с газом у нас еще не перевелись. Есть запас. Машина получила профилактику и послужит еще Арманчику и Нареку. В наше время умели делать автомобили. Но главное не это. Приехал случайно, но не случайно, — загадочно ответил дедушка Акоп и замолчал. Он разгладил двумя руками пышные седые усы и показал ладонями наверх, словно кто‑то что‑то должен был бросить ему в руки:
— Я приехал, потому что Святой Николай Чудотворец приснился мне и сказал, что вам очень нужны дрова…
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №130. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".