Лето того года, как завравшийся продавец на рынке, торопилось сбагрить последний свой товар – душные, вязкие дни, отдающие пылью и прелым листом. А мы, трое неприкаянных душ, бродили меж многоэтажек, будто тени, коим не нашлось места ни в отшумевшей детской поре, ни в грядущей, чужой и скучной, взрослой жизни. Звали нас так: Михаил, но все звали Михалыч – парень широкий в кости, с голосом, что пробивался сквозь любую тишину, Алёна, девица с острым языком и тайным страхом перед отцом и Чулпан, которую за вечные жалобы и трепетный нрав прозвали Чучкой.
– Боже, Михалыч, да заткнись ты наконец! – вскрикнула Алёна, когда тот в очередной раз принялся разглагольствовать о бессмысленности всего сущего. – Горланишь, как торговка с базара!
– А ты, Алёнка, сама не молчи, будто рыба! – огрызнулся Михалыч. – Лето кончается! Чё сидим?
– Может, в ТЦ? – робко предложила Чучка.
– Скучища смертная, – отрезал Михалыч. И тут взгляд его упал на знакомую, чуть облупившуюся вывеску в конце улицы, изображавшую радостного, румяного Колобка. «Пионерия», заброшка. Кафе-аттракцион, островок нашего шестилетнего бытия, где пахло жареной картошкой и дешёвым плюшем, где из динамиков неслась вечная песенка Бурёнки, а в лабиринте можно было запросто потерять носок.
Наступила та самая тишина, что гуще любых слов. Мы были уже «крутыми» тринадцатилетками, презиравшими детские забавы. Но в ту секунду каждый из нас ощутил в груди тот самый детский, сладкий и щемящий укол ностальгии.
– А давайте... в «Пионерию»? – выдавила наконец Алёна.
– Там же... – прошептала Чучка, побледнев. – Говорят, ночью там нехорошо. Ходят. Помнишь, охранник тот пропал? А та девочка из восьмого «Б»... её потом нашли... не всю.
– Да вы чего, бабамняки! – фыркнул Михалыч, но в глазах его вспыхнул азарт, тот самый, что толкает подростков на самые безрассудные поступки. – Это ж легенды! Давайте проверим. Ночью. Проберёмся.
– Ты спятил! – завопила Алёна.
– А если не пойдёшь, – спокойно, с подленькой усмешкой сказал Михалыч, – я как бы случайно расскажу твоему бате, что ты не про «котиков» на том сайте смотрела...
Алёна замолкла, уставившись на него с таким ужасом и ненавистью, что даже Чучка всхлипнула.
– Договорились? – довольный собой, протянул Михалыч. – Встречаемся у чёрного хода в одиннадцать. Детство, говорите, кончилось? Вот мы его и воскресим, напоследок.
И мы, словно заворожённые этой дикой идеей, кивнули. Глупо? Безрассудно? Да. Но кто из нас в тринадцать лет верил в настоящую, взрослую смерть, что может притаиться не в бою или болезни, а в сладкой пасти румяного Колобка из собственного прошлого? Мы этого ещё не знали.
Ночь выдалась тёплой, но неласковой. Фонари отбрасывали на асфальт наши длинные, дрожащие тени, будто мы были уже не трое, а шестеро. Само здание «Пионерии» в темноте походило на спящее чудовище: слепые окна-глаза, раскрытый пастью вход, затянутый *роллетой, и та самая вывеска, где краски Колобка выцвели до бледно-оранжевых пятен.
– Не заброшка, – шёпотом, словно боясь разбудить здание, произнёс Михалыч. – Оно спит. Без детей, без света… без души.
Чёрный ход, о котором он толковал, оказался обычной дверью для подвоза товаров, притулившейся в глубокой нише. Замок на ней висел старый, и Михалыч, достав из кармана отвёртку (как выяснилось, «папину, на всякий случай»), с ловкостью, достойной героя дешёвого боевика, справился с ним. Дверь скрипнула, выпустив на нас волну затхлого, сладковато-гнилостного воздуха. Запах был сложный: нота старого машинного масла, пыли, застоявшегося сиропа для поп-корна и чего-то ещё, едва уловимого – холодного и химического, как в морге.
Мы включили фонарики на телефонах. Лучи выхватывали из мрака знакомые очертания: столики, застрявшие на вечной детской вечеринке, разукрашенную сцену, где некогда плясал Барсучок, и вереницу молчаливых, застывших в неестественных позах фигур – аниматроников, накрытых чехлами. Они походили на странные, пузатые надгробия.
– Ну что, – фальшиво-бодро сказал Михалыч, – принимаем гостей! Холод-7 ещё работает!
Он имел в виду огромный холодильник-витрину, на котором до сих пор висела пожелтевшая записка «НЕ ТРОГАТЬ! ДЛЯ ДИРЕКЦИИ!». Внутри, как драгоценность в гробу, лежала одинокая замороженная пицца. Пока Михалыч возился с каким-то раздолбаным игровым автоматом, Алёна тоже подошла к игровой зоне.
– Ого, «Пакман», – сказала она, проводя пальцем по запылённому экрану аркадного автомата.
– Не трогай! – взвизгнула Чучка, вцепившись ей в рукав. – Говорят, он… заражён. Вирусом каким-то.
– Бред сивой кобылы, – отмахнулся Михалыч. – Это ж легенда городская. Как и то, что…
Он не договорил. Потому что в этот момент из колонок над сценой, с противным хрипящим треском, полилась не детская песенка, а что-то искажённое, замедленное. И тут же, из-за угла основного коридора, в луче фонарика Алёны, показалась фигура.
Это был Колобок. Тот самый, румяный и улыбчивый. Но улыбка его была треснувшей по шву, один стеклянный глаз неподвижно закатился под пластиковую бровь, а на набивном животе, там, где был яркий фартук, расплылось большое, тёмное, маслянистое пятно. Он стоял, слегка покачиваясь, и его внутренности тихо жужжали.
– Привеееет, дружииище… – проскрипел он голосом, в котором смешалось электронное шипение и что-то влажное, булькающее. – Всегда весееело в Пи-пи-пионерии…
Мы замерли, превратившись в соляные столбы. Первым пришёл в себя Михалыч.
– Ты… – выдавил он, – ты воняешь, как помойка за «Пятёрочкой».
Колобок не ответил. Его голова дёрнулась, повернулась на негнущейся шее. Внутри что-то щёлкнуло.
– Пооора пробооовать… вкуснооой… вкуснооой… пиииццы…
На мгновение воцарилась тишина, абсолютная. Потом её разорвал тихий, прерывистый гул – жужжание спящих систем и где-то вдали, за стеной, мерный стук, похожий на чей-то неуклюжий шаг.
– Бат… батарейка, – прошипела Чучка, и её голос сорвался на визг. – У меня… фонарик…
Смартфон в её руке мигнул и погас. Потом потух луч Алёны. Только экран Михалыча, зажатый в потной ладони, бросал на его перекошенное лицо сизое, призрачное сияние.
– Надо к выходу, – хрипло проговорил он, но ноги его не слушались.
– Он там… – шёпотом сказала Алёна, уставившись в темноту коридора, где только что стоял Колобок. – Я слышу… шипение.
И правда, из черноты доносилось ровное, похожее на утечку газа, шипение. И ещё – лёгкий, пластиковый скрежет, будто что-то неуклюжее и тяжёлое волочилось по линолеуму.
Внезапно в другом конце зала, там, где была сцена, вспыхнул один-единственный прожектор. Его узкий, пыльный луч, точно палец, ткнул в центр помоста. И в этом луче стояли они.
Колобок, с его треснувшей улыбкой и тёмным пятном на брюхе. Рядом – знакомая всем Бурёнка, но её добрые стеклянные глаза были теперь покрыты мутной плёнкой, а из приоткрытой пасти свешивался какой-то тёмный, влажный лоскут материала. И между ними – Капитан Барсучок, его некогда весёлая морда застыла в гримасе, один глаз неестественно моргал короткими, красными вспышками, словно внутри замыкало проводку.
Они не двигались. Просто стояли, обращённые в нашу сторону. Из динамиков, с шипением и хрипом, поплыла та же искажённая мелодия, но теперь к ней добавились голоса. Вернее, их жалкая пародия.
– Всё мо-о-ожно в нашей «Пи-и-ионерии», – проскрипел Колобок, и его голос оборвался на высоком писке.
– По-о-ойте вместе с на-а-ами! – заблеяла Бурёнка, и её механическая челюсть дёрнулась, издав сухой щелчок.
Барсучок молчал, только его красный глаз мигал всё быстрее.
– Это не аттракцион… – прошептал Михалыч, отступая. – Это… сбои. Глюки.
Но тут Барсучок резко дёрнул головой. Его пасть открылась, и оттуда вырвался не звук, а сдавленный, сиплый рёв, в котором угадывались слова:
– ВЕСЕЛО БЫЛО… С ДЕТЬМИ… ТАК ВЕСЕЛО…
И в тот же миг свет прожектора погас. Но красная точка глаза Барсучка ещё секунду висела в темноте, как капля свежей крови, прежде чем раствориться.
Нас охватила паника. Мы бросились не к чёрному ходу, а вглубь зала, подальше от сцены, натыкаясь на стулья и столы, сбивая друг друга с ног. Сзади, в темноте, послышалось тяжёлое, синхронное шарканье. Они сошли со сцены. Они шли за нами.
– Электрощиток! – крикнула Алёна, цепляясь за мысль, как за спасительную соломинку. – Надо свет включить! Там, в служебных!
Мы рванули в сторону, где когда-то был вход в «Пиратскую Бухту» – следующий зал аттракционов. Дверь в него, расписанная весёлыми якорями, была приоткрыта. На ней висела табличка: «ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ».
Не думая, Михалыч влетел в неё плечом, и мы ввалились внутрь. Запах, ударивший в нос, заставил нас замереть. Это была не просто пыль. Это был тяжёлый, сладковато-трупный дух, который не выветривается годами. Запах того, что осталось закрытым в тёмном, душном помещении слишком надолго.
«Пиратская Бухта» была царством мёртвой тематики. Фонари в виде пушечных ядер не горели, корабль-качалка застыл с прорванным брезентовым бортом, а со стен смотрели потускневшие рисунки весёлых пиратов, чьи улыбки в косом свете наших фонариков казались теперь оскалами. Но главное – воздух. Он был густым, вязким и пропитанным тем самым запахом, который мозг отказывался распознавать сразу, но тело реагировало спазмом в желудке.
– Что… что здесь гниёт? – выдавила Чучка, прижимая ладонь ко рту и носу.
– Не гниёт, – глухо, с каким-то неестественным спокойствием ответила Алёна. Она водила лучом по углам. – Здесь что-то… стояло. Долго.
Луч выхватил из темноты фигуру. Он сидел на развалившемся сундуке с сокровищами, свесив мохнатые лапы. Капитан Барсучок. Его яркая пиратская куртка выцвела до грязно-бурого, один глаз, как и у Колобка, был тёмной впадиной, а из другого, правого, бился короткий, неровный импульс алого света. Не светодиодной лампочки, а как будто раскалённой докрасна нити, которая вот-вот лопнет.
– Ма-а-атросы… – прохрипел внезапно механизм. Голос был не мелодичным баритоном из детства, а скрежещущим, рваным, словно шестерни перемалывали гальку. – Добро… пожаловать… в ко-о-оманду…
Он медленно повернул голову. Скрип был таким громким, что мы все вздрогнули. Красный глаз замер, уставившись прямо на Михалыча.
– Всегда… весёлые… якоря… – продолжал Барсучок, и его пасть, обшитая потёртым плюшем, разошлась в неестественно широкой улыбке. Внутри что-то блеснуло – не пластиковый язычок, а что-то металлическое, острое. – Особенно… с молодыми… ка-а-атиками…
Последнее слово он произнёс с каким-то мерзким, хриплым придыханием.
Михалыч, обычно первый на грубость и браваду, отступил на шаг. Лицо его посерело.
– Я… я его всегда боялся, – прошептал он, и в голосе его не было ничего, кроме детского, чистого ужаса. – Больше всех. Больше Колобка. Он в кошмарах… так смотрел.
– Смотрел? – переспросила Алёна, не отрывая взгляда от пульсирующего красного глаза.
– В кошмарах! Да! – почти закричал Михалыч. – А теперь он здесь!
Барсучок, будто услышав, поднялся. Его движение было не плавным, как у исправного аниматроника, а резким, судорожным, с рывками в суставах. Он шагнул вперёд, тяжело шлёпая огромными лапами-башмаками по полу.
– Пора… на палубу… – проревел он, и красный глаз вспыхнул яростнее. – ИГРАТЬ!
Это было последней каплей. Мы бросились врассыпную. Чучка с визгом метнулась к той двери, через которую вошли, но Михалыч схватил её за капюшон.
– Туда нельзя! Там они! – он потянул нас вглубь зала, к другой, неприметной двери с табличкой «СЛУЖЕБНОЕ. МАСТЕРСКАЯ».
Дверь, к нашему неописуемому облегчению, поддалась. Мы ворвались внутрь и, обернувшись, увидели в проёме пиратского зала высокую, мохнатую тень с одиноким горящим красным угольком вместо глаза. Затем дверь захлопнулась сама собой, с тихим, но финальным щелчком. Мы заперлись. Или нас заперли.
Мастерская была длинной, узкой комнатой, освещённой лишь аварийной лампой, дававшей жёлтый, угасающий свет. Воздух здесь пах иначе: химической кожей, клеем, металлом и чем-то сладковато-медицинским. Вдоль стен, как солдаты на полках, стояли, сидели и висели десятки костюмов и частей аниматроников. Отсоединённые улыбающиеся головы смотрели в пустоту стеклянными глазами, пушистые лапы беспомощно свисали с крюков. В углу громоздилась груда детских вещей: яркие рюкзачки, крохотные кеды, курточки с мультяшными героями. Они не были брошены – они были аккуратно сложены, будто ожидали возвращения хозяев.
– Что это за склад? – прошептала Чучка, подобрав с пола маленький, вышитый бисером кошелёчек.
Но Алёну привлекло другое. На стене, заваленной чертежами и схемами, висела распечатанная на обычном принтере инструкция. Заголовок гласил: «ИНСТРУКЦИЯ №7-А: ПРОЦЕДУРА ОБНОВЛЕНИЯ НАПОЛНИТЕЛЯ КОСТЮМА-АНИМАТРОНИКА». Ниже, в пункте 4.3, было выделено жирным: «ВАЖНО: Перед утилизацией старого биоматериала убедиться в полной деактивации сенсорных пучков. Заполнение производить СВЕЖИМ ОСТАТКОМ согласно квоте.»
– «Биоматериал»… «Свежий остаток»… – Алёна медленно произнесла эти слова, и они повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые.
Взгляд её упал на ближайший костюм – запасного Колобка, висевшего на манекене. Шов на его плюшевой груди был грубо зашит толстой, тёмной ниткой.
– Надо посмотреть, – сказала она твёрдо, но голос дрогнул.
– Ты спятила?! – зашипел Михалыч. – Там батарейки, провода! Или ты эту инструкцию не прочитала?!
– Именно потому, что прочитала! – резко обернулась к нему Алёна. Её глаза горели лихорадочным блеском. – Помоги мне залезть.
Она указывала на стол под костюмом. Михалыч, бормоча проклятия, но покорённый её внезапной властностью, подсадил её. Алёна, дрожащими пальцами, взялась за грубый шов. Нить была не просто толстой – она была хирургическим шовным материалом.
– Не надо, Алён, пожалуйста, не надо… – всхлипывала Чучка, отвернувшись к стене.
Алёна дёрнула. Несколько стежков разошлись с тихим, сухим треском. Она засунула руку внутрь, в тёмную, мягкую пазуху костюма. Лицо её исказилось от гадливого омерзения.
– Тут… не поролон… – прошептала она. – Тут что-то… тёплое. Влажное.
Она потянула на себя, и из разреза показался край чего-то бледного, обтянутого слипшейся синтетической ватой. Она потянула сильнее, и то, что предстало нашему взору, вырвало у Чучки короткий, обрывающийся крик, а у Михалыча – глухое, животное кряхтение.
Это была детская рука. Маленькая, бледно-синяя, с крохотными, идеально сохранившимися ноготками. Она неестественно вывернута, сшита в нескольких местах с каким-то тёмным, волокнистым материалом, который должен был изображать мускулатуру аниматроника. Но это было не самое страшное.
Алёна, в каком-то трансе, раздвинула плюш дальше, к головной части костюма. И там, в темноте, за стеклянными глазами Колобка, в специально выточенной пластиковой черепной коробке, было лицо. Маленькое, восковое, с закрытыми веками. Но когда луч света упал на него прямо, одно веко дрогнуло. Потом другое. И под полупрозрачной кожей века медленно, мучительно, как в тяжёлом сне, повернулся зрачок, на миг уловив свет.
Не скелет. Не кукла. Тело. Вшитое в плюш.
С глазами, которые всё ещё могли мигать.
Зрелище, открывшееся нам, не вызвало крика. Оно выжгло звук. Воздух был вырван из лёгких, разум отключился, оставив лишь первобытный, слепой инстинкт – БЕГИ.
Михалыч отшвырнул Алёну от костюма, и мы, спотыкаясь, давя друг друга, вывалились обратно в «Пиратскую Бухту». Запах здесь уже не казался таким ужасным – он был просто запахом, фоном. Настоящий ужас был сзади, в той мастерской, и он имел детское лицо.
Мы рванули к выходу из «Бухты», к главному залу. Но путь нам преградили Они.
Они стояли в ряд перед сценой: Колобок с текущей из-под шва тёмной жижей, Бурёнка с влажным лоскутом во рту, Барсучок с немигающим красным глазом. И за ними, в глубине, маячили другие тени – Медвежонок-почтальон, Лисичка-сестричка. Все молчаливые. Все смотрящие.
Потом заиграла музыка. Не через колонки. Она, казалось, исходила от них самих – низкий, гудящий гимн, наложенный на шипение и треск. Это не было похоже ни на что из нашего детства. Это было похоже на латинский хорал, пропетый сломанным фонографом.
– Лю-ю-юблю петь… – проскрипел Барсучок, и его челюсть упала, обнажив ряд мелких, острых, точно подпиленных металлических штифтов. – Давайте… соберём группу…
Они сделали шаг вперёд, синхронно. Ещё шаг. Их движения были механическими, но в них чувствовалась ужасающая целеустремлённость.
– Окно! – закричала Чучка. – Там, в углу, окно в подсобке!
Мы ринулись в боковой проход. Окно было маленьким, грязным, с ржавой ручкой. Михалыч налег на него изо всех сил. Не поддавалось. Замок проржавел намертво.
– Чучка, держи! – заорал Михалыч, отчаянно оглядываясь. Тени уже заполняли проход, медленно, неумолимо. Их гудящая «песня» становилась громче.
И тут Алёна остановилась. Она стояла посреди подсобки, смотрела не на приближающихся кукол, а куда-то внутрь себя. Лицо её было странно спокойным.
– Алёна, давай! Помоги! – взмолился Михалыч.
– Я не могу, – тихо сказала она. – Я не могу просто убежать. Я должна узнать… зачем? Почему? Кто это делает.
– Ты с ума сошла! Там же… там же дети! В костюмах!
– Именно поэтому, – она посмотрела на Михалыча, и в её глазах был не страх, а какая-то жуткая решимость. – Кто-то должен узнать правду. Чтобы это прекратилось. Бегите.
И прежде чем мы успели что-либо сказать, она развернулась и побежала. Не к выходу, а обратно. Навстречу медленно плывущим в проходе фигурам. Она юркнула между Колобком и Бурёнкой, и те, будто удивлённые, замедлили шаг.
– Чучка, ногу! – заревел, Михалыч и они вдвоём ударили по раме. Что-то хрустнуло. Чучка, с силой, которую никто и никогда бы не заподозрил в этой трясущейся девчонке, выставила вперёд ногу в кроссовке и рванула на себя. Рама с скрежетом поддалась, стекло вывалилось наружу.
Михалыч вытолкнул Чучку вперёд, сам бросил последний взгляд вглубь зала. В сгущающейся темноте он увидел, как Алёну окружают тени. Как Барсучок протягивает к ней свою огромную мохнатую лапу. И как она не отстраняется, а смотрит ему прямо в его горящий красный глаз.
Потом Михалыч выпрыгнул. Упал в колючие кусты боярышника, поцарапал всё лицо. Чучка уже бежала прочь, не оглядываясь. И Михалыч побежал за ней. Они бежали по спящим улицам, и не доносилось ни звука. Только собственная истеричная одышка и безумный стук сердца, выбивавшего в висках один и тот же вопрос: «Что с Алёной? Что с Алёной?».
Прошёл месяц. Тот ужас, что случился в «Пионерии», в официальном мире рассосался, как синяк, оставив после себя лишь жёлтое пятно слухов и короткую заметку в местных новостях. В ней говорилось:
«Полиция завершила расследование по факту проникновения в детское кафе «Пионерия» на Ленинском проспекте. По данному факту задержан сотрудник клининговой службы, проводивший в здании несанкционированные работы. В рамках расследования перепроверяются обстоятельства серии заявлений о пропаже несовершеннолетних в период с 2018 по 2025 год. Связь с кафе не подтверждена. Заведение закрыто на реконструкцию».
Дальше повествование от Михалыча. Чучка после той ночи почти не разговаривает. Перевелась на домашнее обучение. Я видел её однажды в парке – она сидела на лавочке и просто смотрела на играющих детей, не мигая. Я не подошёл. Нам не о чем говорить. У нас есть общий секрет, который съедает нас изнутри, и любое слово о нём – как нож, поворачивающий в ране.
А «Пионерия» действительно закрылась. На её дверях висел плакат с весёлыми буквами: «СКОРО ОТКРЫТИЕ! «ПИОНЕРИЯ 2.0»! СОВРЕМЕННЫЕ АНИМАТРОНИКИ! НОВЫЕ ПЕРСОНАЖИ! ВДВОЕ БОЛЬШЕ СЧАСТЬЯ!» Здание обнесли строительными лесами, но работы, как по мне, шли вяло. Скорее, для вида.
Вчера я шёл из школы другой дорогой. И проходил мимо нового торгового центра. На третьем этаже, за огромной стеклянной витриной, сиял неоном новый детский развлекательный комплекс. И там, у самого входа, на подиуме, восседал Он.
Новый Колобок. Не потрёпанный, не с треснувшей улыбкой. Совершенный. Лоснящийся. Его румяные щёки сияли под софитами, глаза – большие, голубые, дружелюбные – смотрели на проходящих детей. Он махал пушистой лапой, и динамик тихонько наигрывал ту самую, до тошноты знакомую песенку.
Я остановился, как вкопанный. Не знаю, зачем. Какая-то тёмная сила приковала меня к этому месту. Я смотрел на эту куклу, на её дежурную, прописанную в программе улыбку.
И вот, когда поток родителей с колясками на минуту рассеялся, и я остался один напротив витрины, Колобок закончил свой цикл махания. Его голова, по инерции, ещё качнулась пару раз. И тогда, совсем ненадолго – может, на долю секунды, – его взгляд, стеклянный и бездушный, скользнул по толпе и… остановился на мне.
Голубые глаза не изменили выражения. Но в них, в самой их глубине, будто на другом слое реальности, мелькнуло что-то иное. Что-то знакомое. Усталое. Полное немого ужаса и бесконечной тоски. Точно такой взгляд был у Алёны в ту последнюю секунду, когда я выпрыгивал в окно.
Потом аниматроник дёрнулся, снова начал весёлый цикл, замахал, заиграла музыка. Всё как надо. Всё для детей.
Я развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Но тот взгляд, тот чужой, человеческий взгляд в стеклянных глазах новой куклы, я унес с собой. Он теперь со мной всегда. Я понял, что «Пионерия» не закрылась. Она просто переехала. Сменила кожу. И продолжает свою тихую, ненасытную работу. Она ждёт нового набора. Новых весёлых голосов. Нового… свежего наполнителя.
P.S. от рассказчика:
Если вы увидите в детском кафе плюшевого персонажа, который слишком пристально, слишком долго смотрит на одного конкретного ребёнка – не списывайте это на программу. Заберите своего ребёнка и уйдите. Потому что в этот момент он выбирает не игрушку для игры.
Он присматривает начинку.
*Роллета — это подвижное полотно, состоящее из соединённых между собой ламелей (металлических или алюминиевых планок). Оно движется по направляющим и наматывается на вал, размещённый в защитном коробе над проёмом. В закрытом состоянии полотно полностью перекрывает проём, в открытом — скручивается в короб, освобождая проход.