I
Праздник объявляется испорченным
Мы умерли давно – и ты, и я,
А маскарад проклятый длится, длится…
Не кончится никак история,
Устали тени, заменяя лица.
Когда нелегким забываюсь сном,
Смерть из-за лжи и там следит незримо:
Ворваться в душу хочет вороном,
Но ветром ледяным проходит мимо.
Я скоро задохнусь от слов пустых…
Тебе ж все это нравится. Неужто?
И истину принять не хочешь ты,
Признать грехи придется потому что?
Я не сужу, зла не желаю, нет –
Своими именами называю.
Ты не поймешь: в придуманной стране
Душа лишь в тайном крике оживает.
Мы друг для друга умерли. Прости.
Пусть сгинут, наконец, пустые тени.
И ты не помешаешь мне уйти
С божественною легкостью прозрения.
13.01.2008
II
Мещанский тепленький уют, здесь сладко спят, едят и пьют. В довольстве и в достатке проводят эти люди дни, и всё, что жизнь дает, они вкушают без остатка.
Давно уж так заведено; спокойно, как веретено, всё движется кругами. Идет семейное кино неспешно, безупречно, но – нигде вы не солгали?
А если жанр слегка сменить и стены синим подсветить, то не проступят пятна сквозь дымку ласковую вдруг забот, хозяйственных потуг, чтоб чисто и приятно?
Уют, хозяйка, береги! А то, что детские шаги вдруг слышатся как будто – так это шорох за окном! Ведь чаша полная – ваш дом, одеты все, обуты.
А то, что там, в районе дна, на чаше трещина видна с какой-то каплей красной – так Fairy сможет здесь помочь? «Да ну, мы терли день и ночь, попытки все напрасны. Еще как лампу перемкнет, так тут же чья-то тень мелькнет. И грустно в непогоду. А в остальном – всё хорошо, то в гости кто-нибудь зашел, то сами на природу». И если изредка в ночи спросонья еле различим чуть слышный шепот детский – к утру всё снимет, как рукой; заботы вон текут рекой – пора менять подвески. «И надо бы уже решать, куда поедем отдыхать. Наверное, на море. Всё время – в разные места. Везде такая красота! Вода плохое смоет».
Мещанский ласковый уют, здесь сладко спят, едят и пьют, в довольстве и в достатке проводят эти люди дни, и всё, что жизнь дает, они съедают без остатка.
09.2023
III
«Другой же из учеников Его сказал Ему: Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего. Но Иисус сказал ему: иди за Мною, и предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8: 21-22).
Мы дети проклятых отцов,
Предавших Бога мертвецов,
Предпочитающих лишь тьму
Себе и роду своему.
С рожденья – черная печать,
Но предлагается молчать
И демонстрировать фасад,
Скрывающий смердящий ад.
И, разумеется, должны
Пройти все дщери и сыны
Проложенный им в бездну путь
И радоваться силе пут.
Скоту, что тянут на убой,
Негоже быть самим собой.
Должны все вещи по местам
Располагаться тут и там.
Но есть еще одна стезя,
Раз выбора лишать нельзя:
Самим нам тьму не побороть –
За нас заступится Господь.
08.02.2024
IV
Мы живем за себя и за них,
Неродившихся братьев, сестер,
Дядей, теть и друзей дорогих,
Будто ластиком кто-то их стер.
Захлебнувшихся кровью своей,
Также кровью своих матерей.
Только матери встали, пошли,
Тем продолжили начатый день.
После душа покой обрели.
Но не все. Лишь прогнавшие тень.
Правда, тень никуда не уйдет
И проявится вмиг в свой черед.
Пятна крови заметят отцы
Вдруг на белых рубашках своих.
Подлецы были или слепцы?..
Но застыла она и на них.
Не получится где-нибудь там
По кустам отсидеться, Адам.
Мы живем за себя и за них,
Неслучившихся братьев, сестер.
В той смертельной рулетке родни:
Жизнь одним, а другим – приговор.
Выпал номер удачливый нам.
Только рядом – всегда тишина.
Тишина или просто дыра?
Весь изъеден кавернами мир
Наш земной. «Производственный брак»,
Бесконечно творимый людьми.
…Что мы можем теперь сохранить?
Только жить за себя и за них.
И Суда как конца той войне
Ждут они на другой стороне.
06.03.2025
V
«И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших» (Мф. 27: 25).
Нас рожали дровами для адской печи,
Если – с дальним прицелом. А так – кирпичи
Для достройки Великой Бунтарской Стены,
Чтоб от Бога прочней были отделены.
Кто – для Стенки, а кто – и для Башни такой,
Чтобы взмыла, горда, выше всех облаков,
Чтобы Небу грозить кулачком: «Ну, держись!..».
Ничему вас не учит жизнь.
Нас рожали дровами для адской печи.
В этом мире не жертвы в чести – палачи,
Что не странно с учетом того, кто тут князь:
«Светоносный», точнее – рогатая мразь.
И маячит, уже не совсем вдалеке,
Шлюшка в красном, что мерзостей чашу в руке
Крепко держит*. И скажет: «Дружочки, сюда!», –
Чтобы, хрюкая, к ней потянулись стада:
Тех, рожденных дровами для адской печи,
Тех, рожавших дрова всё для той же печи…
Мир, где правда чем глуше и горше молчит,
Тем наглей и истошнее кривда кричит.
Но я больше не с вами, теперь я ничей.
Обзови это ласково «бунт кирпичей»
Или, может быть, гневно – «восстанием дров».
Мне же в Небе соткут покров.
Он спадет и укроет меня от зимы,
От бездушной зимы, от дурной кутерьмы,
От гадюки-кумы, от нечистой сумы,
От сумы, от тюрьмы, от Замятина «Мы».
Кто тут сбрендил, а кто тут губитель и вор,
Кто отступник из нас – то бессмысленный спор.
Замотав их в гнилые знамена отцов,
Без меня погребайте своих мертвецов.
23.03.2025
*«И я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых» (Откр. 17: 3-6).
Песня: