Он всегда знал, что воспоминание — не архив, а хищный коллекционер. Оно не хранит, а похищает, подменяя подлинник изощрённой, сверкающей ловушкой. Таким похищением для Виктора Викторовича стал тот августовский день 1912-го года на даче под Вырой.
Образ был точен и беспощаден в своей законченности, как насекомое в янтаре. Солнце — не слепое светило, а конкретный, тяжёлый шар густого мёда, растёкшийся по краям синего, чуть потрескавшегося небесного фаянса. Воздух дрожал над просёлочной дорогой, и в этой дрожи, в самом её зернистом составе, плавали пыльца, мошкара и звук — ненужный, назойливый звук кузнечика, вплетавший в полдень проволочную нить монотонной, механической трели.
Он, девятилетний, в коротких штанах песочного цвета (где мать нашла эту ткань, этот оттенок выжженной глины?), стоял на крыльце, чувствуя шершавую, облупленную краску под босыми ступнями. В руке — не предмет, а целый мир: сачок. Обруч из гибкого ивового прута, сшитый по шву паутиной тончайшего газа, зелёного, как тенёта молодого листа. Это был не инструмент для ловли, а волшебный реквизит, продолжение руки, лёгкий паралич которой он испытывал от предвкушения чуда.
И чудо явилось. Не просто бабочка, а Мнемозина. Парнассиус Мнемозина, как позже, уже в эмиграции, он выучит её латинское имя, звучавшее как имя забытой нимфы. Она возникла из-за угла терраски не полётом, а серией белых, невесомых падений, будто кто-то ронял на воздух с высоты оштукатуренной стены ослепительные, бархатистые лоскуты. Белизна её крыльев была не девственной, а старой, античной, подёрнутой дымкой времени — сливочный оттенок старинного мрамора или пожелтевшей страницы. На каждом крыле — два красных глазка, точных, как капли крови на снегу, и рядом с ними — два чёрных, пустых, словно просверленных иглой. Она дышала, медленно раскрывая и закрывая крылья, и в этом мерном движении была торжественная, почти скучная театральность.
Мальчик замер, превратившись в зрение, в один единственный, ненасытный глаз. Весь мир стянулся к точке на шершавой доске перил, где балансировало это хрупкое существо. Он забыл про сачок. Ловить? Оскорбить это явившееся видение грубой сеткой? Нет. Надо было впитать, стать самому этой белизной, этим медленным биением. Он сделал шаг, и скрип половицы под ногой был подобен выстрелу.
Бабочка сорвалась. Но не улетела. Она начала свой танец вокруг него — не хаотичный, а геометрически выверенный, как рисунок в калейдоскопе. Описывала восьмёрки, петли, падала к самым ногам и взмывала к карнизу. Это был не полёт, а разговор, зашифрованное послание, начертанное на воздухе. Виктор Викторович, сидя теперь в кресле своей женевской гостиной, сжимал пальцами виски, пытаясь извлечь из черепа не картинку, а тот самый *запах* — смесь нагретой смолы, пыльной георгины у крыльца и сладковатого дыхания спелой малины из палисадника. Он почти чувствовал его физически, этот запах, но он ускользал, как ускользал тогда конец той сцены.
Конец… Ах, да. Пришла нянька, Аглая Карповна, с звонким окриком о том, что «кушанье стынет», и резким движением фартука смахнула невесомую гостью в сторону сирени. Чудо оборвалось. Бабочка исчезла в зелёной гуще, став частью листвы, света, простора. Не было разочарования. Была щемящая, до боли сладкая полнота. Он получил дар. Дар на хранение.
И вот теперь, полвека спустя, он понимал, что был не ловцом, а пойманным. Та бабочка поймала его. Она затянула его в свой сачок — сачок времени и ностальгии. Всё, что было после — революция, бегство, чужбинные города, пыльные библиотеки, — всё это казалось лишь блеклым фоном, на котором единственной подлинной реальностью сиял тот августовский миг. Он коллекционировал жизнь, как коллекционируют бабочек, накалывая события на булавку памяти, но всё это было лишь попыткой найти тот первоначальный, утраченный экземпляр.
Он поднялся, подошёл к окну. Над Женевским озером садилось такое же густое, мёдное солнце. И вдруг, на белой стене соседней виллы, он увидел тень от пролетавшей птицы — быструю, скользящую тень, на мгновение принявшую очертания двух трепетных, неровных треугольников. Сердце ёкнуло с абсолютно детской, нестерпимой силой.
«Мнемозина, — прошептал он про себя, и имя звучало как пароль, как ключ к потайной комнате. — Богиня памяти. Какая насмешка».
Она помнила его. Она возвращалась не образом, а самой тканью того дня, вплетая старика в тот же самый луч света, в тот же самый дрожащий воздух. Он стоял, прижав ладонь к холодному стеклу, и чувствовал под босыми (как тогда!) ступнями не ковёр, а шершавую, облупленную краску крыльца, а в руке — призрачный, невесомый вес сачка.