- Мам, не ешь суп! Новый папа туда что-то подсыпал! — прошептала дочь. Оля поменяла тарелки и вдруг...

Аромат куриного супа с вермишелью, который раньше казался Оле символом домашнего уюта, сегодня пахёл предательством. Он густо висел в воздухе кухни, смешиваясь с тихим скрипом табурета, на котором вертелась её восьмилетняя дочь Алина.

— Сиди ровно, солнышко, — автоматически сказала Оля, расставляя на столе глубокие тарелки. Её взгляд скользнул по знакомой обстановке: занавески в горошек, подаренные свекровью, фото на холодильнике, где они все трое улыбаются в аквапарке. Казалось, ничего не изменилось за последние полтора года, с тех пор как в их жизни появился Антон.

Сам Антон, новый муж и «новый папа», как он настаивал, чтобы его называла Алина, стоял у плиты и разливал суп половником. Его движения были такими же размеренными и аккуратными, как и всё, что он делал. Сорокалетний, подтянутый, с добрыми глазами за очками в тонкой оправе — он со стороны казался воплощением надежности.

— Всем по полной, — улыбнулся он, ставя перед Олей тарелку. Пар поднимался густым столбиком. — Особенно тебе. Ты сегодня уставшая с работы.

— Спасибо, — ответила Оля, стараясь, чтобы в голосе не дрогнули нотки того напряжения, которое сковало её с самого утра. Сегодня Антон почему-то слишком настойчиво звонил и спрашивал, во сколько она заберёт Алину из продлёнки. Будто проверял график.

Они уселись. Алина, обычно болтливая за ужином, молча ковыряла ложкой в тарелке. Дочь Антона, шестнадцатилетняя Вика, опустила глаза и, кажется, вообще не собиралась есть. Она была тенью в этом доме — тихой, вежливой и бесконечно далёкой.

— Ну что, девочки, приятного аппетита, — произнёс Антон, громко хлебнув ложкой. — Виктория, ешь, не копайся. Суп твой любимый.

Вика молча взяла ложку.

Оля поднесла свою ложку ко рту, но в этот момент почувствовала, как Алина сильно и испуганно дёрнула её за рукав свитера под столом. Мать наклонилась к дочери, делая вид, что поправляет ей салфетку.

Тёплый, дрожащий от ужаса шёпот коснулся её уха, такой тихий, что его мог уловить только материнский слух.

— Мам, не ешь суп! Новый папа туда что-то подсыпал!

Время остановилось. Гул холодильника, тиканье часов на стене, звук ложки Антона о тарелку — всё смешалось в белый шум. Оля замерла, держа ложку на полпути ко рту. Она посмотрела на дочь. Большие синие глаза Алины были полны такого чистого, животного страха, что никаких сомнений не оставалось. Дети так не лгут. Не в таких вещах.

Мысли понеслись вихрем. «Бред. Паранойя. Ребёнок что-то перепутал. Антон… Он же любит нас. Он построил Алине деревянную кровать, он водит её на выходных в зоопарк, он…»

Но параллельно, холодной змейкой, выползали другие мысли. Слишком стремительное замужество после долгих лет одиночества. Его странные разговоры с бывшей женой, которые резко обрывались при её появлении. Его настойчивость оформить общую страховку. Его сегодняшние звонки.

Антон поднял на неё взгляд.

— Оль, что-то не так? Суп остынет.

Его голос был спокойным, заботливым. Но в глубине глаз, за стеклом очков, промелькнуло что-то напряжённое. Не беспокойство. Скорее, пристальное ожидание.

— Нет, всё… Всё хорошо, — услышала Оля свой собственный, странно деревянный голос. — Просто у Алины, кажется, тарелка с трещинкой. Видишь, на краю?

Она взяла дочкину тарелку и поставила перед собой. Свою, полную, тёплую и, возможно, смертельно опасную, передвинула к Алине.

— Ешь из маминой, тут нормальная.

Девочка широко раскрытыми глазами смотрела на неё, потом на тарелку. Оля кивнула ей, едва заметно. Мол, ешь, всё в порядке.

Антон нахмурился.

— Какая разница? Там же микротрещина. Мы все едим из одной кастрюли. Что за шептания? — его тон стал резче. — Ешьте, я старался.

— Спасибо, дорогой, — сказала Ола, и её пальцы сами сжали ложку так, что костяшки побелели. Она зачерпнула суп из тарелки дочери. Из той, что предназначалась ей. — Просто я сегодня не очень голодна. Но суп, конечно, попробую.

Она поднесла ложку ко рту. Суп был вкусным, наваристым, с лавровым листом и перцем. Таким, как всегда. Но сегодня он был похож на расплавленный свинец. Она сделала глоток. Потом второй.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо сказал Антон и снова углубился в свою тарелку.

Оля ела. Каждый глоток давался с трудом. Она чувствовала на себе взгляд мужа, скользящий, оценивающий. Вика тихо прожевала два маленьких кусочка картошки и отодвинула тарелку.

— Пап, я не хочу. Уже.

— Ладно, — буркнул Антон, не глядя на неё.

Ужин длился ещё пятнадцать вечных минут. Оля говорила о работе, о том, что завтра нужно зайти к родителям, поддерживала разговор, который казался ей теперь чудовищным фарсом. Она смеялась над его шуткой, и этот смех отдавался в её ушах фальшивым, истеричным эхом.

Когда они наконец встали из-за стола, и Антон пошёл в гостиную смотреть телевизор, Оля осталась на кухне мыть посуду. Её руки дрожали. Она смотрела на пену в раковине и не понимала, что только что произошло. Что она сделала? Поверила восьмилетней девочке на слово против человека, который спит рядом с ней полтора года?

Но в её памяти всплывал тот леденящий душу шёпот. И глаза дочери. В них был не детский каприз, не вымысел. В них был настоящий, первобытный страх.

Оля помыла последнюю тарелку, вытерла руки и пошла проверять уроки у Алины. Дочка уже была в пижаме и сидела на кровати, обняв колени.

— Мама, я не выдумала, — сразу, без предисловий, сказала она, и губы её задрожали. — Я видела.

— Что именно ты видела, зайка? — присела Оля на край кровати, стараясь говорить максимально спокойно.

— Он… Он достал из кармана халата маленькую стеклянную бутылочку. Такую, как у бабушки для сердечных капель. Посмотрел на дверь… Я была в прихожей, он не заметил. И он капнул оттуда в кастрюлю. Много. Потом быстро спрятал.

— Почему ты сразу не сказала?

— Я испугалась, — призналась Алина, и по её щеке скатилась слеза. — Он меня не любит, мам. Он только делает вид. Когда тебя нет, он никогда не смеётся. И смотрит на меня так… странно.

Оля прижала дочь к себе. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как по её спине ползёт холодный пот.

— Всё, солнышко. Всё. Спасибо, что сказала. Больше никому ни слова, поняла? Ни папе, ни Вике, ни бабушке. Это наш с тобой секрет.

Алина кивнула, уткнувшись лицом в мамино плечо.

Позже, когда Алина заснула, Оля вышла в гостиную. Антон смотрел футбол. Он улыбнулся ей, потянулся.

— Иди ко мне, усталая ты наша.

Оля подошла, села рядом, позволила обнять себя. Его рука была тяжёлой и горячей на её плече. От него пахло привычным одеколоном и… чем-то ещё. Чем-то чужим.

— Голова что-то раскалывается, — сказала она, прикрывая глаза. — И тошнит немного. Наверное, правда, с утра что-то не то съела.

— Ложись раньше, выпей таблетку, — его голос прозвучало прямо над её ухом, густо и заботливо. — Завтра будет лучше.

— Да, — прошептала Оля. — Надеюсь, завтра будет лучше.

Но, глядя на экран, где двадцать два человека бегали за мячом, она думала совсем о другом. Она думала о том, что съела сегодня суп из тарелки дочери. Она думала о маленькой стеклянной бутылочке. И она думала о том, что её муж, человек, который спит в двух сантиметрах от неё, что-то ждёт. Какой-то реакции.

А в животе уже начинала разливаться странная, тягучая тяжесть, и в висках застучал первый, едва уловимый звон.

Тяжесть в животе к полуночи переросла в тошноту. Оля лежала на спине, уставившись в потолок, по которому проплывали оранжевые блики от уличного фонаря. Каждый звук в квартире казался оглушительно громким: скрип матраса, когда Антон поворачивался на бок, тиканье будильника на его тумбочке, даже собственное сердцебиение, отдававшееся глухим стуком в ушах.

Её тело было не её. Мышцы отзывались тупой ломотой, будто после тяжёлой тренировки, которую она не помнила. В голове стоял густой туман, мысли цеплялись друг за друга и рвались, не дойдя до конца. «Отравление. Несвежий бульон. Возможно, курица…» — пыталась она убедить себя. Но другая часть сознания, холодная и ясная, нашептывала: «Симптомы слишком странные. Не боль, не рези. А именно слабость. И этот звон…»

Она осторожно приподнялась на локте. В горле подкатил кислый ком. Оля задержала дыхание, пока волна тошноты не отступила. Рядом Антон спал ровным, глубоким сном. Его лицо в полумраке казалось мирным, беззаботным. Таким она его и полюбила — спокойным, основательным.

Оля медленно, чтобы не скрипнули пружины, спустила ноги с кровати. Пол был холодным. Она прошла в ванную, щёлкнула выключателем, и яркий свет больно ударил в глаза. В зеркале на неё смотрело бледное, осунувшееся за несколько часов лицо с тёмными кругами под глазами. Она включила воду, умылась. Вода была ледяной, но не принесла облегчения.

Когда она вернулась в спальню, Антон уже сидел на кровати.

— Оль? Что случилось? — его голос был хриплым от сна, но в нём слышалась тревога. Неискренняя? Или ей так только казалось?

— Ничего. Просто тошнит. И голова кружится.

Он сразу встал, подошёл, положил ладонь ей на лоб. Его рука была сухой и очень горячей.

— Температуры вроде нет. Наверное, правда, отравилась чем-то. Я тебе таблетку принесу.

— Не надо, — слишком резко сказала Оля и тут же поправилась, — просто воды. Просто принеси воды, пожалуйста.

Он кивнул и вышел. Оля осталась сидеть на краю кровати, слушая, как на кухне звенит стекло, течёт вода. Он возвращался недолго, но каждая секунда тянулась мучительно. Он принёс стакан и две таблетки — активированный уголь и что-то от головы.

— Выпей. Станет легче.

Оля взяла стакан, сделала маленький глоток. Воду она выпила, таблетки лишь поднесла ко рту, сделала вид, что проглотила, и зажала в кулаке.

— Спасибо.

— Ложись, — мягко, но настойчиво сказал он, поправляя за ней подушку.

Оля легла, повернувшись к нему спиной. Он лег рядом, придвинулся, обнял её за талию, прижался грудью к её спине. Его дыхание было ровным и тёплым у неё на шее. Раньше это утешало. Сейчас каждый его вдох казался ей контролем. Он не спал. Она чувствовала, как напряжены его мышцы. Он ждал, пока она уснёт? Или наблюдал?

— Антон, — тихо сказала она.

—М-м?

—Мне завтра к врачу надо сходить. Уже который день неважно.

Его рука на её животе на секунду замерла.

—К врачу? Ну, если думаешь, что надо… К терапевту? Может, сначала просто отлежись. Может, грипп начинается.

—Не похоже на грипп. Просто слабость дикая. И голова.

—Стресс, — тут же нашёл объяснение Антон, и его голос зазвучал спокойнее, убедительнее. — На работе аврал, да и с родителями ты в субботу поссорилась. Всё наложилось. Нервная система. Тебе бы успокоительного.

Оля не ответила.Она закрыла глаза и притворилась спящей. Через долгие минуты его дыхание наконец стало глубже, рука обмякла. Но сон к ней так и не пришёл. Она пролежала до утра, слушая этот звон в ушах и борясь с подкатывающей тошнотой.

Утром она позвонила на работу, сказала, что заболела. Антон, собиравшийся в офис, выглядел озабоченным.

—Останешься одна? Мне остаться?

—Нет-нет, я справлюсь. Алина в школе до вечера. Я просто посплю.

—Хорошо. Позвони, если что. Я в обед позвоню сам, — он наклонился, чтобы поцеловать её в лоб. Оля невольно отстранилась. Он посмотрел на неё с лёгким удивлением. — Что такое?

—Голова болит, даже прикосновений не могу терпеть, — соврала она.

Он кивнул,помахал рукой и вышел. Оля подползла к окну, отодвинула край шторы. Она видела, как он выходит из подъезда, садится в свою серебристую иномарку, но не заводит мотор сразу. Он сидел, уставившись в лобовое стекло, затем достал телефон. Разговор был недолгим. Потом он наконец завёл машину и уехал.

Только когда его машина скрылась за поворотом, Оля позволила себе выдохнуть. Она доплелась до кухни, поставила чайник и позвонила своей подруге Кате, которая работала терапевтом в частной клинике.

—Кать, привет, это Оля.

—Оль! Давно не звонила. Как дела?

Голос подруги звучал как глоток свежего воздуха,звонок в нормальный, прежний мир.

—Плохо. Мне очень плохо, — и голос Оли вдруг предательски дрогнул.

Последовали вопросы.Оля описала симптомы: нарастающая слабость последние две-три недели, периодические головокружения, а теперь тошнота, туман в голове, ломота.

—Температура? Понос? Рвота?

—Нет. Ничего такого. Просто… истощение какое-то. И вчера после ужина стало резко хуже.

—Что ела?

Оля замерла.

—Куриный суп.

—Ну, возможно, лёгкое отравление на фоне общего переутомления. Тебе бы анализы сдать, — сказала Катя. — Гемоглобин проверить, гормоны щитовидки. Стресс сильно бьёт. Приходи ко мне в клинику, я тебя посмотрю и направления выпишу.

—Кать, а… — Оля сглотнула ком в горле. — А можно проверить… нет ли чего-то… Ну, в крови. Какого-нибудь вещества?

На том конце провода повисла пауза.

—Оля, что ты имеешь в виду? Какое вещество? Ты о чём?

—Просто… Мне кажется, — Оля поняла, как это звучит со стороны, и её охватил ужас. Но остановиться уже не могла. — Мне кажется, меня кто-то… травит. Медленно.

Пауза на этот раз была долгой и красноречивой.

—Оля, дорогая, ты себя слышишь? — голос Кати стал осторожным, каким говорят с людьми в состоянии аффекта. — Это очень серьёзное обвинение. Ты выспалась? Может, это на нервной почве? Ты же говорила, с Антоном всё хорошо?

«С Антоном всё хорошо».Эта фраза резанула как нож. Всё хорошо. Идеальный муж. Идеальный отец.

—Всё хорошо, — механически повторила Оля. — Забудь. Наверное, я и правда не в себе. Приду к тебе на неделе, сдам анализы.

—Обязательно приходи. И отдохни, ладно? Выпей валерьянки.

Оля поблагодарила и положила трубку.Руки дрожали. Она понимала, что никому, даже лучшей подруге, нельзя говорить правду. Пока нет доказательств, она будет выглядеть сумасшедшей.

Она заварила чай и пошла в комнату к Алине. Девочка уже ушла в школу, комната была пуста. Игрушки, книжки, рисунки. Всё дышало миром и покоем, который был теперь лишь иллюзией. Оля села на кровать дочери, взяла в руки плюшевого зайца, которого Алина обнимала во сне. И заплакала. Тихо, бессильно, от страха и полного одиночества.

Она ждала до вечера. Когда Алина вернулась из школы, Оля уже собрала волю в кулак. Она накормила дочь пельменями (себе есть не могла заставить), помогла сделать уроки и, когда Вика ушла в свою комнату, а в гостиной зазвучали голоса из телевизора, она усадила Алину перед собой.

—Зайка, ты вчера сказала про бутылочку. Ты можешь вспомнить её подробнее?

Алина,серьёзная и сосредоточенная, кивнула.

—Она была маленькая. Прозрачная. А крышечка… серебристая. И там внутри была жидкость, без цвета. Как вода.

—Он капнул один раз?

—Нет. Он наклонил её и долго-долго капал. Много раз. И смотрел при этом на кастрюлю так… злобно. Я испугалась и убежала в комнату.

Злобно.Это слово, сказанное ребёнком, вонзилось в сердце.

—Алина, а почему ты думаешь, он… не любит нас?

Девочка опустила глаза,начала теребить край свитера.

—Он никогда не смеётся по-настоящему, когда ты на работе. Он говорит с бабушкой по телефону тихо, в другую комнату уходит. А однажды… — она замолчала.

—Однажды что?

—Однажды я проснулась ночью попить. Он стоял в коридоре у нашего с тобой фото, того, большого. И смотрел на него. И лицо у него было не доброе. Совсем. Я спросила: «Папа, что ты делаешь?» Он обернулся, улыбнулся и сказал: «Ничего, иди спать». Но улыбка была… фальшивая. Как у клоуна в цирке. Мне стало страшно.

Оля обняла дочь,прижала к себе. В груди всё сжалось в ледяной ком. Это было уже не детское воображение. Это была картина, сложенная из кусочков, и она складывалась в чудовищную мозаику.

Позже, когда все легли спать, Оля, превозмогая слабость, взяла большой мусорный пакет из-под раковины. Вчерашний мусор. Антон выносил его утром? Нет, она помнила, он торопился. Она осторожно развязала пакет. Запах был неприятным, но она, задерживая дыхание, стала разгребать содержимое руками: огрызки, очистки, обёртки, чайную заварку. И вот, среди скользких картофельных очистков, её пальцы наткнулись на что-то твёрдое и маленькое.

Оля вытащила это. Это был тот самый пузырёк. Крошечный, стеклянный, с серебристым колпачком-капельницей. Пустой. Совершенно чистый внутри, будто его специально вымыли. Но под колпачком, в пазах резьбы, остался едва уловимый след какого-то маслянистого вещества. Она поднесла пузырёк к свету. Никаких надписей. Никаких этикеток. Абсолютно анонимный.

Она держала в руках вещественное доказательство. Маленькую стекляшку, которая могла быть ничем. Или всем.

Оля завернула пузырёк в чистый бумажный платок, спрятала его на самое дно своей сумки для косметики, в маленький потайной кармашек. Потом вымыла руки с мылом три раза. Она стояла у раковины и смотрела на своё отражение в тёмном окне. Изнутри на неё смотрела не Оля, любящая жена и мать. На неё смотрела другая женщина. Испуганная, одинокая, но собранная. Женщина, которая теперь знала, что война объявлена. И что проиграть в этой войне она не имеет права.

В гостиной пробили часы. Было три ночи. Впереди был день, когда нужно было принимать решения. Но первое, самое страшное, уже случилось. Она перестала сомневаться. Дочь не врала.

Утро встретило Олю свинцовым туманом за окном и таким же густым туманом в голове. Звон в ушах стал фоновым, привычным звуком, как шум дождя. Она встала с кровати, держась за спинку, и медленно направилась на кухню. В спальне Антон храпел, разметавшись на её половине кровати. Сегодня у него был выходной.

На кухне царил тихий, предрассветный хаос. На столе стояли вчерашние тарелки, которые она в своем состоянии забыла убрать в посудомойку. В центре — её тарелка. Та самая, из которой она ела суп, предназначенный ей. Тарелка Алины была чистой, вылизанной до блеска. Она взяла свою тарелку и поднесла к свету. На эмалированном белом дне и бортиках остались почти невидимые жировые разводы от бульона, несколько засохших крупинок — тёмная точка перца, жёлтый жир.

Дрожащими от слабости руками Оля нашла в ящике новый, чистый пластиковый контейнер для еды и маленький кухонный шпатель. Соскребая со дна и бортиков всё, что осталось, она перекладывала эти крошечные улики в контейнер. Процесс занял несколько минут и потребовал невероятной концентрации. Каждый скрежет шпателя по эмали казался ей оглушительно громким. Она то и дело оборачивалась на дверь в коридор.

Когда последняя крупинка была надежно спрятана в пластике, она закрутила крышку и обернула контейнер ещё одним пакетом. Затем достала из тайника в косметичке тот самый пузырёк, завернутый в платок. Теперь у неё было два доказательства. Мизерных, хрупких, но настоящих.

Она спрятала свёрток в глубь своей объемной сумки-тоут, на дно, под папку с бумагами. Потом прибрала на кухне, вымыла тарелки, поставила чайник. Нужно было вести себя как обычно. Хотя что теперь было «обычно»?

Когда Антон вышел на кухню, она уже сидела за столом с чашкой чая, делая вид, что листает ленту в телефоне. Он потянулся, зевнул.

— Как самочувствие? — спросил он, целуя её в макушку. Его губы были сухими и холодными.

— Так же. Слабость. Голова гудит.

— Может, позвонить врачу? Вызвать на дом? — предложил он, открывая холодильник.

В его голосе сквозила забота. Искренняя? Она всматривалась в его отражение в стекле дверцы холодильника. Расслабленное лицо, утренняя щетина. Ни тени напряжения.

— Нет, не надо. Я, наверное, съезжу сама в поликлинику позже. Просто анализы сдам.

Он повернулся, держа в руках пачку творога. Его взгляд стал чуть пристальнее.

— Какие анализы? Ты же вчера говорила, что это стресс.

— Катя посоветовала проверить железо и гормоны, — солгала Оля, называя имя подруги-врача. — На всякий случай. Чтобы исключить всякую бяку.

— А, — он кивнул и принялся намазывать творог на хлеб. — Правильно. Надо следить за здоровьем. Только ты одна у нас.

Фраза прозвучала как-то двусмысленно. «Одна у нас». Как будто это был вопрос собственности, а не заботы.

Через час, сославшись на визит к терапевту, Оля вышла из дома. Она шла к метро, плотно прижимая сумку с уликами к боку, и ловила на себе взгляды прохожих. Ей казалось, что её преступление написано у неё на лице. Что каждый видит: эта женщина тайно собирает доказательства против собственного мужа.

Она ехала в частную лабораторию в другом районе, которую нашла ночью в интернете. Там обещали анонимность и широкий спектр токсикологических исследований. Дорога заняла вечность. В вагоне метро было душно, и волны тошноты накатывали с новой силой. Она стояла, уцепившись за поручень, и думала об Алине. Эта мысль была единственным якорем, удерживающим её от паники.

Лаборатория оказалась небольшим современным офисом на первом этаже бизнес-центра. Стеклянные двери, белые стены, стойка ресепшена. Девушка-администратор улыбнулась ей безразличной профессиональной улыбкой.

— Я хочу сдать анализ на… на содержание посторонних веществ, — тихо сказала Оля, чувствуя, как краснеет.

— У нас есть комплексный токсикологический скрининг, — девушка без тени удивления протянула ей прайс-лист. — Что именно вас интересует? Алкоголь, наркотики, лекарственные препараты, тяжёлые металлы?

— Всё, — выдохнула Оля. — Всё, что можно. И… у меня есть образец. Пища. И ёмкость.

— Образец для исследования вы можете передать лаборанту. Нужно будет заполнить анкету и выбрать, на что именно проверять. Самые частые отравляющие вещества или расширенная панель?

— Расширенную, — твёрдо сказала Оля. Чем шире поиск, тем больше шансов найти.

Она заполнила бумаги, указав вымышленное имя и номер телефона, купила в соседнем киоске дешёвую SIM-карту для такого случая. Когда она передала лаборанту в белом халате контейнер с соскобом и маленький пузырёк, у неё дрожали руки. Лаборант, молодой парень, принял всё с таким видом, будто ему каждый день приносят подобные улики.

— Результаты через три-пять рабочих дней. Пришлём на электронную почту, указанную в анкете.

Выйдя из лаборатории на холодный осенний воздух, Оля сделала глубокий вдох. Первый шаг был сделан. Теперь нужно было ждать. И думать. Зачем?

Она села на лавочку у входа в бизнес-центр, достала телефон. Солнце тускло пробивалось сквозь слой облаков. Она открыла мобильный банк, стала просматривать историю операций. Совместный счёт с Антоном был почти пуст — туда приходила её зарплата и быстро уходила на общие расходы: ипотека, коммуналка, продукты. Но была ещё одна вкладка — «Сберегательный счёт». Он был открыт полгода назад. Антон уговаривал: «Давай откладывать на машину Алине к её совершеннолетию, это дело долгое». Они клали туда понемногу. Сейчас там было около трёхсот тысяч. Не огромная, но ощутимая сумма.

Затем она вспомнила про страхование жизни. Оно было его идеей. «Оля, давай оформим, всё цивилизованно. На случай, не дай бог, чего с любым из нас. Чтобы второй не остался с ребёнком и долгами». Они оформили полисы друг на друга. Выгодоприобретателем по её полису был он. По его полису — она. Казалось, всё честно. Но размер выплаты… Она полезла в электронную почту, нашла сканы договоров. Сумма выплаты в случае её смерти составляла пять миллионов рублей.

Пять миллионов. Ипотека на квартиру, в которой была прописана только она (Антон прописался временно), плюс триста тысяч на вкладе, плюс страховая сумма. И его бывшая жена Людмила, которая вечно в долгах и постоянно звонит ему, плачась в трубку. Пазл начинал складываться в отвратительную, но логичную картину.

Оля позвонила Кате, подруге-терапевту.

—Кать, привет. Слушай, чисто гипотетически. Можно ли чем-то травить человека так, чтобы это выглядело как хроническое заболевание? Слабость, головокружение, проблемы с ЖКТ?

Катя на другом конце вздохнула.

—Оля, опять твои идеи? Тебя что, муж бьёт? Оскорбляет?

—Нет, нет, ничего такого. Я просто… для книги своей собираю материал, — быстро нашла отговорку Оля. — Детектив пишу.

—А, ну если для книги… — голос Кати потеплел, стало слышно профессиональный интерес. — Да, конечно. Ряд веществ при длительном применении в малых дозах вызывают неспецифические симптомы. Некоторые тяжёлые металлы, например. Или даже… витамины.

—Витамины?

—Да, гипервитаминоз. Особенно жирорастворимых витаминов, например, А или D. Или некоторых из группы B. Симптомы — тошнота, слабость, головные боли, поражение печени. Очень похоже на кучу других болезней. Если не искать целенаправленно, можно годами лечить несуществующий гастрит или ВСД.

Оля поблагодарила подругу и положила трубку.Руки у неё были ледяными, хотя солнце уже пригревало. Витамины. Маленький пузырёк без этикетки. Капельница.

Она вернулась домой ближе к вечеру. Антон был дома. Он смотрел телевизор, но когда она вошла, выключил его.

—Ну что, врач что сказал?

—Ничего особенного. Сказал, анализы ждать. Выписал витамины, — она показала купленную по дороге упаковку обычного витамина С.

—Витамины, — повторил он задумчиво. — Это хорошо. Тебе правда не хватает энергии.

Вечером он снова предложил приготовить ужин.

—Ты больная, отдыхай. Я сегодня курицу с картошкой сделаю, как ты любишь.

Оля,сидя в кресле в гостиной, наблюдала, как он хлопочет на кухне. Его движения были выверенными. Он достал курицу, начал её натирать специями. Потом повернулся к ней спиной, что-то искал в шкафчике над мойкой. Его плечи напряглись. Он что-то взял, рука совершила быстрое движение над формой для запекания. Потом он снова повернулся, держа в руках пачку паприки.

—Паприку добавляешь? — спросила Оля, и голос её прозвучал хрипло.

Он вздрогнул.Совсем немного, но она это заметила.

—Да, конечно. Для цвета и аромата.

Она не видела,что именно он сыпал. Может, и правда паприку. А может, нет.

За ужином она почти не притронулась к еде, ссылаясь на тошноту. Антон ел с аппетитом, хвалил своё же блюдо. Вика ковыряла картошку вилкой. Алина ела под пристальным взглядом матери — только то, что ели все, и только из общего блюда.

Когда дети разошлись по комнатам, Оля не выдержала.

—Антон.

—М-м? — он доедал последний кусок курицы.

—Мне кажется, мне становится хуже от твоей еды.

Он медленно положил вилку и нож на тарелку.Звук был металлическим и зловещим.

—Что ты хочешь этим сказать?

—Я не знаю. Но вчера после супа мне стало плохо. И сегодня, от запаха курицы, опять тошнит.

Он отодвинул стул,встал. Его лицо из спокойного превратилось в каменное.

—Ты что, обвиняешь меня? Прямо вот так, в лицо? — его голос был тихим, но в нём зазвенела сталь. — Я тут пашу на работе, потом тут же пашу на кухне, чтобы ты отдохнула, а ты… Ты мне такое говоришь? Я тебе жизнь готов отдать, Оля! Всё для тебя и для Алины! А ты…

Он не договорил,лишь с силой провёл рукой по лицу. В его глазах стояли слёзы? Или это была игра света?

—Я не обвиняю, — испуганно сказала Оля, отступая. Её храбрость испарилась, столкнувшись с его гневом. — Просто констатирую факт. Мне плохо.

—Тогда иди к врачам! — почти крикнул он, но тут же понизил голос, бросив взгляд на дверь в детскую. — Обследуйся! Найди причину! Но не вешай свои болячки на меня! Это оскорбительно!

Он развернулся,схватил со стола свою тарелку и с грохотом поставил её в раковину. Потом вышел из кухни. Через секунду Оля услышала, как хлопнула дверь балкона. Он вышел курить, хотя бросал два года назад.

Оля осталась сидеть за столом, глядя на его нетронутую тарелку с обглоданной косточкой. Её сердце бешено колотилось. Первая открытая стычка. Маска сползла, и на секунду она увидела не заботливого Антона, а другого человека. Разъярённого, обороняющегося. Или загнанного в угол?

Через три дня, рано утром, на одноразовую электронную почту пришло письмо с темой «Результаты лабораторного исследования № 4876-КЛ».

Оля открыла его, сидя в ванной с телефоном в дрожащих руках. Протокол был длинным, с колонками латинских названий и цифр. Большинство строчек были помечены «не обнаружено» или «в пределах референсных значений». Её глаза бегали по экрану, пока не наткнулись на строку, выделенную автоматически красным цветом.

Образец: соскоб с посуды. Обнаружено: Тиамин (витамин B1). Концентрация: 12.5 мг/г образца.

Ниже шёл комментарий лаборанта:

«Концентрация тиамина в предоставленном образце значительно превышает возможное содержание в составе обычных пищевых продуктов. Приведённое значение соответствует терапевтической дозе для перорального приёма в концентрированной форме. При регулярном употреблении в подобных дозировках может вызвать симптомы гипервитаминоза: сильную слабость, головокружение, тошноту, тахикардию, в долгосрочной перспективе — риск поражения нервной системы и печени. Рекомендуем обратиться к врачу».

В анализе смыва с пузырька было указано то же вещество. Тиамин. Витамин B1. Безрецептурный, безвкусный, без запаха. Растворяющийся в воде. Идеальное оружие.

Оля выключила телефон. В темноте ванной комнаты было слышно только её прерывистое дыхание и гул воды в трубах от соседей. Теперь она знала наверняка. Это не паранойя. Это план. Медленный, расчётливый и безжалостный.

Она подняла голову и посмотрела в зеркало. В тусклом отражении её глаза были сухими и очень чёткими. Страх отступил, сменившись чем-то другим. Холодной, беззвучной яростью. И решимостью.

Война была объявлена не ею. Но теперь она знала врага в лицо. И намерена была дать бой.

Знание — страшная сила, которая не давала покоя. Оля провела всю ночь, глядя в темноту, перебирая в голове факты, как четки. Тиамин. Пузырёк. Пять миллионов страховки. И его взгляд, каменный и гневный, за ужином. Она не могла оставаться с этим одна. Ей нужен был союзник. Хотя бы один человек, который скажет: «Я верю тебе».

Утром, отправив Алину в школу и дождавшись, когда Антон уедет на работу, она позвонила сестре. Кате. Не подруге-врачу, а родной сестре, с которой они делили и детскую, и секреты, и горе после смерти родителей.

Катя ответила не сразу.

—Алло, Оль? Что так рано?

—Кать, мне нужно тебя видеть. Срочно. Могу я приехать?

В голосе сестры послышалось лёгкое раздражение.

—Сейчас? У меня через час встреча. Что случилось-то? Опять с Антоном проблемы? Поссорились?

—Хуже, — выдохнула Оля. — Намного хуже. Я на полчаса. Пожалуйста.

Катя тяжко вздохнула.

—Ладно. Приезжай. Только быстро, а то я опаздываю.

Катя жила в получасе езды, в новом районе с типовыми высотками. Когда Оля зашла в её уютную, стильную кухню, где пахло свежемолотым кофе, ей на мгновение показалось, что она попала в другой, нормальный мир. Мир, где нет тиамина и предательства.

Катя, одетая в строгий деловой костюм, налила ей кофе.

—Ну, говори. Что стряслось? Ты выглядишь ужасно, кстати.

Оля взяла чашку двумя руками,чтобы они не тряслись.

—Катя. Я… Я думаю, что Антон меня травит.

Тишина повисла в воздухе густая,как сироп. Катя медленно поставила свою чашку на стол. Её лицо, сначала озабоченное, стало сначала недоуменным, потом скептическим.

—Повтори.

—Он подсыпает мне что-то в еду. Я сдала анализы. Там витамин B1 в лошадиных дозах. Это вызывает все мои симптомы. У него есть мотив — страховка, деньги. И… Алина видела, как он что-то капал в суп.

Оля выложила всё,как на исповеди. Она ждала шока, ужаса, немедленного предложения помощи. Но реакция сестры оказалась иной.

Катя откинулась на спинку стула и смерила её долгим, изучающим взглядом.

—Оля, ты в своём уме?

—У меня на руках заключение из лаборатории! — прошептала Оля.

—Из какой ещё лаборатории? Ты сама что-то собрала и куда-то отнесла? Без свидетелей? Без официального обращения? — Катя качала головой. — Оля, дорогая. Ты послушай себя. Это же бред. Совершенный бред. Антон? Да он на тебя молится! Он же тебя на руках носит!

—Это игра, Кать! Он играет! — голос Оли сорвался на крик.

—Тише! — резко одёрнула её сестра. — У соседей тонкие стены. Игра… Оля, ты себе всё придумала. У тебя же всегда было богатое воображение. Помнишь, в детстве, ты была уверена, что наша старуха-соседка — ведьма?

—Это было в семь лет!

—А сейчас тебе тридцать пять, а ты ведёшь себя как семилетняя! — Катя встала, начала ходить по кухне. — У тебя стресс. Сильный стресс. После смерти мамы с папой ты так и не оправилась, потом тяжёлый развод, одиночество. И вот появился хороший, стабильный мужчина. А ты не можешь просто быть счастливой. Ты ищешь подвох. Ты сама себя накручиваешь до такой степени, что уже готова обвинить человека в попытке убийства!

Оля смотрела на сестру,и её охватывало леденящее чувство отчуждения. Это была не её Катя. Это был кто-то другой.

—Ты… Ты не веришь мне.

—Я верю, что ты искренне так думаешь. И что тебе плохо. Но причина — в твоей голове, Оль. Не в Антоне. Сходи к психотерапевту. Серьёзно.

—А как же Алина? Она же видела!

—Ребёнок! — Катя махнула рукой. — Дети всё что угодно могут придумать, особенно если чувствуют тревогу матери. Ты же сама её настроила.

Оля молчала.Все её аргументы разбивались о стену абсолютного, непробиваемого неверия. И тогда в её голове щёлкнул новый, ужасный факт.

—Катя… Антон помог тебе с кредитом полгода назад, да?

Катя остановилась,насторожилась.

—При чём тут это? Да, помог. Поручился. У меня были проблемы, а он без лишних вопросов. Человек с золотым сердцем. В отличие от некоторых, кто в тот момент был «слишком занят».

Укол был точным и болезненным.Тогда у Оли как раз был аврал на работе, и она не смогла одолжить Кате крупную сумму.

—И ты… ты с ним часто общаешься? Не только при мне?

—Что за допрос? — лицо Кати покраснело. — Да, общаемся. Он адекватный, с ним можно посоветоваться. Он, между прочим, очень переживает за тебя! Звонил мне вчера, говорил, что ты какая-то странная стала, замкнутая, говоришь какие-то намёки. Он в отчаянии! И знаешь, что я ему сказала? Что у тебя кризис, и тебе нужна помощь. А ты вместо благодарности…

Оля больше не слышала.Звон в ушах перекрыл голос сестры. Антон звонил Кате. Звонил первым. Обезвредил потенциальную союзницу. И, возможно, купил её лояльность той самой помощью с кредитом. Или просто убедил в своей правоте. Неважно. Результат был налицо. У неё не осталось никого.

Оля встала.

—Мне пора.

—Оля, подожди! — Катя смягчилась, подошла, попыталась обнять её. — Я же из лучших побуждений. Я твоя сестра. Я не хочу, чтобы ты совершила ошибку, разрушила свою семью из-за навязчивой идеи. Подумай. Отдохни. Поезжай куда-нибудь. А я поговорю с Антоном, чтобы он тебя не трогал, дал тебе пространство.

—Не надо ничего говорить ему, — отстранилась Оля. — Ни слова. Обещай.

—Ладно, ладно, — Катя вздохнула, явно не собираясь держать слово. — Береги себя.

Возвращаясь домой в такси, Оля смотрела на мелькающие за окном дома и понимала, что её мир сузился до размеров тела одной маленькой девочки. Теперь она и Алина были против всех.

А дома её ждал новый сюрприз. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стояла Галина Петровна, мать Антона. В руках у неё была клетчатая сумка-тележка, битком набитая, судя по всему, банками и консервами.

— Олечка, родная! Здравствуй! — её голос зазвенел фальшивой, слишком громкой радостью. — Впусти старуху, замерзла совсем на этом сквозняке!

Оля, онемев, отступила, пропуская её внутрь. Галина Петровна, как хозяйка, прошла в прихожую, сняла сапоги, надела принесённые с собой тапочки.

— Антон сказал, ты совсем раскисла. Ну, я и подумала — надо поддержать. Мужчины, они ничего в таких делах не понимают. Ты не против, если я поживу у вас несколько деньков? Помогу по хозяйству, поддержу морально.

Оля стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это был не вопрос. Это был ультиматум.

—Конечно, — выдавила она. — Только… у нас места мало. Вика в одной комнате, мы с Алиной…

—Ой, что ты! Я на диванчике в гостиной прекрасно устроюсь. Не беспокойся! — Галина Петровна уже тащила свою тележку в квартиру. — Ты иди, приляг, не стой. Ты же больная. А я тут всё сама.

С этого момента в квартире воцарилась Галина Петровна. Она действительно взяла на себя все хлопоты: готовила, убирала, даже встретила Алину из школы с плиткой шоколада. Но её забота была удушающей и полной скрытых шипов.

Вечером, за ужином, который теперь готовила свекровь, началось.

—Олечка, кушай, кушай, — настойчиво говорила Галина Петровна, подкладывая ей жареной картошки. — Совсем худющая. Антон, смотри, какая у тебя жена тщедушная стала. Надо укреплять.

—Мама, не приставай, — буркнул Антон, но в его тоне не было настоящего раздражения.

—Да я от чистого сердца! Мы-то думали, ты сильная, крепкая девушка. А она, оказывается, таблетки разные глотает, по врачам бегает. Это всё нервы, Оля. Нервы надо лечить. Силой воли. А не химией.

—Я не глотаю таблетки, — тихо сказала Оля.

—Ну, как знаешь, как знаешь, — Галина Петровна многозначительно покачала головой. — Только вот документы свои разложила везде. Нашла я твою медицинскую карту, листала-листала… Столько всего интересного. И про старые болячки, и про нервы эти твои. Хорошо, что у нас Антон терпеливый. Другой бы уже давно…

—Мама! — на этот раз голос Антона прозвучал резко.

—Ладно, ладно, замолкаю. Заботливая я слишком.

Позже, когда Оля пошла в душ, её не оставляло чувство, что что-то не так. Она быстро помылась, завернулась в полотенце и вышла в комнату. Её ноутбук, который она обычно оставляла на тумбочке, лежал на кровати, причём не так, как она его оставляла. Рядом с ним была стопка документов: её паспорт, свидетельство на квартиру, договор страхования. Они тоже явно были перевёрнуты.

Оля быстро оделась и вышла в гостиную. Галина Петровна сидела в кресле, вязала и смотрела сериал. Она подняла на неё невинный взгляд.

—Что, помылась? Молодец. Чистота — залог здоровья.

—Галина Петровна, вы не заходили в мою комнату? — спросила Оля, пытаясь держать себя в руках.

—В твою? Нет, зачем? Я тут полы мыла в коридоре. А что?

—Ничего, — сказала Оля и вернулась в спальню.

Она села на кровать и положила ладони на ноутбук. Он был тёплым. Совсем чуть-чуть, но тёплым. Значит, его включали недавно. Она открыла крышку. Экран потребовал пароль. Но у неё был включён режим истории файлов. Она открыла журнал последних открытых документов. Среди них был файл под названием «Анализы.jpg». Тот самый, с результатами из лаборатории. Его открывали час назад.

Лёд страха сменился волной бешенства. Она вскочила и хотела выйти, чтобы выгнать эту женщину, чтобы всё высказать. Но её остановила мысль об Алине. Скандал, крики, выяснение отношений — ребёнок этого не должен видеть. И что она скажет? «Ваша бабушка шпионит за мной»? У неё нет доказательств. Только тёплый ноутбук.

Оля закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Теперь она понимала всё. Это не было случайным визитом. Это была оккупация. Антон прислал подкрепление. Самую надёжную — свою мать. Чтобы контролировать её, чтобы искать документы, чтобы окончательно убедить всех, включая, возможно, и саму Олю, что она больна. Не физически, а психически.

Враги были внутри дома. И они действовали нагло, уверенно, не оставляя ей ни малейшего шанса на приватность или защиту. Битва только начиналась, и первая линия обороны была уже прорвана.

Три дня Галина Петровна была тенью. Она двигалась по квартире бесшумно, но её присутствие ощущалось в каждом сантиметре пространства: переставленные банки в шкафу, по-новому сложенные полотенца, едва уловимый запах чуждых духов в ванной. Она не лезла с расспросами, но её взгляд — тяжёлый, оценивающий — постоянно скользил по Оле. И каждый раз, когда Оля брала в руки телефон или ноутбук, в дверном проёме тут же возникала силуэт свекрови под предлогом «протереть пыль» или «спросить про ужин».

Оля чувствовала себя зверем в клетке под наблюдением дрессировщика. Слабость не отступала, звон в ушах стал её постоянным спутником. Но теперь к физическим симптомам добавилось нечто худшее — ощущение полной изоляции. Она спала урывками, просыпаясь от каждого шороха. Ела только то, что брала из общей тарелки сама, и то — крошечными порциями. Алина, напуганная молчаливым напряжением в доме и присутствием чужой бабушки, стала замкнутой и молчаливой.

На четвертый день визита Галины Петровны Оля поняла: так больше продолжаться не может. Она либо сойдёт с ума, либо… с ней действительно случится что-то необратимое. Нужен был план. Отчаянный и безошибочный.

Она дождалась, когда Антон уедет на якобы срочную работу в субботу, а Галина Петровна усядется в гостиной смотреть очередную мелодраму. Притворившись, что хочет прилечь, Оля закрылась в спальне и набрала номер единственного человека, который мог теперь помочь, — подруги-терапевта Кати. Не сестры, а той самой Кати, которая сначала отмахнулась от её «бредовых идей», но всё же дала профессиональный совет.

— Алло, Кать, это Оля. Только, пожалуйста, не вешай трубку. Мне нужна твоя помощь не как подруги, а как врача. По-настоящему.

В её голосе не было истерики, только холодная, отточенная отчаянием решимость. Видимо, это подействовало. Катя не положила трубку.

— Оля, что случилось?

— Я не выдумывала. У меня на руках лабораторное заключение. В еде, которую готовил Антон, обнаружена запредельная концентрация витамина B1. В пузырьке, который я нашла, — то же самое. Я не псих, Катя. Меня целенаправленно травят. Сейчас в квартире поселилась его мать, она обыскивает мои вещи. Я не могу здесь оставаться.

На том конце провода повисла долгая пауза. Слышно было только частое дыхание Кати.

— Ты… ты уверена? На все сто?

— На все двести. У меня есть сканы. Я могу тебе их прислать. И у меня есть дочь, Кать. Ей восемь лет. Если что-то случится со мной, она останется с ним. И с его матерью. Ты понимаешь?

Этот аргумент, видимо, перевесил. Материнский инстинкт оказался сильнее скептицизма.

— Боже правый… Ладно. Допустим, я верю. Что ты хочешь?

— Мне нужно симулировать резкое ухудшение. Такое, чтобы даже он поверил, что дело идёт к концу. У меня слабость, головокружение, тошнота — это есть. Но нужно что-то более драматичное. Что я могу принять, чтобы это выглядело ужасно, но не навредило мне по-настоящему? И чтобы это не обнаружилось на обычном анализе?

Катя задумалась.

— Есть безрецептурное мочегонное. В большой дозе вызовет резкую слабость, падение давления, тремор, бледность. Эффект будет через пару часов и продлится несколько часов. На анализы крови и мочи повлияет, но если не говорить, что ты его принимала, это спишут на обезвоживание и интоксикацию. Это рискованно, Оля. Может, лучше просто уехать?

— Они не отпустят. Его мать следит за каждым моим шагом. Мне нужно, чтобы они поверили, что я уже не опасна. Что я почти что труп. Тогда они расслабятся. И я смогу уйти.

Катя снова помолчала.

— Хорошо. Я скажу, что и как. Но только при одном условии: как только ты окажешься в безопасности, ты немедленно идёшь в полицию. Не в частную лабораторию, а в официальные органы. И берёшь с собой ребёнка. Поняла?

— Поняла.

Получив инструкции, Оля положила телефон. Сердце колотилось, но в голове наконец-то прояснилось. Был план. Страшный, отчаянный, но план.

Она выждала до вечера. За ужином Галина Петровна, как всегда, пыталась впихнуть в неё побольше еды.

— Олечка, ты совсем ничего не ешь. На тебе лица нет. Антон, посмотри на жену.

Антон бросил на Олю беглый взгляд. В его глазах читалось не беспокойство, а скорее… нетерпение.

— Мама права. Надо есть.

— Не могу, — тихо сказала Оля, отодвигая тарелку. — Меня сейчас вырвет. Кажется, мне ещё хуже.

Она встала из-за стола, пошатнувшись для убедительности, и, держась за стены, побрела в спальню. Через час, убедившись, что её не беспокоят, она приняла ту самую таблетку, купленную заранее в другой аптеке. Затем легла и стала ждать.

Эффект наступил быстрее, чем она ожидала. Через полтора часа её начало сильно знобить. Слабость накатила такой волной, что она с трудом могла пошевелить рукой. Сердце забилось часто и неровно. В глазах потемнело. Это было не притворство. Это было по-настоящему страшно.

Она позвала. Сначала тихо, потом громче.

— Антон…

Шаги в коридоре. В дверь вошёл он, а за его спиной маячила испуганная физиономия Галины Петровны.

— Что такое?

— Мне… очень плохо. Кажется, я… умираю, — прошептала Оля. Её губы были сухими, голос прерывался. Это не была игра. Она действительно чувствовала себя на грани.

Антон подошёл к кровати, сел на край. Он взял её за руку, пощупал пульс. Его пальцы были холодными. Он смотрел на неё, и в его глазах она увидела целую гамму чувств: испуг, расчёт, и… облегчение. Да, самое настоящее облегчение.

— Пульс слабый, нитевидный, — сказал он, больше матери, чем ей. — Бледная как полотно.

—Скорую вызывать? — спросила Галина Петровна, но в её голосе не было паники, только деловитость.

Антон помедлил.

—Нет. Не надо скорую. Сейчас ночь, в больницах очереди. Я… я посижу с ней. Дай нам воды и влажное полотенце.

Галина Петровна кивнула и вышла. Антон остался один с Олей. Он смотрел на неё, и его лицо постепенно теряло маску беспокойства.

—Держись, — сказал он без выражения. — Всё скоро закончится.

Он говорил это не как утешение. Это был прогноз. Констатация факта.

Она закрыла глаза, притворяясь, что теряет сознание. Через её ресницы она видела, как он сидит неподвижно, наблюдая. Он не пытался ей помочь, не обтирал лоб, не поправлял одеяло. Он просто ждал.

Через двадцать минут он вышел. Оля услышала приглушённые голоса в коридоре.

—Как она? — спросила Галина Петровна.

—Плохо. Очень плохо. Но, кажется, стабильно. Надо просто переждать эту ночь.

—А если не переждёт?

—Тогда… значит, так судьбе угодно. Но документы-то мы уже нашли. Всё в порядке.

Оля лежала, стиснув зубы, чтобы не закричать. Документы. Значит, они уже что-то нашли или сфотографировали. Страховой полис? Свидетельство на квартиру?

Ночь стала для неё самым долгим кошмаром в жизни. Она боролась со слабостью, с головокружением, с паникой. Но эта ночь дала ей то, что нужно, — уверенность. Они поверили. Они расслабились. Антон даже не лёг спать рядом, остался ночевать на диване в гостиной, рядом с матерью. Они решили, что опасность миновала. Что их план сработал.

Под утро, когда в квартире воцарилась глубокая тишина, а слабость от таблетки начала понемногу отступать, оставляя после себя лишь пустую разбитость, Оля заставила себя встать. Каждый мускул ныл. Она собрала в спортивную сумку самое необходимое для себя и для Алины: документы, ноутбук, зарядки, немного одежды, пару игрушек дочери. Делала это в полной темноте, на ощупь. Всё ценное — тот самый пузырёк, заключение из лаборатории — уже лежало у неё в сумке с тех пор, как она получила результаты.

На рассвете она разбудила Алину. Приложила палец к губам.

—Тс-с-с, солнышко. Вставай, одевайся тепло. Тихо-тихо.

Алина,не задавая вопросов, послушно надела джинсы, свитер, куртку. В её глазах читался вопрос, но также и безоговорочное доверие.

Оля написала на листке бумаги короткую записку,оставила её на кухонном столе. «Уехала к подруге на выходные. Не беспокойтесь. Оля».

Это должно было отсрочить панику на несколько часов.

Они выскользнули из квартиры, как тени. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. На улице был хмурый, предрассветный час. Воздух пах сыростью и свободой.

Оля повела дочь не к метро, а в глубь спального района, к дому своей старой подруги Юли, с которой они когда-то учились в институте и которая несколько лет назад пережила нечто похожее. Юля, узнав вкратце ситуацию, без лишних слов открыла им дверь своей однокомнатной квартиры.

—Живите сколько нужно. Мне на диване. Алина — на раскладушке.

Оставив дочь под присмотром Юли, которая сразу же начала кормить девочку завтраком и разговаривать с ней о мультиках, Оля вышла. У неё был последний, самый страшный пункт плана.

Она пришла в отделение полиции. Дежурный участок в субботнее утро был полупустым. Сержант за стеклом сонно смотрел на неё.

—Я хочу написать заявление, — сказала Оля, и её голос прозвучал на удивление твёрдо.

—По какому поводу?

—О покушении на убийство. Меня пытались отравить. Мой муж.

Сержант перестал быть сонным. Он внимательно посмотрел на неё, затем открыл дверь в приёмную.

—Проходите. Сейчас примет дежурный следователь.

Час спустя, после предварительного разговора, где она изложила суть, Оля сидела в кабинете следователя, женщины лет сорока с усталым, но умным лицом. Её звали Ирина Викторовна.

—У вас есть доказательства? — спросила она без предисловий.

Оля молча положила на стол распечатанное заключение из лаборатории,фотографию пузырька, распечатки банковских выписок со страховкой, копии своих симптомов, записанные по дням.

—У меня есть дочь, которая является свидетельницей. И я сама была жертвой. Я чувствую, что если я вернусь в ту квартиру, меня либо окончательно добьют, либо объявят сумасшедшей. Его мать уже роется в моих вещах и намекает на мою невменяемость.

Ирина Викторовна изучала документы.Особенно долго она смотрела на лабораторное заключение.

—Частная лаборатория. Суд может не принять. Нужна официальная экспертиза. Но для возбуждения дела… хватит. Вы написали заявление. Мы обязаны его проверить. Это будет доследственная проверка. Мы опросим вас, вашего мужа, вашу дочь, изъяем возможные вещественные доказательства. Вы готовы к этому?

—Готова.

—Где вы сейчас находитесь?

—У подруги. Ребёнок со мной.

—Не сообщайте никому адрес. С сегодняшнего дня вы вступаете в открытый конфликт. Будьте готовы к давлению, к угрозам, к тому, что вас будут пытаться очернить. Запаситесь терпением. И ни в коем случае не встречайтесь с мужем наедине.

Оля кивнула.Она была готова. Вернее, у неё не было другого выбора.

Когда она вышла из отделения, на небосклоне уже занялся обычный хмурый день. В кармане у неё лежала копия заявления с входящим номером. Она чувствовала себя опустошённой, но больше не одинокой. Теперь за её спиной был закон. Пусть громоздкий, медлительный, но закон.

Она зашла в ближайшее кафе, купила себе крепкого кофе и села у окна. Только сейчас она позволила себе задрожать. Только сейчас страх, сдерживаемый все эти часы, вырвался наружу. Она плакала тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в ладони.

В этот момент её телефон завибрировал. Незнакомый номер. Она смахнула слёты и поднесла трубку к уху.

— Алло?

В трубке дышалось несколько секунд. Потом прозвучал голос. Низкий, спокойный, без единой эмоции. Голос Антона.

— Ты думаешь, ты умная, да? Думаешь, всё продумала?

Оля замерла,сжав телефон так, что пальцы побелели.

—Ты пожалеешь, что ввязала в это дочку. Ты понимаешь, во что ты её втянула? Вернись. Сейчас же. Мы всё уладим. Тихо, по-хорошему. Я заберу заявление. И мы забудем этот… каприз.

—Это не каприз, — прошептала Оля.

—Как скажешь, — в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Но помни, Оля. У тебя есть дочь. У неё впереди вся жизнь. А жизнь — штука хрупкая. Непонятные люди на улице, машины, болезни… Всё может случиться. Вернись. Пока не поздно. И пока с твоей дочерью не случилось ничего непоправимого.

Щелчок. Он положил трубку.

Оля сидела, окаменев, и смотрела в окно на текущий поток машин. В ушах звенело. Но теперь это был не звон болезни. Это был звон тревоги, ясный и чёткий. Угроза прозвучала открыто. Он перешёл от тайного отравления к прямому шантажу. Самым дорогим, что у неё было.

Она медленно поднялась, выкинула недопитой кофе и вышла на улицу. Страх был, да. Но его затмевало нечто иное. Глубокая, холодная материнская ярость. Он совершил ошибку. Он пригрозил её ребёнку.

Теперь отступать было некуда. Теперь это была война не на жизнь, а на смерть. И Оля, впервые за многие месяцы, чувствовала в себе силы её выиграть.

Три дня в квартире у Юли пролетели как один долгий, тревожный миг. Оля почти не спала. Каждый скрип лифта в подъезде, каждый громкий голос за стеной заставлял её вздрагивать и бросаться к спящей Алине. Девочка отгородилась от мира наушниками с мультиками, подаренными Юлей, и почти не разговаривала. Она понимала всё — по выражению маминых глаз, по сжатым губам, по тому, как они вдвоем шептались с Юлей на кухне.

На четвертый день раздался звонок на новый номер Оли. Ирина Викторовна, следователь.

—Мы провели первоначальные мероприятия. Сегодня утром был санкционированный обыск в вашей квартире. Нашли несколько пузырьков, похожих на тот, что вы описали. В том числе один непустой, закатанный в фольгу и спрятанный в нише за вентиляционной решёткой в ванной. Предметы изъяты, отправлены на экспертизу. Также ваш муж, Антон Сергеевич, был доставлен для дачи объяснений. Он, разумеется, всё отрицает. Заявляет, что это витамины для общего укрепления семьи, которые он сам принимал. И что вы, цитата, «страдаете психическим расстройством на почве ревности и стресса».

Оля сжала телефон.

—А его мать?

—Галина Петровна подтвердила его слова. Со словом в слово. Более того, она предоставила нам вашу медицинскую карту с историей обращения к неврологу пять лет назад по поводу тревожного расстройства. И рассказала о вашем «странном поведении» последних месяцев.

—Это была обычная консультация из-за переутомления на работе! И карта была у меня дома!

—Мы это понимаем. Но они создают определённый фон. Ещё один момент: ваш муж упомянул, что вы увлекались написанием детективов и могли сфабриковать улики для сюжета. У вас действительно есть такие тексты на компьютере?

Оля с горечью вспомнила свои попытки что-то писать год назад.Несколько начатых и заброшенных файлов.

—Есть. Но это не имеет никакого…

—Имеет, к сожалению. Всё это будет использоваться против вас. Я предупреждала — давление начнётся. Оно началось. Но мы продолжаем работу. Нам нужно официально опросить вашу дочь. Это неприятно, но необходимо. В присутствии детского психолога.

—Хорошо, — тихо сказала Оля. — Только… только бережно.

—Постараемся.

Пока шла тихая, бюрократическая война в кабинетах, война на улицах и в интернете уже гремела вовсю.

Первой ласточкой стал звонок от классной руководительницы Алины, Марины Ильиничны.

—Ольга Сергеевна, добрый день. Вы не в курсе, что происходит? Ко мне сегодня подошла какая-то женщина, представилась бабушкой Алины со стороны отчима. Стала расспрашивать, не замечала ли я странностей в поведении девочки в последнее время. Говорила, что в семье тяжёлая ситуация, мама… — учительница замялась, — мама, к сожалению, не совсем адекватна, находится в состоянии нервного срыва и похитила ребёнка. И чтобы я, в случае чего, сразу сообщала ей или отцу.

Олю бросило в жар.

—Марина Ильиничны, это неправда. Я забрала дочь, потому что нам угрожает опасность. Идёт официальное расследование. Этой женщине ни в коем случае ничего сообщать нельзя. Это может быть опасно для Алины.

—Я так и поняла, — вздохнула учительница. — Вид у неё был… очень настойчивый. Я сказала, что без официального запроса из органов или без вашего личного присутствия никакой информацией делиться не буду. Но, Ольга Сергеевна, будьте осторожны. Она говорила, что вы… что у вас могут быть галлюцинации и вы способны навредить дочери.

—Спасибо, что предупредили.

Не успела она положить трубку, как телефон снова завибрировал. Незнакомый номер. Оля, наученная горьким опытом, не отвечала. Через минуту пришло СМС: «Оля, это Люда, бывшая жена Антона. Пожалуйста, позвони. Это очень важно».

Люда.Та самая, вечно ноющая о долгах. Оля колебалось, но curiosity взяло верх. Она перезвонила с чужого номера Юли.

—Алло? — голос был плаксивым и сразу перешёл в наступление. — Оля, наконец-то! Что ты творишь-то? Антон в отделении сидит! Его мать в шоке! Ты с ума сошла совсем?!

—Люда, если ты хочешь…

—Я хочу, чтобы ты прекратила этот цирк! — перебила её Люда. — Человек тебе жизнь скрашивал, отдавал все силы, а ты… ты его под следствие подвела! Из-за каких-то своих фантазий! Да я тебе по почте сейчас статью пришлю, ты почитай, что про тебя уже пишут!

—Что?

—В интернете! В паблике нашего города! Статья! «Жена-клеветница: как алчная стерва пытается посадить невиновного мужа, чтобы заграбастать квартиру». Твоё фото там, всё! Комментарии уже сотни! Тебя там на части рвут!

Оля,не помня себя, бросилась к ноутбуку. Юля помогла найти в соцсетях популярный местный паблик «Новости нашего городка». И там, на самом видном месте, был материал. Фотография Оли с корпоратива, где она улыбалась. Рядом — фото Антона, задумчивого и доброго. И текст. Жирный, кричащий.

«Семейный ад: Мать-одиночка обвинила нового мужа в отравлении, чтобы выгнать его из квартиры и получить страховку. Мужчина, взявший на себя заботу о чужой дочери, теперь рискует сесть в тюрьму из-за клеветы психически нездоровой супруги. Эксклюзивное интервью с его матерью и бывшей женой».

Оля пробежала глазами текст. Там были прямые цитаты Галины Петровны: «Она всегда была нервной, ревновала его к shadow своей прошлой жизни. Видимо, пожалела, что впустила в дом нормального мужчину, и решила избавиться грязным способом». И Люды: «Он такой мягкий, не мог мухи обидеть. А она холодная, расчётливая. Видно же было, что она его не любит, только пользуется. Теперь решила ещё и денег срубить».

Комментарии кипели ненавистью.

«Таких в психушку надо!»

«Мужик, держись! Женщины нынче пошли — крыша едет у всех!»

«Отобрать у неё ребёнка, раз она такая больная!»

«Надо было не жениться на разведёнке с прицепом, вот и получил».

Оля откинулась от экрана, её тошнило. Они действовали быстро, нагло и очень эффективно. Они выносили сор из избы на всю область, делая из неё монстра, а из Антона — святого страдальца. Это был удар ниже пояса, рассчитанный на общественное мнение и, возможно, на то, чтобы повлиять на следствие.

Следующий звонок был от сестры Кати. На этот раз в её голосе не было скепсиса — только паника и злость.

—Оля! Ты в курсе, что ты наделала?! Меня только что из банка вызывали! Из-за того кредита, где Антон поручителем! Там какая-то проверка, они спрашивают про мои связи с ним, про его репутацию! Из-за твоего заявления у него теперь проблемы с законом, а из-за него — у меня с кредитом! Ты хоть понимаешь, что творят твои фантазии?!

—Это не фантазии, Катя! Уже идут обыски, нашли…

—Я не хочу ничего слышать! — взвизгнула сестра. — Ты уничтожаешь всех вокруг себя! Маму с папой в гроб свела своими нервами, теперь меня под удар подставляешь! Прекрати это немедленно! Забери заявление! Извинись перед Антоном! И вернись домой, как нормальная женщина!

—Ты… ты звонила ему? — спросила Оля ледяным тоном.

—Конечно звонила! Он в слезах! Он не понимает, как ты могла такое про него подумать! Он готов всё простить, только вернись!

—И ты веришь ему, а не мне. Родной сестре.

—Я верю фактам! А факт в том, что из-за тебя у меня теперь проблемы! Иди к психиатру, Оля! Срочно!

Оля разорвала связь.Больше она не могла слышать этот голос. Сестра была потеряна. Окончательно и бесповоротно.

Юля, наблюдая эту бурю, молча поставила перед ней кружку крепкого сладкого чая.

—Пей. Тебе нельзя раскисать. Это классика. Они пытаются тебя демонизировать, чтобы твои слова в суде ничего не стоили. «Ах, она же психически нестабильна, она фантазёрка, она мстительная истеричка». Знакомо?

Оля кивнула,с трудом глотая чай.

—Что мне делать?

—Бить их их же оружием. Но грамотно. Через адвоката. У тебя же он есть?

Адвоката ей порекомендовала Ирина Викторовна.Молодой, но очень амбициозный юрист по фамилии Орлов. Оля связалась с ним.

—Добрый день, Дмитрий Александрович. Вы видели статью?

—Только что, — ответил адвокат, его голос был спокойным и деловым. — Это клевета, распространение заведомо ложных сведений, порочащих вашу честь и достоинство. И, что важнее, это давление на потерпевшую и попытка повлиять на ход следствия. Мы пишем заявление. И готовим официальный ответ для СМИ. У вас есть доказательства вашей нормальной трудоспособности? Характеристики с работы?

—Да, конечно.

—Присылайте. И всё, что у вас есть по делу. Я составлю краткое, но ёмкое заявление для прессы. Без эмоций, только факты: вы — жертва, идёт следствие, все непроверенные заявления являются клеветой. И мы требуем опровержения. Также я направлю ходатайство следователю о привлечении этих дам к ответственности за клевету и воспрепятствование следствию.

Действуя по указанию адвоката, Оля собрала и отправила ему сканы своих грамот с работы, положительную характеристику, справку от невролога пятилетней давности, где чёрным по белому было написано: «Проявления тревожности в рамках ситуационной реакции. Рекомендовано: отдых, витамины. Диагноз: не установлен».

Она чувствовала себя солдатом,который под огнём роет окоп. Каждое действие требовало невероятных усилий, но отступать было некуда.

На следующий день адвокат опубликовал официальное заявление от её имени в том же паблике и разослал его в местные СМИ. Текст был сухим и сокрушительным:

«Гражданка О.С. Петрова, являясь потерпевшей по уголовному делу о покушении на убийство, заявляет, что распространяемые в отношении её сведения являются ложными и направлены на очернение её личности и давление на следствие. Все вопросы о состоянии её психического здоровья исчерпываются предоставленными медицинскими документами. Расследование находится в стадии доследственной проверки, по итогам которой будет принято процессуальное решение. Всякая спекуляция на данную тему будет пресекаться в правовом поле».

Эффект был, но волна ненависти в комментариях лишь усилилась. Появились новые голоса, обвинявшие её уже в том, что она «подкупила адвоката» и «давит на жалость». Однако кое-кто начал задумываться: «А почему, собственно, если он такой святой, его мать лезет в школу и даёт интервью в желтые паблики? Странное поведение для невиновного».

Вечером того же дня раздался звонок от Дмитрия Александровича. Его голос, всегда такой уверенный, звучал непривычно напряжённо.

—Ольга Сергеевна, вам нужно сохранять предельную бдительность. Ко мне сегодня поступил… не совсем обычный звонок.

—От кого?

—Не представился. Мужской голос. Сказал дословно следующее: «Скажи своей клиентке, что если она не закроет дело в течение недели, пострадает её ребёнок. Мы знаем, где она учится». И положил трубку.

Лёд пробежал по спине Оли.Она посмотрела на Алину, которая, свернувшись калачиком на раскладушке, смотрела мультик. Мир вокруг поплыл.

—Вы… вы что-то записали? Номер?

—Номер скрыт. Звонок был на рабочий телефон ресепшена, запись идёт, но голос, скорее всего, изменён. Я уже передал информацию следователю Ирине Викторовне. Она организует внеплановую проверку по статье «Угроза убийством». Но, Ольга Сергеевна, это серьёзно. Они переходят все границы. Вам нужно думать о максимальной безопасности для себя и дочери.

—Куда нам деваться? — прошептала Оля в отчаянии.

—Пока — никуда. Но нужно менять локацию. У вашей подруги адрес могли уже вычислить. Следователь может помочь с размещением в безопасном месте на время следствия. Я буду настаивать на этом. А пока — никаких контактов. Никаких выходов на улицу без острой необходимости.

Оля положила телефон и подошла к окну. На улице сгущались сумерки. В окнах противоположного дома зажигались жёлтые квадраты — обычные люди жили обычной жизнью. Готовили ужин, смотрели телевизор, ругались с детьми из-за уроков. А её мир сузился до точки. До страха за дочь. До осознания, что на той стороне — не просто подлый человек, а целая система: мать, бывшая жена, возможно, ещё кто-то. Система, готовая на всё.

Она обернулась и посмотрела на Алину. Девочка почувствовала её взгляд, оторвалась от планшета.

—Мам, всё будет хорошо?

В её глазах была та самая мудрая,недетская серьезность, которая появлялась в самые страшные моменты.

Оля подошла,села рядом, обняла её.

—Всё будет хорошо, солнышко. Я обещаю. Просто сейчас будет очень тяжело. Но мы справимся. Мы — команда.

Алина кивнула и прижалась к ней.

—Они плохие, да?

—Да, — честно ответила Оля. — Они очень плохие. И мы не позволим им победить.

Она сидела, обнимая дочь, и смотрела в потолок. Страх никуда не делся. Но его уже перекрывало нечто иное. Железная решимость. Они угрожали её ребёнку. Теперь это была не просто её война. Это был крестовый поход. И она была готова идти до конца. Сколько бы грязи на неё ни вылили, сколько бы родственников ни ополчилось, сколько бы анонимных звонков ни последовало. У неё была правда. И было материнское сердце, которое, как оказалось, может быть крепче стали.

Следствие длилось четыре долгих месяца. Четыре месяца жизни в состоянии неопределённости, в съёмной однокомнатной квартире на окраине города, адрес которой знали только следователь Ирина Викторовна и адвокат Дмитрий Александрович. Четыре месяца домашнего обучения для Алины по интернету, чтобы не подвергать её риску. Четыре месяца нервных встреч с адвокатом, допросов, очных ставок, на которых Антон с каменным лицом всё отрицал, а Галина Петровна источала ядовитое сочувствие: «Олечка, опомнись, покайся, все тебя простят».

Но улицы работали. Официальная судебно-медицинская экспертиза подтвердила наличие сверхвысоких доз тиамина в изъятых пузырьках и его следы в соскобе с посуды. Был запрошен и получен из страховой компании полный отчёт: Антон незадолго до начала «болезни» Оли увеличил страховую сумму по её полису. В банке нашли распечатку его запросов по кредитам, где он интересовался возможностью получения займа под залог недвижимости, принадлежащей супруге. Показания Алины, данные в присутствии детского психолога, были признаны допустимыми — девочка чётко и последовательно, без деталей, но уверенно описала, как отчим что-то капал в кастрюлю.

Этого хватило, чтобы следствие передало дело в суд. Антону было предъявлено обвинение в покушении на убийство по найму (версия следствия: он действовал в интересах своей бывшей жены Людмилы, которая была основным бенефициаром по его завещанию и имела огромные долги). Галине Петровне — в соучастии и пособничестве.

И вот настал день первого судебного заседания. Оля вошла в здание суда, держась за руку адвоката. Она была одета в строгий тёмный костюм, волосы собраны. На лице — ни намёка на косметику, только тени под глазами, которые не скрыть. Она старалась выглядеть собранной, но внутри всё дрожало. Алина осталась с Юлей — ребёнка на такое зрелище решено было не тащить.

Зал заседаний был невелик, почти пуст. Публики — минимум. Из «их» лагеря присутствовал только адвокат Антона, пожилой мужчина с умными, холодными глазами. Сам Антон сидел на скамье подсудимых в своём обычном виде — в очках, в чистой рубашке. Он вёл себя спокойно, даже отстранённо, как будто наблюдал за спектаклем, к нему не относящимся. Галина Петровна, наоборот, ерзала, бросала на Олю ядовитые взгляды и что-то шептала своему адвокату.

Судья, женщина средних лет с усталым, непроницаемым лицом, открыла заседание. Пошли формальности. Затем слово было предоставлено государственному обвинителю. Он монотонно зачитал обвинительное заключение, изложил доказательства: экспертизы, показания потерпевшей, её дочери, финансовые документы.

Потом встал адвокат защиты Антона.

—Уважаемый суд, мои подзащитные полностью отрицают свою вину. Все доказательства, представленные стороной обвинения, носят косвенный характер. Никто не видел, как Антон Сергеевич подсыпал что-либо в еду своей супруге. Ребёнок мог ошибиться или, что более вероятно, находиться под влиянием матери, которая, как будет доказано, страдает от расстройства личности. Витамины были куплены для общеукрепляющей терапии всей семьи. Что касается страховки — это обычная практика ответственных людей. А увеличение суммы связано с ростом её доходов. Мы считаем, что всё дело построено на фантазиях обиженной женщины, которая решила избавиться от мужа, заполучив его деньги. Мы настаиваем на полной реабилитации наших подзащитных и привлечении г-жи Петровой к ответственности за ложный донос.

Оля слушала это, глядя в пол. Казалось, её аргументы таяли, как лёд под солнцем цинизма. Они всё переворачивали с ног на голову.

Затем начался допрос свидетелей. Первой вызвали Олю. Она рассказала всё с самого начала: от шёпота дочери до побега, от симптомов до лабораторных анализов. Голос её сначала дрожал, но потом окреп. Она смотрела не на Антона, а на судью, стараясь говорить максимально чётко и фактологично. Адвокат защиты задал ей несколько колких вопросов.

— Скажите, а вы не считаете, что ваша ревность к общению мужа с бывшей женой могла стать причиной для такого… театрального обвинения?

—Я не ревновала. Я доверяла мужу.

—Доверяли? Но ведь именно вы тайно собирали образцы еды и отвозили их в частную лабораторию, не ставя его в известность. Это доверие?

—Это осторожность, когда жизнь ребёнка под угрозой.

—Жизнь ребёнка? Но ведь, по вашим же словам, отравлена были вы. Не кажется ли вам, что вы склонны к драматизации? У вас же в анамнезе есть обращение к неврологу по поводу тревожности.

Адвокат Орлов вовремя вскочил с возражением: «Вопрос направлен на дискредитацию потерпевшей, не относится к делу». Судья его поддержала.

Вызвали эксперта-токсиколога, который подтвердил выводы заключения. Вызвали сотрудника страховой компании. Картина для суда постепенно вырисовывалась, но ощущение, что Антон может вывернуться, не покидало Олю. Он был слишком спокоен, слишком уверен.

И тогда прокурор заявил:

—Уважаемый суд, для установления всех обстоятельств дела прошу вызвать в качестве свидетельницы Викторию Антоновну К., падчерицу потерпевшей, дочь подсудимого Антона Сергеевича.

В зале на мгновение воцарилась тишина. Антон впервые за всё заседание изменился в лице. Его пальцы сжали край стола. Галина Петровна резко выпрямилась и прошептала что-то своему адвокату, тот начал что-то писать, явно готовя возражение.

Вику ввели в зал. Шестнадцатилетняя девочка в простом синем платье выглядела совсем ребёнком. Она была бледной, опустила глаза и, казалось, дрожала всем телом. Её посадили на место для свидетелей.

Сначала вопросы задавал прокурор. Он говорил мягко.

—Виктория, ты живёшь в квартире вместе с отцом, Ольгой Сергеевной и её дочерью Алиной?

—Да.

—Расскажи, какие отношения были у тебя с мачехой? Были ли конфликты?

Вика молча покачала головой.

—Нет. Она… она всегда была ко мне добра. Никогда не кричала.

—А как в семье распределялись обязанности? Кто готовил?

—Почти всегда папа. Или бабушка, когда приезжала. Оля много работала.

—Ты замечала, чтобы твой отец или бабушка добавляли что-то особенное в еду для Ольги Сергеевны?

Адвокат защиты вскочил:

—Протестую! Вопрос наводит на ответ!

Судья отклонила протест,но переформулировала вопрос:

—Свидетельница, расскажите, что вам известно о процессе приготовления пищи в семье.

Вика замолчала.Она сжала руки на коленях так, что костяшки побелели. Она смотрела в пол. Потом её взгляд медленно, преодолевая невероятное усилие, поднялся и встретился с взглядом отца. Антон смотрел на неё не отрываясь. В его взгляде не было угрозы, только какое-то ледяное, давящее ожидание.

Вика отвела глаза и посмотрела на Олю. Оля смотрела на неё без упрёка, без мольбы. Просто смотрела. И в этом взгляде, казалось, было понимание всего того страха, который испытывала сейчас девочка.

— Мне… мне говорили, что это витамины, — тихо, почти шёпотом начала Вика. Потом голос её окреп, но в нём появилась трещина. — Папа и бабушка. Говорили, что Оля очень устаёт на работе, что у неё слабое здоровье, и чтобы она не отказывалась, нужно добавлять ей в еду специальные укрепляющие витамины. Без запаха и вкуса.

—Кто именно тебе это говорил? — мягко спросил прокурор.

—Сначала папа. Потом, когда бабушка приехала, она тоже. Они сказали, что это наш с ними секрет. Что Оля будет ругаться, если узнает, потому что она не любит пить таблетки. И что я должна помогать, потому что мы — семья, и должны заботиться друг о друге.

—И ты добавляла эти «витамины»?

Вика снова замолчала.Слёзы покатились по её щекам. Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

—Один раз. В компот. Мне стало так страшно потом… Я больше не могла. Я отказалась. Тогда бабушка сказала, что я предательница. Что если Оля умрёт из-за того, что не получала витамины, это будет на моей совести. А папа… папа сказал, что если я кому-то проболтаюсь, он отправит меня в психоневрологический интернат, как ненормальную, и я никогда больше не увижу маму.

В зале пронёсся гул. Судья строго посмотрела на адвоката защиты, который уже готовился что-то выкрикнуть.

— Свидетельница, вы утверждаете, что ваш отец и бабушка угрожали вам? — переспросил прокурор.

—Да, — выдохнула Вика, и с этого момента её будто прорвало. Слово за словом, рыдая и запинаясь, она выкладывала страшную мозаику быта, которая складывалась в чёткую картину. Как они обсуждали при ней страховку, как бабушка говорила: «Надо ускорить процесс, денег нет». Как Антон изучал в интернете симптомы гипервитаминоза. Как они радовались, когда Оле становилось хуже. Как она, Вика, боялась заснуть, думая, что проснулась, а мачехи уже не будет. Как она ненавидела себя за свою трусость. И как в итоге, после того как уехали Оля с Алиной, а отца забрали, бабушка сказала ей: «Запомни, дурочка, ты ничего не видела и не слышала. Иначе мы с тобой порешаем».

Когда Вика закончила, в зале стояла гробовая тишина. Даже судья на мгновение опустила глаза, перелистывая бумаги. Антон сидел, опустив голову, его лицо было скрыто. Но по напряжённой спине было видно — маска непроницаемости дала трещину.

А потом взорвалась Галина Петровна.

Она вскочила с места,её лицо, обычно слащавое, исказилось гримасой такой первобытной злобы, что даже судебные приставы насторожились.

— Сука! — прошипела она, и её хриплый крик разорвал тишину. — Тупая, продажная сука! Мы тебя растили! Всё для тебя! Кровь из себя выжимали! А ты… ты нас предала! Из-за этой шлюхи! — она вытянула костлявый палец в сторону Оли.

Судья застучала молотком.

—Гражданка К., немедленно прекратите! Приставы, успокойте её!

—Я её успокою! Сама! — Галина Петровна рванулась было через зал, но приставы схватили её за руки. Она вырывалась, её шляпа слетела, седые волосы растрепались. — Она всё врет! Врет, падла! Её научили! Деньги дали! Вика, посмотри на меня! Посмотри, кому ты продалась!

Вика, сгорбившись, сжавшись в комок, смотрела на бабушку. И в её заплаканных глазах не было уже страха. Было отвращение. И бесконечная усталость.

— Я не вру, бабушка, — тихо, но очень чётко сказала она. — Я просто больше не могу молчать. Мне страшно. Мне стыдно. И я не хочу, чтобы из-за вас Алина осталась без мамы.

Это была точка. Последний гвоздь в крышку их защиты. Истерика Галины Петровны, это публичное, животное обнажение злобы, стало лучшим доказательством вины. Оно показало суду истинное лицо этой женщины, а через неё — и всего замысла.

Адвокат Антона опустил голову и закрыл глаза. Он всё понял.

Антон же медленно поднял лицо. Он смотрел не на дочь, не на мать. Он смотрел на Олю. И в его взгляде не было ни раскаяния, ни страха. Там была какая-то пустота. И странное, леденящее душу любопытство. Как будто он наблюдал за крахом сложного эксперимента, в котором сам был главным участником.

Судья, дав увести Галину Петровну из зала и дав время Вике прийти в себя, объявила перерыв перед прениями сторон.

Оля вышла в коридор, прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Она не плакала. Она слушала, как внутри неё тихо утихает многомесячный гул тревоги. Прорыв совершился. Правда вышла. Её сказала не она. Её сказала тихая, запуганная девочка, которую они считали своей союзницей. И в этом была высшая, страшная справедливость.

Приговор был оглашен через месяц после окончания судебных прений. Месяц мучительного ожидания, когда каждый день начинался и заканчивался одной мыслью: «А что если?». Но показания Вики, подкреплённые вещественными доказательствами и финансовой экспертизой, оказались неоспоримыми. Система, хотя и медленно, повернулась лицом к жертве.

Антон Сергеевич К. был признан виновным в покушении на убийство из корыстных побуждений, по предварительному сговору группой лиц. Суд учел его чистосердечное раскаяние? Нет. Суд учел активное способствование раскрытию преступления? Тоже нет. Он упорно молчал до конца, сохраняя маску непонятого праведника. Но суд учел полное признание вины его сообщницы — Галины Петровны, которая в итоге, сломившись после скандала в зале суда, пошла на сделку со следствием, надеясь на смягчение приговора. Она рассказала всё: как они с сыном подсчитали выгоду, как покупали витамины в разных аптеках, как планировали сделать Олю «хроником», а потом списать её смерть на отказ органов из-за «неустановленного заболевания». Её показания стали последним гвоздём.

Антон получил девять лет колонии строгого режима. Галина Петровна — четыре года условно с испытательным сроком, учитывая её возраст и явку с повинной. Суд также удовлетворил гражданский иск Оли о возмещении морального вреда и всех судебных издержек, взыскав с Антона и его матери крупную сумму, которую предстояло ещё когда-нибудь получить.

Но главным для Оли был не срок и не деньги. После вступления приговора в силу её адвокат, Дмитрий Александрович, подал новый иск — о лишении Антона родительских прав в отношении Алины (как отчима, официально оформленного опекуном) и о снятии его с регистрационного учёта в её квартире. Суд прошёл быстро и почти формально: человек, осуждённый за покушение на жизнь матери ребёнка, не мог претендовать на какие-либо права. Прописка была аннулирована.

Квартира, пахнущая теперь для Оли не домом, а полем битвы и страха, была выставлена на продажу. Она не могла там оставаться. Каждая комната напоминала о предательстве: кухня — об отравленном супе, гостиная — о притворных объятиях, спальня — о бессонных ночах под наблюдением врага. Она продала её по цене ниже рыночной, но быстро. Деньги, вырученные от продажи, вместе с её собственными накоплениями стали стартом для новой жизни.

Она выбрала для переезда небольшой город в сославней области, в двух часах езды от прошлого кошмара. Сняла там скромную, но светлую двухкомнатную квартиру на первом этаже с небольшим палисадником. Новый город, новые лица, новая школа для Алины.

Первые месяцы на новом месте были странными. Тихими. Оля ловила себя на том, что замирает у плиты, прислушиваясь к шагам за дверью. Что вздрагивает, когда незнакомый номер высвечивается на телефоне. Что проверяет несколько раз, закрыта ли входная дверь на все замки. Звон в ушах постепенно уходил, но его место занимала тихая, фоновоя тревога. Доверие к миру, к людям, особенно к мужчинам, было разрушено вдребезги. Иногда по ночам ей снился запах того куриного супа, и она просыпалась в холодном поту.

Алина адаптировалась быстрее. Дети пластичны. Новая школа, новые подружки, кружок рисования. Но и в её глазах появилась преждевременная серьёзность. Она реже смеялась громко и беззаботно. Часто просто сидела, обняв маму, молча, будто заряжаясь от неё спокойствием и проверяя, что она — вот, здесь, живая. Оля отвела её к детскому психологу, и та сказала: «Травма есть. Но вы — её главный якорь. Ваша стабильность — её лекарство. Дайте время».

И Оля давала. Она устроилась на работу удалённо, бухгалтером. Цифры не предавали. Они были честными и предсказуемыми. Она научилась готовить простую, здоровую еду. Она снова начала спать по ночам. Медленно, по крупицам, они с дочерью собирали свою вселенную заново. Без спешки. Без громких обещаний счастья. Просто жизнь. День за днём.

Однажды, уже глубокой осенью, когда они как раз отметили годовщину переезда, в почтовом ящике Оля нашла конверт без обратного адреса. Внутри была открытка с видом старого парка и листок в клетку, исписанный неровным, угловатым почерком.

«Ольга Сергеевна. Вы, наверное, не хотите меня вспоминать. И я вас не виню. Я долго не решалась написать. Я живу теперь с мамой в другом городе. Учусь на курсах дизайна. Прохожу терапию. Врач говорит, что надо прорабатывать вину. Я не прошу у вас прощения. Его нельзя попросить за такое. Я просто хотела сказать, что вы были правы. И что я очень рада, что вы живы. И что Алина в порядке. Мне иногда снится, как вы меняете тарелки. И я просыпаюсь и думаю — какое же это было мужество. Я не знаю, зачем пишу. Наверное, чтобы вы знали: хоть один человек из той семьи понимает, что вы — хорошая. Вика».

Оля долго сидела с этим листком у окна, за которым моросил холодный дождь. Она не плакала. Она просто смотрела на капли, стекающие по стеклу. Потом аккуратно сложила письмо, убрала его в коробку с другими важными бумагами — там же лежали и судебные решения. Не отвечать. Не сейчас. Может быть, никогда. Но этот кусочек бумаги был ещё одним кирпичиком в фундаменте её новой реальности — реальности, где правда в конце концов оказалась сильнее лжи.

Вечером того дня она, как обычно, готовила ужин. Сегодня это был простой овощной суп-пюре с сухариками. Лук, морковь, картошка, брокколи. Никаких изысков. Никаких сложных специй.

Алина, сделав уроки, пришла на кухню. Она села на табуретку и, подперев подбородок руками, смотрела, как мама помешивает суп.

— Пахнет вкусно, — сказала она.

Оля обернулась,улыбнулась.

—Скоро будет готово.

—Мам?

—Да, солнышко?

—А этот суп… он просто суп, да?

Вопрос повис в воздухе, наполненном ароматом овощей и домашнего тепла. В нём было всё: и память о страхе, и надежда, и проверка безопасности нового мира.

Оля выключила огонь, повернулась к дочери и, глядя прямо в её ясные, теперь уже спокойные глаза, твёрдо сказала:

— Да, Алинка. Этот суп — просто суп. Самый обычный. Без секретов. Без тайн. Можно брать любую тарелку.

Девочка scrutinized её лицо, искала в нём малейшую тень неправды. Не нашла. Тогда её лицо озарила не просто улыбка, а то самое, давно забытое, беззаботное выражение, которое бывает только у детей, уверенных в безопасности своего мира.

— Тогда давай быстрее! Я есть хочу! — весело крикнула она и побежала накрывать на стол.

Оля разлила суп по двум глубоким тарелкам. Простым, белым, без трещинок. Она села напротив дочери. Они молча принялись за еду. За окном стемнело, в палисаднике зажглись фонари, отбрасывая длинные тени. В квартире было тихо, уютно и безопасно.

Оля ела свой суп и чувствовала его вкус. Настоящий вкус моркови и картошки. Ничего лишнего. Это была не победа в её прежнем понимании — с триумфом и ликованием. Это было нечто более важное и хрупкое. Это был мир. Купленный страшной ценой, выстраданный, но — мир. И он пах простой, честной едой. И звучал тихим постукиванием ложки о фарфор и ровным дыханием её дочери.

История, начавшаяся с шепота, завершилась тишиной. Но это была хорошая тишина. Тишина после бури. В ней было место, чтобы зализать раны. И место, чтобы однажды, возможно, снова научиться доверять. Не сегодня. Но maybe когда-нибудь. А пока было достаточно того, что они были вместе. Живые. Свободные. И за их окном была просто ночь, а в тарелках — просто суп.