Десятый час вечера. Я закрываю за собой дверь квартиры, и меня встречает знакомая до тошноты картина. В прихожей на вешалке висит мое единственное хорошее пальто, а рядом — три куртки Дмитрия. Одна на другой. Все давно не чищенные. Из гостиной доносится грохот взрывов — это он играет в приставку. Или смотрит боевик. Уже не важно.
Я ставлю сумку на табурет, снимаю туфли. В ступнях ноет тупая усталость. Два совещания, квартальный отчет, претензии клиента — стандартный набор успешного менеджера. Моя успешность, впрочем, заканчивается за порогом этого дома.
— Дима, я дома! — кричу я в пустоту, уже не надеясь на ответ.
Молчание. Только за стеной героически гибнут цифровые солдаты. Я иду на кухню. В раковине — его утренняя чашка, тарелка с засохшими крошками. Я включаю чайник, опускаюсь на стул. Сижу, просто глядя в стену, пытаясь переключиться с «директорского» режима на «домашний». Не выходит.
Из гостиной выходит Дмитрий. Мой муж. В растянутых трениках и футболке с надписью, смысла которой он, кажется, уже и сам не помнит. Он выглядит отдохнувшим, даже посвежевшим.
— О, привет. А есть что поесть? Я что-то проголодался.
— Привет. Я только что пришла, Дима. Не заказывал ничего?
— Нет, думал, ты что-нибудь принесешь. Или приготовишь.
Его тон спокойный, даже слегка обиженный. Как будто я нарушила негласный договор: он отвечает за отдых, я — за всё остальное. Я встаю, открываю холодильник. До зарплаты еще неделя, а там уже виднеется пакет кефира, яйца и упаковка заветренной колбасы.
— Сделаю яичницу, — говорю я без энтузиазма.
— Ну давай, — бросает он через плечо, уже возвращаясь к телевизору. — Только с колбасой, а то вчера без всего было, пресно.
Я беру сковороду. Руки сами совершают привычные движения. Разбиваю яйца, режу колбасу. Мысленно считаю: пятьсот рублей вчера на бензин его маме, хотя у нее есть карта. Тысяча — на «мелкие нужды» его сестре Ольге. Ипотека, коммуналка, кредит за мою машину, которую он раз в месяц моет и ждет за это благодарности.
Сковорода шипит. На этом шипении, как на дурном саундтреке, раздается звонок моего телефона. На экране — «Свекровь». В животе сжимается холодный комок. Я делаю глубокий вдох и беру трубку.
— Алло, Лидия Петровна?
— Настя, наконец-то! Я уж думала, ты сегодня ночевать на работе останешься, — ее голос звонкий, натянуто-сладкий. — Звоню по поводу денег.
— Каких денег? Я вчера перечислила вам пятьсот, как мы и договаривались.
— Да о каких пятистах речь, Настенька? — она делает ударение на уменьшительно-ласкательном суффиксе, от чего мне становится еще хуже. — Я была сегодня в магазине, цены-то какие! Мясо возьми, фрукты… Мне же на двоих надо, Сергей Иванович тоже человек. Пятьсот — это на два дня, не более. Нужно еще тысячу. Как минимум.
Я закрываю глаза. Яичница начинает подгорать.
— Лидия Петровна, у меня сейчас нет лишней тысячи. Зарплата только через неделю. Да и… Дима мог бы помочь, он же дома.
В трубке повисает ледяная пауза.
— Настя, что ты несешь? Димка устал, ему отдых нужен после той нервной работы. Он же мужчина, он должен восстанавливаться! А твоя обязанность — создать ему условия. И нам, старикам, помочь. Это же естественно. Ты что, против семьи что ли?
Меня перехватывает. Я смотрю на дверь в гостиную, откуда доносится звук выстрелов. Он восстанавливается. Уже второй год.
— Я не против семьи, — тихо говорю я. — Но я одна работаю. Я устаю.
— Все устают! — отрезает свекровь. — Но ты же женщина, ты должна терпеть и обеспечивать тыл. Ладно, не тысячу. Переведи хотя бы семьсот. Завтра. Жду.
Щелчок. Она положила трубку. Просто повесила, даже не попрощавшись.
Я стою, упираясь руками в край столешницы. Глаза горят. Слез нет. Они закончились месяца три назад. Осталась только эта сосущая пустота под ложечкой и странная ясность в голове.
На плите что-то дымится. Я механически снимаю сковороду, скидываю яичницу на тарелку. Несу в гостиную.
Дмитрий полулежит на диване, уткнувшись в телефон. На большом экране замерла пауза в игре.
— О, отлично. Дай сюда.
Он берет тарелку, даже не глядя на меня, и начинает есть.
— Мама звонила, — говорю я, следя за его реакцией.
— Ага? — он не отрывается от еды. — Чего хотела?
— Денег. Еще семьсот. Говорит, пятьсот — это на два дня.
— Ну переведи, чего уж там. У тебя же есть. И Ольге не забудь, она вчера просила на памперсы племяннику. Тысячи полторы. Он же растет, все время что-то нужно.
Я смотрю на него. На этого взрослого, здорового мужчину, с аппетитом уплетающего мою подгоревшую яичницу и раздающего указания, как управляющий имением. Мое имение. Мои деньги. Моя жизнь.
— Дима, — мой голос звучит непривычно ровно, даже для меня самой. — У меня нет этих денег. У меня есть ипотека, кредит, счета. У меня нет денег на твою семью.
Он наконец отрывает взгляд от тарелки, смотрит на меня с искренним недоумением.
— В чем проблема? Зарплата же будет. Возьми в долг у коллег, если совсем туго. Или с кредитки. Не драматизируй.
В этот момент что-то щелкает. Тот самый тихий, но отчетливый щелчок сломанной шестеренки внутри. Я вижу не мужа, а постороннего, наглого и расчетливого человека, удобно устроившегося в центре моей жизни.
Я не кричу. Не плачу. Я просто медленно выдыхаю.
— Хорошо, — говорю я. — Хорошо, Дима. Я все поняла.
Я забираю у него пустую тарелку и иду на кухню. Мою ее под ледяной водой, очень тщательно. Потом открываю ноутбук, вхожу в интернет-банк.
Мои пальцы летают над клавишами. Я отключаю автоплатеж за наш общий интернет, который смотрит только он. Меняю пароль от стримингового сервиса. Останавливаю дополнения к своему мобильному тарифу, которыми пользовался он. Это мелочи. Капля. Но это мое. И я начинаю именно с этого.
Завтра будет война. Завтра придет осознание. А сегодня мне нужно просто дожить до утра. И впервые за два года я ложусь спать с холодным, твердым решением в груди, а не с беспомощными слезами.
Он уже храпит в спальне, когда я отправляю последнее сообщение в службу поддержки банка. И отключаю телефон.
Следующее утро началось с непривычной тишины. Дмитрий спал, как обычно, до десяти. Я же встала в семь, собралась в офис в полной тишине, не включая даже чайник. Мое решение, созревшее ночью, было хрупким, как тонкий лед, и я боялась любым звуком, любым словом разбить его.
Но все решил простой push-уведомление на телефоне. Я стояла в пробке, машина еле ползла по мокрому асфальту, когда экран вспыхнул. Сообщение от банка: «С вашей карты **** 5678 осуществлен платеж на сумму 47 890 рублей. Магазин «ЦифроМир». Остаток: 3 211 рублей.»
У меня перехватило дыхание. Я несколько секунд просто смотрела на цифры, не понимая. Сорок семь тысяч. Почти пятьдесят. Моя карта. Мой зарплатный счет, куда вчера пришла премия за квартал, которую я откладывала на оплату страховки по ипотеке.
Сердце заколотилось так, что стало трудно дышать. Я тут же свернула на обочину, включила аварийки. Пальцы дрожали, когда я открывала мобильный банк. Да, транзакция подтверждена. Платеж прошел час назад. Пункт выдачи: ТЦ «Глобус», на другом конце города.
И тогда, сквозь панику, пришло холодное, ясное понимание. «ЦифроМир». Дорогой игровой ноутбук. Новейшая модель, о которой Дмитрий три недели назад с придыханием рассказывал, тыча мне в телефон обзорами. Я тогда отмахнулась: «Дима, это ползарплаты, о чем ты?»
Видимо, он решил, что это не возражение, а просто констатация факта. Факт он исправил.
Я набрала его номер. Трубку взяли с пятого гудка.
— Алло? — его голос был сонный, недовольный.
— Дима. С моей карты только что списали пятьдесят тысяч. В «ЦифроМир». Это ты?
Пауза. Не удивленная, не испуганная. Задумчивая.
— А, да, — сказал он наконец, как будто вспомнил о чем-то незначительном. — Это я. Ты же вчера вечером картой не воспользовалась? Я взял, чтобы заказ оформить. А то у тебя там подтверждение по смс стоит. Пришлось твой телефон на ночь взять, код перехватить. Умная система, кстати.
Он говорил это тоном, каким можно рассказывать о удачно найденной парковке. Без тени смущения. Без извинений.
У меня в глазах потемнело. Я сжала руль так, что костяшки побелели.
— Ты… ты взял МОЙ телефон. Пока я спала. Подделал подтверждение. И снял с МОЕГО счета пятьдесят тысяч. На ноутбук.
— Ну не снял, а оплатил, — поправил он меня, и в его голосе послышались первые нотки раздражения. — Какая разница? Мы же семья. Общий бюджет. Мне для развития нужно, для курсов. Я же говорил, хочу в IT уйти. Без мощного железа никуда.
— Каких курсов?! — мой голос сорвался на крик, эхом отдавшийся в салоне. — Ты второй год «отдыхаешь» и «ищешь себя»! Ты по-английски «хеллоу» связать не можешь! Какое IT? Ты на последние мои деньги купил себе дорогую игрушку!
Теперь он взвился. Его тон стал жестким, начальственным.
— Настя, успокойся. Ты как разговариваешь? Это инвестиция в мое будущее. В НАШЕ будущее. Когда я стану программистом, мы заживем. А ты скулишь из-за каких-то денег. Они что, дороже семьи? И, кстати, это не игрушка. Это рабочий инструмент.
Я откинулась на сиденье, закрыла глаза. Перед ними плыли цифры: ипотека, страховка, кредит за машину, обещанные свекрови семьсот рублей, которые теперь было неоткуда взять. И этот идиотский, ярко-розовый игровой ноутбук, который он, я знала точно, будет использовать для браузерных игр и просмотра роликов.
— Дима, это были последние деньги до зарплаты, — сказала я уже тихо, без сил. — На страховку. На жизнь. Ты оставил нам три тысячи на две недели.
— Значит, потуже затянешь пояса, — безжалостно отрезал он. — Сваришь макароны с тушенкой. А мне этот ноут нужен. Я уже еду его забирать. Не устраивай истерик, ладно? Вечером поговорим.
Он положил трубку.
Я сидела в машине, глядя, как по стеклу ползут капли дождя. Во рту стоял горький привкус желчи. Не просто обида. Не злость. Это было другое. Окончательное, бесповоротное осознание. Я живу с человеком, который не просто эгоистичен. Он — вор. Он — лжец. Он считает меня не женой, не партнером, а ресурсом. Банкоматом с придатком в виде уборщицы и кухарки. И этот банкомат позволил себе возмутиться.
И тогда лед внутри окончательно застыл, превратившись в холодный, острый как бритва, кристалл решимости.
Я завела машину и поехала не в офис. Я поехала в ближайшее отделение своего банка.
Час спустя я вышла оттуда с новыми картами и чувством, похожим на легкую, пьянящую эйфорию от свободы. Все старые карты, включая ту, с которой он снял деньги, были заблокированы. Выпущены новые. Привязаны только к моему новому номеру телефона, сим-карта от которого сейчас лежала на дне моей сумки. Все автоплатежи, кроме ипотеки и коммуналки, отключены. Интернет-банк на всех устройствах, кроме моего ноутбука и нового телефона, разлогинен.
Я связалась с бухгалтерией и перенаправила свою зарплату на новый счет. Сделала то, что должна была сделать два года назад.
Вернувшись домой вечером, я застала праздник. Дмитрий сидел на диване, перед ним на кофейном столе, сняв все мои журналы и свечу, которую мне подарила мама, сиял новенький, агрессивно-геймерский ноутбук с разноцветной подсветкой. Он был счастлив, как ребенок. Увидев меня, он широко улыбнулся, не замечая моего каменного лица.
— Ну что? Простила? Смотри, какая красота! Мощь! Теперь я точно в деле!
Я поставила сумку, медленно сняла пальто. Подошла к дивану. Смотрела не на него, а на эту пластиковую безделушку, купленную ценой моего спокойствия, моей безопасности.
— Дима, — голос мой звучал ровно, глухо. — Сдай его.
Он не понял.
— Что?
— Сдай ноутбук обратно в магазин. Сегодня же. Пока не распечатал, не активировал. Верни деньги.
Его лицо исказилось от недоверия, а затем от нарастающей ярости.
— Ты с ума сошла? Я его только забрал!
— Ты украл эти деньги у меня. У нас. Верни.
— Я НИЧЕГО не крал! — он вскочил с дивана, возвышаясь надо мной. — Я взял то, что мне нужно для семьи! Ты совсем охренела? Это мой инструмент!
— Инструмент для чего? Для просиживания штанов на диване? — я не отступила ни на шаг, глядя ему прямо в глаза. Впервые за долгое время. — Нет, Дима. Или ты везешь его обратно сейчас, или завтра утром я иду в полицию с заявлением о краже. С распечаткой из банка. Со справкой. Ты взял мою карту и мой телефон без моего ведома. Это уголовная статья.
Он остолбенел. Он видел мою усталость, мое раздражение, даже слезы. Но такой — холодной, железной, непреклонной — он меня не видел никогда. В его глазах мелькнул страх. Подлинный, животный страх. Но быстро сменился злобой.
— Ты… ты готова мужа посадить? Из-за денег? — он шипел, сжимая кулаки.
— Ты сам себя готов посадить. Из-за игрушки, — парировала я. — Выбор за тобой. Но деньги должны быть на счету завтра. Все до копейки.
Я развернулась и пошла в спальню. За моей спиной раздался дикий, бессильный рев, а затем — звук падения стула. Он крушил кухню. Но я уже закрыла дверь и включила воду, чтобы не слышать.
Через полчаса он, тяжело дыша, появился в дверном проеме. Лицо было багровым.
— Хорошо, — выдохнул он сквозь зубы. — Ладно. Я его… я его сдам. Завтра.
— Нет, — сказала я, не оборачиваясь. — Сейчас. Магазин работает до десяти. У тебя есть час. Ключи от машины на тумбе.
Я услышала, как он что-то прокричал, хлопнул входной дверью. Через минуту за окном взревел двигатель моей машины и затих вдалеке.
Я подошла к окну. Дождь усилился. Я осталась одна. В тишине, которую теперь охраняли новые пароли, новые карты и новое, непоколебимое решение.
Он вернулся далеко за полночь, мокрый и злой. Бросил мне под ноги пачку денег — магазин взял ноутбук обратно, но удержал комиссию. Без слов прошел в гостиную и упал на диван.
Я не стала считать деньги. Просто положила их в сумку. Битва за деньги была выиграна. Но я понимала — война только начинается. Завтра его мать и сестра узнают, что их денежный фонд пересох. И тогда начнется настоящее.
Тишина продержалась три дня. Три дня я ходила по квартире, как по минному полю, ожидая взрыва. Дмитрий молчал. Он почти не выходил из гостиной, снова уткнувшись в экран телевизора, но теперь его поза была не расслабленной, а скованной, колючей. Он не просил еды, питался тем, что находил в холодильнике: доел остатки колбасы, вареные яйца, хлеб. Это молчание было страшнее крика. Оно висело в воздухе тяжелым, гнетущим туманом.
Разрядилось атмосферу четвертым звонком. В субботу утром зазвонил стационарный телефон, тот самый, что висел на кухне еще от прежних хозяев. Мы им почти не пользовались. Звонок был резким, настойчивым, как набат. Я подошла и взглянула на дисплей — номер свекрови.
Дмитрий, сидевший за чашкой чая, встрепенулся. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочла не злость, а что-то вроде тревожного ожидания. Я взяла трубку.
— Настя, — голос Лидии Петровны был неестественно ровным, официальным. — Вы с Дмитрием будете сегодня дома?
Она сказала «вы». И назвала его полным именем. Это был плохой знак.
— Мы дома. А что?
— Хорошо. Мы будем через час. Нам нужно обсудить сложившуюся ситуацию. Всей семьей.
Она не дала мне времени ответить, положила трубку.
— Кто? — спросил Дима, хотя по моему лицу всё уже понял.
— Твоя мама. Через час они будут здесь. Всей семьей. Обсуждать «ситуацию».
Он побледнел. Отпил чаю, но рука дрогнула, и фарфор со звоном стукнулся о зуб.
— Надо было просто перевести ей эти чертовы семьсот рублей, — глухо пробормотал он, больше себе, чем мне.
Это было последней каплей. После кражи пятидесяти тысяч он сокрушался о семистах рублях, которые я не дала его матери.
— Нет, Дима, — сказала я тихо. — Надо было тебе два года назад встать с дивана.
Ровно через час в дверь позвонили. Не короткими, вежливыми гудками, а длинным, властным нажимом на кнопку. Я открыла.
На пороге стояла Лидия Петровна. За ней — ее муж, Сергей Иванович, смотревший куда-то мне за плечо, и Ольга, сестра Дмитрия. На руках у Ольги сопел ее двухлетний сын, Костик. Ребенок, видимо, служил стратегическим прикрытием и безотказным аргументом.
— Проходите, — сказала я, отступая в сторону.
Они прошли, как судьи на процесс. Лидия Петровна окинула прихожую оценивающим взглядом, будто проверяя, не продала ли я уже что-то из обстановки. Сняла пальто и протянула его мне, не глядя, ожидая, что я повешу. Я взяла и повесила на вешалку рядом с моим. Ольга шумно разулась, оставив сапожки посреди прохода.
— Дима где? — спросила свекровь, направляясь прямиком в гостиную.
— Здесь я, мам, — отозвался Дмитрий. Он встал с дивана, но не сделал ни шага навстречу. Застыл в нерешительности.
Мы все разместились в гостиной. Они — на диване, я — на жестком кресле напротив. Дмитрий остался стоять у окна, как провинившийся школьник. Костик начал капризничать, и Ольга тут же сунула ему в руки мою дорогую хрустальную пепельницу, которую я хранила как память о бабушке.
Лидия Петровна сложила руки на коленях. Начало.
— Мы собрались здесь, чтобы разобраться в чудовищной ситуации, — заявила она, глядя прямо на меня. — Настя, мы получили от Дмитрия шокирующую информацию. Ты полностью лишила его средств к существованию. Заблокировала карты. Угрожала полицией. Выдвинула ультиматум его родной матери. Объяснись.
Ее тон не требовал объяснений. Он требовал капитуляции.
Я глубоко вдохнула. Голос, к моему удивлению, не дрогнул.
— Я не лишала его средств. Я перестала финансировать его безделье и ваши постоянные запросы. А полицией я пригрозила после того, как он, пока я спала, взял мою карту и мой телефон и украл с моего счета пятьдесят тысяч рублей на игровой ноутбук.
— Он не воровал! — взвизгнула Ольга, прижимая к себе хныкающего сына. — Он взял в семье! Вы же одна семья! Он имеет право!
— На какие курсы? — вдруг тихо, глядя в пол, спросил Сергей Иванович.
Все повернулись к нему. Лидия Петровна бросила на мужа убийственный взгляд.
— Не важно на какие, пап! — отрезал Дмитрий, наконец находя в себе голос. — Важно, что она ставит деньги выше наших отношений! Она готова была меня в тюрьму упечь!
— А ты был готов оставить нас без денег на две недели, на еду и на страховку по ипотеке! — парировала я, чувствуя, как нарастает давно сдерживаемая волна гнева. — И да, после этого я сменила карты. Чтобы сохранить то, что осталось. Чтобы заплатить за квартиру, в которой мы живем. За свет, который ты жечь не устаешь. За интернет, который ты день и ночь гоняешь!
— Ой, какая жертва, — с ядовитой усмешкой вступила Ольга. — Работаешь, ну и что? Многие работают. А семью содержать — святая обязанность жены, если мужчина временно в поиске. Ты должна его поддерживать, а не нож в спину втыкать! Он же в депрессии, наверное, из-за тебя!
— В чем заключается моя поддержка, Оль? — повернулась я к ней. — В том, чтобы кормить, поить, стирать носки и еще каждую неделю переводить тебе деньги «на памперсы», которые ты потом тратишь на маникюр? Я видела твои сторис!
Ольга покраснела и прикрыла ладонью экран своего телефона.
— Ты вообще мне не указывай! Ты в семью не вписываешься! Ты чужая!
— Достаточно! — властно перебила всех Лидия Петровна. Она встала, ее фигура казалась вдруг огромной. — Я вижу, что диалога не получается. Настя, ты захватываешь единоличную власть в семье, унижаешь моего сына, отказываешь в помощи его родным. Это называется — разрушение семьи. И мы, как его родня, не позволим этого.
— Что вы предлагаете? — спросила я, леденея внутри.
— Мы предлагаем тебе одуматься, — сказала она, делая ударение на каждом слове. — Первое: немедленно восстановить Дмитрию полный доступ ко всем финансам. Второе: компенсировать ему моральный ущерб за перенесенный стресс — выплатить ежемесячную сумму на личные нужды, как это и было. Третье: продолжить выполнять свои обязанности перед нашей семьей. Мы — единое целое. Или…
Она сделала паузу, давая мне прочувствовать вес этого «или».
— Или мы вынуждены будем принять меры. Эта квартира куплена в браке. У Дмитрия здесь такие же права, как и у тебя. И мы поможем ему эти права отстоять. Вплоть до выписки тебя из этой жилплощади. Ты же не хочешь остаться на улице?
В комнате повисла тишина. Угроза, наконец, прозвучала открыто. Громко и четко. Я посмотрела на Дмитрия. Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, но по напряженной спине я поняла — он слышит. И молчит. Он позволил матери выдвинуть этот ультиматум. Он выбрал сторону.
И в этот момент во мне что-то окончательно сломалось. Но не в сторону капитуляции. В сторону полного, бесповоротного освобождения от иллюзий.
Я тоже медленно поднялась с кресла. Я была ниже ее, но выпрямилась во весь рост.
— Лидия Петровна, Ольга, Сергей Иванович, — сказала я, и мой голос прозвучал странно спокойно. — Спасибо, что все расставили по своим местам. Теперь мне всё предельно ясно.
Я перевела взгляд на Дмитрия.
— Ты слышишь? Это твоя позиция? Требования твоей семьи — это и твои требования?
Он обернулся. Его лицо было искажено внутренней борьбой: стыд, злоба, привычка подчиняться матери.
— Они… они хотят как лучше, — пробормотал он.
— Отлично, — кивнула я. Больше не было ни боли, ни обиды. Только пустота и холодная ясность. — Тогда запомните все. Ни одного пункта из вашего ультиматума я выполнять не буду. Ни одного. Карты останутся при мне. Ни копейки больше ни вам, ни ему на «личные нужды» не уйдет. А что касается квартиры…
Я сделала шаг вперед, глядя прямо в глаза свекрови.
— Попробуйте. Попробуйте выписать меня. Мы посмотрим, что скажет суд, когда я предоставлю выписки по счетам за последние два года, где все доходы — мои, а все траты — наши общие. И где единственный вклад вашего сына — это счета за электричество, выросшие втрое. Семейный совет окончен. Вы можете идти.
Наступила оглушительная тишина. Даже Костик замолчал, уставившись на меня большими глазами. Лидия Петровна была багрова от ярости. Ольга открыла рот, но не нашлась что сказать. Сергей Иванович кряхтя поднялся с дивана, избегая моего взгляда.
— Так… так ты объявляешь нам войну? — прошипела свекровь.
— Нет, — ответила я. — Я просто перестала капитулировать. Войну начала не я. Дверь — там.
Они ушли. Громко, демонстративно хлопнув дверью. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Ее больше не разрывали на части ожидание и страх. Она была звонкой и пустой, как ледяной воздух после грозы.
Дмитрий все так же стоял у окна, глядя, как внизу его семья садится в машину.
— Доволен? — спросила я его в спину. — Ты получил «поддержку». Что будешь делать дальше?
Он ничего не ответил. Просто сжал кулаки.
А я пошла в спальню, закрылась и впервые за долгие месяцы позволила себе заплакать. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы ярости, которую больше не нужно было сдерживать, и слезы облегчения от того, что маски, наконец, сброшены. Худшее, что могло случиться, — уже случилось. Мои враги показали свои лица. Теперь я знала, с кем имею дело.
И мне нужно было срочно найти оружие. Законное и беспощадное.
Воскресенье прошло в гробовой тишине. Дмитрий заперся в гостиной, я — в спальне. Мы существовали в одной квартире, как два враждебных государства, разделенные нейтральной полосой коридора. Угрозы свекрови звенели у меня в ушах, как набат: «…вплоть до выписки тебя из этой жилплощади». Я понимала, что это не просто слова. Это была стратегия. Они рассчитывали на мою панику, на женскую истерику, на то, что я испугаюсь суда, огласки, потери крыши над головой и сдамся.
Но их главной ошибкой было то, что они разбудили во мне не истеричку, а того самого менеджера, который привык решать проблемы. А проблему нужно было решать системно, с холодной головой.
Первым делом, еще в субботу вечером, я написала сообщение своей подруге Марине. Мы вместе учились, но она пошла в юриспруденцию, а я — в экономику. Сейчас она работала в солидной консалтинговой фирме. Сообщение было кратким: «Марь, привет. У меня форс-мажор семейного масштаба. Нужна срочная юридическая консультация, как удержать квартиру и не остаться в долгах. Можешь завтра?»
Она ответила почти мгновенно: «Боже, Насть, конечно. Завтра в два у меня окно. Приходи в офис. Расскажешь».
Утром в понедельник я взяла отгул. Дмитрий, услышав, как я собираюсь, вышел в коридор. Он выглядел помятым, невыспавшимся.
— Куда? — спросил он без предисловий.
— По делам, — ответила я, не останавливаясь.
— Каким делам? — в его голосе снова зазвучали нотки претензии на контроль.
Я остановилась у двери и посмотрела на него.
— Моим. Это тебя больше не касается.
Я вышла, громко захлопнув дверь. Этот звук, звук окончательного раздела территории, был на удивление приятен.
Офис Марины находился в стеклянной башне в центре города. Вид с ее этажа был головокружительным, но у меня кружилась голова от другого. Я изложила ей всё. Без эмоций, по пунктам, как отчет: два года безработицы мужа, его семья как постоянные иждивенцы, кража с карты, семейный совет с ультиматумом. Марина слушала, не перебивая, делая пометки на чистом листе.
— Понятно, — сказала она, когда я закончила. — Стандартная ситуация «золотой клетки», только в роли птички — твой муж. И его родня — надоедливые попугаи, которые тоже хотят зернышек. Хорошо, что ты вовремя спохватилась. Дальше было бы только хуже.
Она откинулась в кресле.
— Давай по порядку. Первое и главное: развод и раздел имущества. Квартира, купленная в браке, — совместно нажитое. По умолчанию все делится пополам. Это закон.
У меня похолодело внутри. Значит, угроза свекрови имела под собой почву.
— Но, — Марина подняла палец, — есть нюансы. Суд может отступить от начала равенства долей, если одна из сторон без уважительных причин не получала доходов или расходовала общее имущество в ущерб интересам семьи. Твоего Диму и его «поиски себя» можно попробовать подвести под это. Но для этого нужны доказательства. Очень веские.
— Какие? — спросила я, уже доставая блокнот.
— Во-первых, финансы. Нужны выписки со всех твоих счетов за последние два-три года. Они будут четко показывать, что все доходы — твои. Во-вторых, его безработица. Ты говорила, он официально нигде не числится?
— Нет. Он просто «в поиске».
— Прекрасно. Запросим в ПФР и НДФЛ сведения о его отчислениях. Их не будет. Это докажет, что он не работал и не пытался устроиться официально. В-третьих, иждивенцы. Нужны доказательства регулярных переводов его матери и сестре. Скриншоты переписок с просьбами, выписки переводов. Это покажет, что твои доходы уходили не на нужды семьи, а на содержание его родни, что тоже может быть расценено как нецелевое использование общих средств.
Я быстро записывала, чувствуя, как камень с души понемногу сдвигается. Есть план. Есть инструменты.
— А если они начнут клеветать? Распространять грязь? — вспомнила я угрозу свекрови «принять меры».
Марина усмехнулась.
— Сохраняй всё. Все сообщения, все голосовые. Если будут публичные оскорбления в соцсетях — делай скриншоты с датой и временем. Это статья 128.1 УК РФ — клевета. Можно подать заявление. Но это уже как козырь, если совсем обнаглеют. Сначала собери базу по имуществу.
— А долги? У меня есть кредит на машину.
— Кредиты, взятые в браке, тоже общие. Но здесь есть тонкость. Если ты докажешь, что машина использовалась в основном тобой для работы, а он, к примеру, права не имеет или не ездит, можно ставить вопрос о закреплении долга за тем, кому достается актив. Но это сложнее. Сначала разберись с квартирой.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Ты готова на это? На суд, на нервы, на то, что все эти «грязные белье» будут публично вытащены?
Я медленно кивнула. Перед глазами стояло его лицо, когда он бросил под ноги пачку денег за ноутбук. И лицо его матери, выдававшее ультиматум.
— Готова. У меня нет другого выхода. Я не хочу жить с ворами и иждивенцами. И не хочу кормить их дальше.
— Тогда действуй. Собирай доказательств как можно больше. И, Насть, — голос Марины стал мягче, — позаботься о безопасности. Пока ты живешь с ним в одной квартире, будь осторожна. Если что-то пойдет не так, если будут угрозы физической расправы — сразу в полицию, не раздумывая. Заводи отдельную папку на компьютере с паролем, дублируй всё в облако.
Я вышла из офиса с тяжелой папкой распечаток, которые дала мне Марина: образцы заявлений, список необходимых документов, выдержки из Семейного кодекса. В голове был четкий план действий.
Вернувшись домой, я застала интересную картину. Дмитрий сидел на кухне и разговаривал по телефону. По его репликам было ясно, что на другом конце — Ольга.
— Да понимаю я, Оль! Но что я могу сделать? Она все заблокировала! Нет, маме я сегодня не перевел. Откуда? … Не кричи на меня! Сам разберусь!
Увидев меня, он скомкано закончил разговор и бросил телефон на стол.
— Довольна? — хрипло спросил он. — Ольга истерит, что ей не на что ребенка в сад собрать. Мама звонила, требует объяснений.
— Объясни им, — спокойно сказала я, ставя папку на стул. — Объясни, что твой личный банкомат сломался. Навсегда.
— Ты совсем бессердечная стерва! — вырвалось у него. — Ребенок маленький!
— А кто отец этого ребенка? — парировала я, включая чайник. — Твой бывший муж Ольги, который алименты платит исправно, между прочим. Или ты, как брат, обязался их содержать? А где твои деньги, Дима? Где твой вклад? Покажи мне его, и мы тут же все обсудим.
Он снова замолчал, бессильно сжав кулаки. Его аргументы были исчерпаны. Остались только обида и злоба.
Вечером я заперлась в спальне. Достала ноутбук, создала новую зашифрованную папку «Суд». И начала собирать доказательства.
Я скачала выписки по всем счетам за три года. Общая сумма моих доходов внушала уважение. Общая сумма переводов на карты Дмитрия, Лидии Петровны и Ольги — тоже. Я сделала скриншоты наших переписок в мессенджере. Особенно красноречивыми были голосовые от его мамы: «Настенька, срочно нужно пять тысяч, у Сергея Ивановича давление скачет, лекарства дорогие!» (Дата — через день после того, как они вернулись из санатория). И от Ольги: «Насть, выручи, полторы тысячи до получки! Костику сок купить, он без сока не ест!» (Следом в ее инстаграме — сторис с новыми накладными ресницами).
Потом я наткнулась на файл, который забыла. За год до этого мы ездили на машине, и я записывала на диктофон смешные моменты, чтобы отправить маме. В конце той поездки, уже дома, у нас был разговор. Я тогда еще пыталась его вдохновить:
— Дима, может, тебе на курсы какие пойти? Программирование, там…
—Да ну, Насть, это же напряжно. Учиться, париться. Я лучше пока отдохну, потом видно будет. Главное, что ты-то у нас молодец, хорошо справляешься. На всех хватает.
Его голос в записи звучал довольным, сытым, абсолютно расслабленным. Это было лучшее доказательство его отношения. Он не «переживал депрессию». Он просто удобно устроился.
Я сохранила этот файл. Затем открыла диктофон на телефоне и нажала запись. На всякий случай. Пусть работает.
Собирая этот цифровой архив моей несчастливой семейной жизни, я чувствовала странное спокойствие. Каждый скриншот, каждый перевод был кирпичиком в стене, которая отделяла мое прошлое от будущего. Тяжелого, неприятного, но СВОЕГО.
Перед сном я зашла на сайт районного суда и скачала бланк искового заявления о расторжении брака и разделе имущества. Я не стала его заполнять. Но просто наличие этого файла на рабочем столе придавало уверенности.
За дверью послышались шаги. Дмитрий остановился в нерешительности. Потом пошел в гостиную. Телевизор включился на полную громкость. Это была его месть — не дать мне уснуть.
Я надела наушники, включила белый шум. И впервые за много ночей уснула быстро, без мучительных мыслей. Потому что путь, наконец, был ясен. И я знала, что мне делать завтра.
Утро началось с тягучей, хрустальной тишины. Телевизор в гостиной наконец умолк. Я провела ночь в тревожном, поверхностном сне, но проснулась с неожиданной ясностью в голове. Решение, выношенное за эти дни, созрело окончательно и бесповоротно. Сегодня был день, когда я переставала быть жертвой обстоятельств и становилась их автором.
Первым делом я отправила на электронную почту суда заполненное заявление о расторжении брака. Клик мышью прозвучал негромко, но в тишине спальни он отозвался во мне глухим, окончательным ударом. Больше не было страха, только холодное, сосредоточенное спокойствие.
Затем я составила короткое, деловое письмо Дмитрию. Без эмоций, только факты.
«Дмитрий,информирую тебя о следующем:
1. Сегодня мной подано заявление о расторжении брака в районный суд.
2. До вынесения решения судом прошу считать наш брачный союз фактически прекращенным.
3. Все финансовые траты, начиная с сегодняшнего дня, мы осуществляем раздельно.
4. Коммунальные платежи и оплата ипотеки будут производиться мной с моего счета. Твою долю ты можешь перечислять мне по реквизитам, которые я предоставлю.
5. Прошу уважать мое личное пространство и имущество.»
Я распечатала письмо в двух экземплярах. Один положила в папку с документами, другой взяла с собой.
Дмитрий, как обычно, проспал. Я приготовила себе завтрак, спокойно съела его и убрала за собой. Потом поставила на стол его экземпляр письма, прижав его сверху моей любимой кофейной чашкой, которую он как-то раз назвал «странной». Пусть это будет последним моим посланием в этом доме.
Он вышел на кухню около одиннадцати, с помятым лицом и мутными глазами. Увидел письмо, взял, не глядя на меня, и начал читать, стоя у столешницы. Я наблюдала за ним, сидя за столом с чашкой уже холодного чая.
Сначала его лицо выразило лишь тупое непонимание. Он перечитал первый пункт еще раз. Потом его взгляд медленно пополз вниз по листу. Щеки начали покрываться нездоровым, багровым румянцем. Руки, державшие листок, задрожали.
Он поднял на меня глаза. В них бушевала смесь неверия и нарастающей, дикой ярости.
— Это что за хрень? — его голос был хриплым, сдавленным. — Шутка? Ты это серьезно?
— Абсолютно серьезно, — ответила я, не отводя взгляда. — Все дальнейшие разговоры — через суд или наших представителей.
— Ты… ты подаешь на развод? — он произнес это слово так, будто оно было неприличным ругательством. — Без разговора? Без предупреждения? Просто вот так, сука, взяла и подала?
— Разговоры были, Дима. Ты их не слышал. Или слышал только то, что хотел. Предупреждений было больше чем достаточно. Последнее — когда твоя мать при мне угрожала выписать меня из моей же квартиры. Это был мой звонок к действию.
Он швырнул листок на пол. Бумага плавно опустилась на кафель.
— Не позволю! Ты с ума сошла! Это моя квартира тоже! Ты никуда не денешься! И развод я не дам!
— Развод даст суд. По моему заявлению. Твое согласие не требуется, — сказала я, поднимаясь со стула. Я начала собирать свою чашку, тарелку, чтобы унести на кухню. Этот бытовой, спокойный жест, видимо, взбесил его больше всего.
Он резко шагнул ко мне, перекрыв выход из кухни. От него пахло вчерашним перегаром и немытым телом.
— Отзовешь заявление. Сейчас же. Позвонишь и отзовешь, — прошипел он, тыча пальцем в воздух перед моим лицом.
— Не отзову.
— Отзовешь, блять! — он крикнул так, что у меня задребезжали стекла в шкафу. — Или я тебе всю квартиру переверну!
Это была не фигура речи. Это была обещанная расправа, которая уже кипела в его глазах. Мое спокойствие действовало на него, как красная тряпка на быка.
— Уйди с моего пути, Дима, — сказала я тихо, но четко. — Я сейчас пойду мыть посуду.
Этот абсурдный, нарочито бытовой ответ переполнил чашу его терпения. Что-то в нем щелкнуло.
— НАХРЕН ТВОЮ ПОСУДУ! — заревел он.
Он резко развернулся и со всей дури швырнул на пол свою пустую чашку, которая стояла рядом с раковиной. Фарфор разлетелся на сотни острых осколков, звеняще ударившись о кафель. Потом он схватил со стола электрический чайник и запустил его в стену. Пластиковый корпус треснул с сухим хрустом.
— ВИДИШЬ?! — орал он, захлебываясь яростью. — ВИДИШЬ, ЧТО Я МОГУ?! Я ЗДЕСЬ ХОЗЯИН!
Адреналин ударил мне в голову, но я заставила себя не двигаться, не показывать страха. Я стояла и смотрела, как человек, с которым делила жизнь, превращается в незнакомого, опасного зверя. Он снес со стола все остальное: салфетницу, баночку со специями, мою вазу для фруктов, подаренную коллегами. Хрусталь разбился в мелкую, сверкающую пыль.
— Прекрати, — сказала я, но мой голос потонул в грохоте.
Он не слышал. Он уже выбежал в гостиную. Послышался звук падающей мебели, треск дерева. Я вынула из кармана телефон. Мои пальцы не дрожали. Я набрала 102. Взгляд при этом не отрывала от дверного проема.
— Служба полиции, оператор. Что случилось?
— Мой адрес: улица Гагарина, дом 25, квартира 42. Ко мне приехала бывшая свекровь и громит квартиру, — сказала я четким, ровным голосом. Я соврала про свекровь намеренно. Женщина в опасности от мужчины — вызовут наряд быстрее. И это сработало.
— Вы одна? Есть угроза жизни?
— Я одна в квартире с ней. Она неадекватна, ломает вещи, кричит. Я боюсь физической расправы. Прошу срочно приехать.
— Не подходите к ней, укройтесь в безопасном месте. Наряд высылаем.
Я положила телефон в карман, все еще не двигаясь с места. Шум в гостиной стих. На его месте воцарилась зловещая, прерывистая тяжелая одышка.
Дмитрий появился в дверях кухни. Его грудная клетка ходила ходуном, в руках он сжимал обломок ножки от журнального столика. Увидев, что я просто стою с телефоном, он, кажется, немного пришел в себя. Безумие в его глазах сменилось осознанием содеянного и новой, запоздалой злобой.
— Ты… ты кому звонила?
— В полицию, — ответила я. — Ты уничтожаешь совместное имущество. И угрожаешь мне. Пусть приедут и составят протокол. Это пригодится в суде.
Он выпустил из рук обломок дерева. Тот с глухим стуком упал на пол. Его лицо исказила гримаса абсолютной, животной ненависти.
— Ты меня подставила. Ты все спланировала.
Я не стала отвечать. Прошла мимо него, стараясь не задеть, и пошла в прихожую открывать дверь, услышав на лестничной клетке тяжелые шаги и бряцанье раций.
Приехали двое: участковый, немолодой мужчина с усталым лицом, и молодая девушка-полицейский. Увидев меня целой и невредимой, а затем разгром в кухне и гостиной, участковый вздохнул.
— Ну-ка, что тут у нас? Свекровь, говорите? — он окинул взглядом квартиру, увидел Дмитрия, стоящего посреди хаоса с опустошенным видом. — Это кто?
— Мой муж. Именно он устроил погром. Я сказала про свекровь, чтобы вы приехали быстрее. Извините. Боялась, что он меня убьет.
Участковый кивнул, не выражая удивления. Он, видимо, видел такое не раз.
— Документы. Объясните, что произошло.
Я подала ему свой паспорт и распечатанное письмо для Дмитрия, которое все еще лежало на полу.
— Я сегодня уведомила мужа о подаче заявления на развод. Он пришел в ярость и начал крушить все вокруг. Я позвонила в полицию. Все.
Участковый взял письмо, пробежал глазами, затем посмотрел на Дмитрия.
— Вы подтверждаете?
Дмитрий молчал, глядя в пол. Потом пробормотал:
— Она сама виновата. Она все спровоцировала.
— То есть факт уничтожения имущества вы подтверждаете? — настаивал участковый, доставая блокнот.
— Это же мое тоже! Наше общее! — вдруг выкрикнул Дмитрий, снова загораясь.
— Значит, подтверждаете, — равнодушно констатировал полицейский. — Наносили ли вы побои супруге? Угрожали?
— Нет, — сказала я. — Но я реально боялась, что он это сделает. Угрозы звучали.
Девушка-полицейский тем временем снимала на телефон последствия погрома: разбитую посуду, сброшенные со стола вещи, перевернутый в гостиной столик, сорванные с полки книги.
— Будем составлять протокол, — сказал участковый. — По факту хулиганства. И за ложный вызов о свекрови — тоже протокол на вас, гражданка.
— Я понимаю, — кивнула я. Ложный вызов был меньшим из зол.
Пока они заполняли бумаги, Дмитрий сидел на краю дивана, сгорбившись, и курил, хотя в квартире было некурящее правило. Он выглядел сломленным и жалким. Ярость ушла, оставив после себя пустоту и осознание полного провала.
Когда полицейские ушли, забрав с собой протоколы, в квартире воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только хрустом осколков под ногами. Мы стояли по разные стороны разрушенной гостиной.
Он наконец поднял на меня взгляд. В нем не было ни ненависти, ни злобы. Только растерянность и вопрос, на который он сам не знал ответа.
— И что теперь? — хрипло спросил он.
— Теперь ты убираешь за собой этот бардак, — сказала я, поворачиваясь к нему спиной. — А я пойду спать. И завтра с утра начну искать съемную квартиру. Пока суд не решит, кто здесь останется, жить вместе мы больше не сможем.
Я ушла в спальню и впервые за все годы повернула ключ в замке изнутри. Звук щелкнувшего замка был громче любого скандала. Это был звук конца.
Он не стал ничего убирать. Весь следующий день я провела, собирая осколки нашего быта, нашей неудавшейся жизни. Каждый осколок, каждую царапину на паркете я фотографировала и прикладывала к протоколу из полиции. Это были уже не просто следы скандала. Это были вещественные доказательства. Последний вклад Дмитрия в наше общее имущество.
Первые дни на съемной квартире, вернее, в комнате у подруги Кати, были похожи на пребывание в бомбоубежище после взрыва. Тишина казалась оглушительной, а безопасность — зыбкой и временной. Я проверяла соцсети каждые полчаса, ожидая подвоха. Он не заставил себя ждать.
Первой ласточкой был звонок от Игоря Сергеевича, моего начальника. Его голос в трубке звучал необычно сухо и натянуто.
— Настя, добрый день. Вы сможете зайти ко мне сегодня? Желательно в течение часа.
— Конечно, Игорь Сергеевич. Что случилось?
— Зайдете — обсудим.
Сердце упало. Я посмотрела на себя в зеркало в прихожей Катиной квартиры: темные круги под глазами, бледное лицо. Я собралась, стараясь придать себе деловой вид, и поехала в офис.
Игорь Сергеевич сидел за своим массивным столом и смотрел не на меня, а на экран своего ноутбука. Он жестом пригласил меня сесть.
— Настя, ко мне сегодня обратились, — начал он, не отводя взгляда от монитора. — Обратились с серьезными заявлениями в ваш адрес. Мне была передана информация, что вы… находитесь в состоянии тяжелого личного кризиса, который негативно влияет на вашу работоспособность. Что вы допускаете растраты, ведете себя неадекватно. И что это может нанести ущерб репутации компании, особенно в свете вашей работы с ключевыми клиентами.
Кровь отхлынула от лица. Я поняла.
— Это моя свекровь или муж? — спросила я прямо, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
Игорь Сергеевич наконец посмотрел на меня. В его взгляде читалось не осуждение, а скорее усталое недоумение.
— Звонила женщина, представилась вашей свекровью, Лидией Петровной. Очень эмоционально, я бы даже сказал, агрессивно. Требовала «принять меры», угрожала, что если компания будет закрывать глаза на «моральный облик» сотрудницы, она пойдет выше. Упоминала даже какие-то ваши долги, проблемы с полицией… Что это всё значит, Настя?
Я закрыла глаза на секунду. Так вот она какая, их «мера». Удар ниже пояса. По работе.
— Игорь Сергеевич, у меня действительно тяжелый развод, — начала я, стараясь подбирать слова. — Мой муж более двух лет не работает. Я содержала его и его семью. Когда я прекратила это делать, они начали войну. Звонок вам — часть этой войны. Полиция была у меня дома, потому что муж в припадке ярости разгромил часть нашей квартиры. Есть протокол. А все финансовые документы по моей работе и счетам в полном порядке, бухгалтерия может это подтвердить. Это попытка давления и месть.
Он выслушал, постукивая пальцем по столу.
— Я так и думал, что дело нечисто, — вздохнул он. — Но, Настя, вы понимаете, компания не может игнорировать такие сигналы. Особенно когда звучат слова о репутационных рисках.
— Я понимаю, — кивнула я, чувствуя, как подкатывает комок к горлу. Работа была моей последней опорой. — Что мне делать?
— Принесите мне копию того протокола из полиции. И… будьте готовы, что если эти атаки продолжатся, нам придется рассмотреть вопрос о вашем временном переводе на менее публичную должность. Для вашей же защиты и защиты компании. Пока все не утрясется.
— Я все сделаю, — прошептала я.
Выйдя от него, я зашла в пустую переговорку, чтобы прийти в себя. Руки дрожали. Я достала телефон и зашла в Facebook, в Instagram. И увидела.
На странице Ольги, в открытом доступе, красовался длинный, витиеватый пост.
«Иногда самые близкие люди оказываются чужими и жестокими. Когда в семью приходит беда, а родной человек, вместо того чтобы поддержать, поворачивается спиной. Выгоняет на улицу мать и брата, отбирает последнее у маленького ребенка, оставляет без средств к существованию. И все ради каких-то своих, меркантильных интересов. Знакомьтесь, это моя бывшая невестка, Настя С. (девичью фамилию она, конечно, сменила, нам не чета). Успешная, обеспеченная, ездит на дорогой машине. А мы теперь считаем копейки на памперсы. Но Бог все видит. Стыдно должно быть».
К посту были прикреплены наши старые совместные фото, где мы все улыбались. И скриншот перевода от меня ей на «памперсы» трехмесячной давности. Комментарии ее немногочисленных подписчиков пестрели возмущением: «Какая стерва!», «Разоблачить ее надо!», «Денег, видно, много, вот и зажралась».
Я обновила ленту. Появился новый пост, уже от Лидии Петровны, на ее странице «Для души и дачи». Текст был в похожем духе, но более витиеватый, с упором на «сыночка, которого довели до нервного срыва» и «вероломную невестку, плюнувшую на семейные ценности». Она не называла меня по имени, но все, кто знал нашу семью, поняли бы сразу.
Мир поплыл у меня перед глазами. Они не просто мстили. Они публично казнили меня, выставляя сумасшедшей, жадной и бессердечной стервой. И они делали это, прикрываясь фиговым листком заботы о семье и ребенке.
Я позвонила Марине. Голос у меня срывался.
— Они… они написали в соцсетях. Про меня. И мой начальник уже в курсе, они ему звонили…
— Успокойся, дыши, — строго сказала Марина. — Скриншоты сделала? Все сохранила?
— Да… да, кажется.
— Сейчас же сохрани всё. Каждый пост, каждый комментарий. Обязательно с датой, временем и URL-адресом. Это доказательства. А теперь слушай. Это классическая клевета, порочащая твою честь и достоинство. Распространение заведомо ложных сведений. Ты можешь написать заявление в полицию по статье 128.1 УК. Но сначала нужно поставить их перед фактом.
— Как?
— Мы отправим им, твоей свекрови и Ольге, заказные письма с уведомлением. Письма будут содержать выдержки из их постов, ссылки на статьи УК о клевете и требованием в течение трех дней удалить эти посты, опубликовать опровержение и принести публичные извинения. В противном случае ты будешь вынуждена обратиться в правоохранительные органы и в суд с иском о защите чести, достоинства и компенсации морального вреда. Часто одного такого письма хватает, чтобы охладить пыл.
— А если не хватит?
— Тогда воюем дальше. Но для суда по клевете нужны хорошие доказательства распространения. Чем больше людей это увидело, тем лучше. Твои коллеги видели?
Я с горечью вспомнила странные взгляды, которые ловила по пути в кабинет начальника.
— Увидят. Если уже не видели.
— Прекрасно. Это играет тебе на руку. Собирай все доказательства. Я составлю текст письма и пришлю тебе. Ты распечатаешь и отправишь.
Вечером, сидя у Кати на кухне, я снова пролистывала эти посты. Каждое лживое слово жгло, как раскаленная игла. Но рядом со мной лежала распечатка письма от Марины, сухого и грозного, написанного казенным юридическим языком. Это был мой щит.
И еще было одно сообщение. В рабочем чате, где общалась наша небольшая команда проектантов, всплыло окно от старшего коллеги, Антона.
«Насть, ты как там? Видел какую-то дичь в сети от твоих родственников. Если нужна помощь или показания, что ты адекватная и профессиональная — я всегда готов. Не вешай нос».
Потом пришел личный message от Тани из бухгалтерии: «Держись, родная. Таких стервецов нужно ставить на место. Начальству мы все твои документы уже отправили, полный порядок».
И от моего прямого подчиненного, молодого парня Макса: «Настя, простите, что не в тему. Но мне мама всегда говорила: если тебя поливают грязью, значит, ты уже выше их и им не по зубам. Так что вы, видимо, просто гигант».
Я сидела и смотрела на эти сообщения, и слезы наконец потекли по моему лицу. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы облегчения. Мир не перевернулся. Не все поверили навету. У меня была поддержка. Была правда. И было оружие.
На следующее утро я отправила два заказных письма с уведомлением о вручении. Адресата — Лидии Петровне и Ольге. В конвертах лежало не просто письмо. Лежал мой ответ на их объявленную войну. Не крик на кухне, не скандал в соцсетях, а холодная, официальная бумага, пахнущая судом и реальной ответственностью.
В тот же день я отнесла Игорю Сергеевичу копию полицейского протокола и распечатки тех самых постов с комментариями.
— Вот, чем они занимаются, когда не звонят вам, — сказала я. — И вот мой ответ.
Он взглянул на копию юридического письма и одобрительно кивнул.
— Хорошо. Держите меня в курсе. И… Настя, крепитесь.
Я шла по офисному коридору и ловила на себе взгляды. Но теперь мне было все равно. Страх сменился спокойной, уверенной злостью. Они думали, что я согнусь под давлением. Но они не знали, что сломать можно только то, что гнется.
Я больше не гнулась. Я закалялась.
Зал суда оказался меньше и казеннее, чем я представляла. Пахло пылью, старым деревом и какой-то безнадежной официальностью. Я сидела рядом с Мариной, которая выступала мой представителем. Напротив, за таким же столом, — Дмитрий. Один. Он отказался от адвоката, заявив, что будет защищать себя сам. Он выглядел нелепо в пиджаке, который явно жал в плечах, и с пухлой, неопрятной папкой в руках.
На последнем ряду скамеек для публики, как на театральной галерке, разместилась его «группа поддержки»: Лидия Петровна, Сергей Иванович и Ольга с ребенком на руках. Костик что-то капризно бормотал, и Ольга время от времени шикала на него. Их присутствие ощущалось, как тяжелый, недобрый взгляд в спину.
Судья — женщина лет пятидесяти с усталым, непроницаемым лицом — открыла заседание. Монотонным голосом она огласила дело: «о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества между супругами С.».
Первую часть — собственно развод — прошли быстро. Судья задала стандартные вопросы, мы подтвердили, что примирение невозможно. Через пятнадца минут брак был расторгнут. Это было так буднично, что даже обидно: столько лет жизни — и пара строчек в протоколе. Дмитрий, услышав решение, лишь мотнул головой и отвернулся.
Затем началось главное — раздел. Судья попросила меня изложить свою позицию.
Я встала. Колени слегка дрожали, но голос был твердым. Я кратко, без эмоций, как на рабочем совещании, изложила факты: брак, совместное проживание, моя работа как единственный источник дохода на протяжении более двух лет. Я упомянула о систематических переводах средств его родственникам, представив суду заверенную выписку со счета. Затем описала инцидент с кражей денег на ноутбук, приложив выписку из банка и скриншот его признания в переписке. И, наконец, рассказала о погроме в квартире, положив на стол судьи копию протокола из полиции и фотографии поврежденного имущества.
— Таким образом, — закончила я, — я прошу суд отступить от принципа равенства долей при разделе квартиры и передать мне большую часть, как лицу, чей вклад в приобретение и сохранение имущества был основным. Также прошу взыскать с ответчика компенсацию за умышленно испорченные вещи, стоимость которых подтверждена чеками. Квартира, учитывая, что я продолжаю нести основное финансовое бремя по ипотеке, должна быть закреплена за мной с выплатой ответчику компенсации за его долю, рассчитанной с учетом всех обстоятельств.
Судья что-то пометила в деле и посмотрела на Дмитрия.
— Ваша позиция, господин С.?
Он поднялся, сглотнув. Его палец нервно барабанил по краю папки.
— Она… она всё искажает, — начал он срывающимся голосом. — Я не бездельничал! Я искал себя! Искал достойную работу! А она… она создавала невыносимую атмосферу, давила на меня! Она виновата, что я не мог устроиться! И деньги… мы же семья была, что значит «украл»? Я брал на общие нужды! На развитие! А она все счета на себя перевела, оставила меня без средств! И родных моих, пенсионеров и мать-одиночку с ребенком, кинула на произвол судьбы!
Его голос набирал силу, переходя в знакомую ноющую, обиженную интонацию, которой он, видимо, рассчитывал растрогать судью. С последнего ряда одобрительно зашуршали.
— Какие конкретно меры вы предпринимали для трудоустройства за последние два года? — спокойно спросила судья, просматривая бумаги.
Дмитрий замялся.
— Я… я рассылал резюме. Искал в интернете.
— Предъявите суду подтверждения: копии резюме, ответы от работодателей, даже отказы. Зарегистрированы ли вы были в центре занятости? Получали ли пособие?
— Нет, я не… не регистрировался. Зачем? Я искал нормальную работу, а не за копейки!
— То есть официального статуса безработного, подтвержденных попыток трудоустройства у вас нет? — уточнила судья, и в ее голосе впервые прозвучала легкая, едва уловимая усталость от этой хорошо знакомой песни.
— Но я вел домашнее хозяйство! — выпалил Дмитрий, осененный, как ему казалось, гениальной мыслью. — Я создавал ей тыл! Покупал продукты, иногда убирался!
Марина, сидевшая рядом со мной, едва заметно усмехнулась. Судья снова посмотрела в документы.
— У вас есть доказательства этого? Чеки, подтверждающие, что именно вы на общие средства приобретали продукты и товары для дома? Свидетельства?
Дмитрий растерянно покраснел. Он никогда ничего не учитывал. Все чеки летели в мусорку.
— Нет… но это же очевидно! Мы жили вместе!
— Господин С., — судья отложила ручку. — Суд работает с доказательствами, а не с предположениями. У вас есть что-то, кроме слов? Квитанции об оплате вами коммунальных услуг, например?
Он молчал, беспомощно перебирая бумаги в своей папке. Оттуда выглянул какой-то рекламный проспект автомобиля.
— Нет, — наконец прошептал он.
Тогда слово взяла Марина. Она встала, ее темно-синий костюм выглядел безупречно.
— Уважаемый суд, разрешите представить дополнительные доказательства, характеризующие поведение ответчика и его родственников, которое наносило прямой ущерб моей доверительнице и ставило под угрозу ее репутацию и средства к существованию.
Она подала судье новую папку. Та открыла ее.
— Здесь, — продолжила Марина четко, — распечатки публикаций в социальных сетях матери и сестры ответчика, содержащие заведомо ложные, порочащие сведения о моей доверительнице. Целью этих публикаций было оказать на нее давление и опорочить в глазах работодателя, что частично и удалось, о чем свидетельствует пояснительная записка от начальника доверительницы, также приложенная к делу. Кроме того, здесь же — копия заказного письма с требованием прекратить клевету, которое было проигнорировано. Эти действия прямо свидетельствуют о злонамеренном, деструктивном поведении стороны ответчика и его близкого окружения, что также просим учесть при разделе имущества как обстоятельство, свидетельствующее о недобросовестности.
Лидия Петровна на последнем ряду не выдержала.
— Это ложь! Она сама все спровоцировала! Она нас довела!
Судья строго посмотрела в зал.
— Гражданка, я вас не спрашивала. Следующее нарушение порядка — и я удалю вас из зала суда.
Свекровь, побагровев, сжала губы, но смолкла. Сергей Иванович потянул ее за рукав, призывая к тишине.
Дальше начался разбор финансов. Судья внимательно, строчка за строчкой, изучала предоставленные мной выписки. Она сравнивала суммы моих доходов и суммы, уходившие на счета Дмитрия и его родственников. Ее лицо оставалось непроницаемым, но иногда бровь чуть вздрагивала, когда она натыкалась на очередной перевод в день получения моей зарплаты.
— Ответчик, вы подтверждаете, что получали с супруги ежемесячно указанные здесь суммы на «личные нужды»? — спросила она, указывая на график.
— Ну… да. Но это же нормально! Мужчина должен иметь карманные деньги!
— А эти регулярные переводы вашей матери и сестре? Они тоже из разряда «карманных денег»? Вы считаете это общими нуждами семьи?
Дмитрий растерянно молчал. Оправдание «мы же семья» здесь, в зале суда, рассыпалось в прах, наталкиваясь на холодную логику цифр и статей закона.
Судья отложила бумаги, сняла очки.
— Суд удаляется для вынесения решения.
Минут сорок мы ждали в коридоре. Дмитрий стоял в стороне, куря у открытого окна. Его родня обступила его, что-то горячо и шепотом обсуждая. Я с Мариной сидела на лавочке. Я не чувствовала ни триумфа, ни радости. Только огромную, всепоглощающую усталость.
Когда нас снова позвали в зал, сердце забилось чаще. Судья зачитала решение монотонным, быстрым голосом.
«…Исходя из представленных доказательств, суд устанавливает, что в период брака единственным лицом, имевшим постоянный доход и вносившим денежные средства в семейный бюджет, являлась истица. Доказательств ведения ответчиком домашнего хозяйства, его финансового участия в содержании семьи или предпринятых им усилий для трудоустройства суду представлено не было… Переводы значительных сумм денег родственникам ответчика за счет средств истицы не могут быть квалифицированы как общие семейные нужды… Действия ответчика, выразившиеся в порче имущества, подтверждены материалами дела…»
И вот, наконец, резолютивная часть:
«Руководствуясь статьями… суд РЕШИЛ:
1. Брак расторгнуть.
2. Трехкомнатную квартиру по адресу… признать совместной собственностью и передать в собственность истицы, С. Наталье Алексеевне.
3. Взыскать с истицы в пользу ответчика, С. Дмитрия Владимировича, компенсацию за его долю в праве на квартиру в размере 25% (двадцати пяти процентов) от ее оценочной стоимости.
4. Взыскать с ответчика, С. Дмитрия Владимировича, в пользу истицы, С. Натальи Алексеевны, компенсацию стоимости умышленно испорченного имущества в сумме 87 400 (восемьдесят семь тысяч четыреста) рублей.
5. Общие кредитные обязательства… разделить поровну…»
Голос судьи гудел у меня в ушах. Я уловила главное: квартира — моя. Я должна буду выплатить ему компенсацию, но не половину, а только четверть стоимости. Он же должен вернуть мне деньги за сломанные вещи. И долги по кредитам — пополам.
Это была не полная победа. Это был тяжелый, кровопролитный, но выигранный бой. Суд учел все.
Дмитрий стоял, не двигаясь, словно не поняв. Лидия Петровна первая осознала смысл услышанного.
— Как?! — вырвалось у нее громко, нарушая тишину зала. — Это что за беззаконие?! Она что, всех купила?! Сыночек, обжалуй! Немедленно обжалуй!
Но Дмитрий уже не слушал. Он смотрел на меня через весь зал. В его взгляде не было прежней злобы. Там было что-то другое: шок, растерянность и, возможно, впервые — осознание. Осознание того, что «семейный совет» и угрозы оказались бумажным тигром. Что закон — не просто слова. И что он, Дмитрий, проиграл всё: жену, дом, статус. И проиграл по всем статьям.
Он медленно опустил голову.
Я собрала свои бумаги. Марина легко коснулась моего локтя.
— Пошли. Все. Поздравляю.
Мы вышли из зала суда. За спиной оставался гул возмущенных голосов его семьи, прерываемый монотонным замечанием судебного пристава о соблюдении тишины.
На улице был прохладный, ясный день. Я сделала глубокий вдох. Воздух был горьким и чистым, как после грозы. Война была окончена. По крайней мере, эта ее часть. Впереди была бумажная волокита, выплаты, переоформление документов. Но самое страшное осталось позади.
Я выиграла свое право на свою жизнь. Ценой, которую до конца еще предстояло осознать. Но выиграла.
Год — это странный срок. Он достаточен, чтобы шрамы затянулись, но недостаточен, чтобы исчезли рубцы. Они остаются — не как боль, а как память, как тихие напоминания о том, где когда-то был разлом.
Квартира теперь была только моей. После суда последовали месяцы бумажной волокиты: переоформление ипотеки, оценка, сбор денег для выплаты Дмитрию его двадцати пяти процентов. Пришлось взять дополнительный кредит. Теперь я была должна банку еще больше, но спала спокойно. Долг перед банком — это четкий график платежей, понятные проценты и никаких моральных обязательств. Это была сделка, а не шантаж.
Я вернулась в свои стены. Отдала деньги на ремонт, чтобы стереть следы того последнего вечера: заменила разбитую плитку на кухне, починила дверцу шкафа, перекрасила стену, где осталась вмятина от чайника. Мебель переставила. Его старый диван, пропитанный запахом лени и сигарет, продала на аукционе за копейки, купила вместо него компактное кресло у окна. Теперь я пила там утренний кофе, глядя на просыпающийся двор.
Жизнь вошла в спокойное, размеренное русло. Работа, спортзал, иногда кино с подругами. Я научилась тратить деньги на себя: на хорошую косметику, на курсы итальянского, о которых давно мечтала, на путешествие на море в одиночку. Это было странно и прекрасно — принимать решения, исходя только из своих желаний.
И вот однажды, в сырой и прохладный вторник, я зашла в гипермаркет за продуктами после работы. Бродила между стеллажами, складывая в корзину то, что люблю только я: авокадо, моцареллу, бутылку хорошего соуса песто. Настроение было ровным, почти медитативным.
И тогда я увидела его.
Он стоял у полки с дешевыми растворимыми кофейными смесями, внимательно изучая ценники. Дмитрий. Он изменился. Похудел, но как-то нездорово, осунулся. Щеки впали, на лице — небритая седина, которой раньше не было. Одет он был в потертую ветровку и старые джинсы. В его руках была корзинка, где лежали две банки тушенки, пачка макарон и дешевые сосиски в вакуумной упаковке.
Мое сердце на секунду замерло, а затем забилось привычным, тревожным ритмом. Я инстинктивно хотела отвернуться, пройти мимо, сделать вид, что не заметила. Но ноги будто приросли к полу. Я наблюдала, как он с мрачной сосредоточенностью выбирает между двумя одинаковыми банками кофе, взвешивая в руке одну, потом другую, словно от этого выбора зависело многое.
Он почувствовал мой взгляд. Поднял голову. Наши глаза встретились.
Сначала в его взгляде было лишь пустое непонимание, взгляд человека, поглощенного бытом. Потом он узнал меня. Непроизвольная судорога пробежала по его лицу — что-то между стыдом, злобой и крайней усталостью. Он выпрямился, отбросив плечи назад, пытаясь принять вид прежнего, уверенного в себе мужчины. Но поза вышла неестественной, почти жалкой.
Мы стояли так несколько секунд, разделенные десятком метров и целой пропастью прошлого.
Он первым сделал шаг. Не ко мне, а в мою сторону, будто направляясь к кассе, и наш путь неминуемо должен был пересечься. Я не стала уворачиваться. Просто остановилась, опустив руки с корзинкой.
— Настя, — произнес он, остановившись в двух шагах. Его голос был тем же, но без прежней бархатистой уверенности, немного сиплым.
— Дмитрий.
Неловкое молчание. Он окинул взглядом мою корзину, мой аккуратный кашемировый джемпер, мои ухоженные руки без обручального кольца. Его взгляд был оценивающим и в то же время устало-равнодушным.
— Как жизнь? — спросил он, и это прозвучало как-то по-канцелярски, будто он спрашивал у малознакомого коллеги.
— Нормально. А твоя?
— Да так… — он махнул рукой, жестом, который должен был обозначить, что все сложно, но говорить не о чем. — Квартиру, значит, выкупила.
— Да. Как и решил суд.
Он кивнул, глядя куда-то мимо меня.
— Я эти деньги… маме отдал. Часть. У нее там проблемы со здоровьем начались.
Я ничего не сказала. Его финансы больше не были моей заботой или темой для обсуждения. Он это почувствовал.
— А я… снимаю комнату. На окраине. Пока ищу варианты.
— Работаешь? — спросила я из вежливости, хотя ответ был написан на всей его фигуре.
— Да как… Вахтером пока. В бизнес-центре. Не то, конечно… но пока. Ищу что-то получше.
Он произнес эту фразу с такой знакомой, заезженной интонацией «в поиске», что мне вдруг стало не то чтобы смешно, а бесконечно грустно. Год прошел. Суд, скандалы, крах. А он все еще «искал». Только теперь без моей зарплаты, без моего тыла, без маминых денег, которые я давала.
— Надеюсь, найдешь, — сказала я абсолютно нейтрально, без капли сарказма.
Он посмотрел на меня снова, и в его глазах вдруг вспыхнула старая, знакомая искорка обиды.
— Ты, наверное, довольна. Все получила, как хотела.
Я вздохнула. Не было даже желания спорить.
— Я получила то, что по закону мне причиталось, Дмитрий. Не больше. И тебе выплатили твою долю. Справедливо.
— Справедливо… — он усмехнулся горько, беззвучно. — Разорить собственную семью — это по-твоему справедливо. Ладно. Что уж.
Он сделал движение, чтобы пройти дальше, но снова задержался.
— Мама… она все злится. Говорит, ты всех нас унизила.
— Я никого не унижала. Я просто перестала позволять унижать себя, — тихо, но очень четко ответила я. — Передай ей привет.
Он что-то промычал в ответ, уже отворачиваясь, и зашагал к кассе, к своему тощему пакету с дешевой едой. Я смотрела, как он уходит: ссутулившаяся спина, потертая куртка. Ни тени прежнего «диванного короля». Просто несчастный, озлобленный неудачник, которого жизнь, наконец, заставила столкнуться с реальностью.
И случилось странное. Не возникло ни торжества, ни злорадства. Не возникло даже жалости. Возникло… ничего. Пустота на том месте, где годами клокотали обида, боль и ярость. Как будто я смотрела на абсолютно постороннего человека, чья судьба меня не волнует ни капли.
Я вышла из магазина, поставила пакеты в багажник и села за руль. Через лобовое стекло был виден выход. Через минуту оттуда вышел он, сгорбившись под моросящим дождем, и побрел к остановке автобуса.
Я завела мотор, включила подогрев сидений и музыку — негромкий, спокойный джаз. И поняла, что это — настоящий конец. Не тогда, в суде. А сейчас, в эту сырую минуту на парковке. Когда его образ перестал вызывать в душе даже рябь.
Я выполнила свое обещание. Я перестала содержать его за свой счет. Он был виноват. И я была виновата лишь в том, что слишком долго позволяла этому происходить.
Вечером у меня была договоренность встретиться с новым знакомым, Андреем. Мы познакомились на тех самых курсах итальянского. Он был архитектором, вдовцом, спокойным и ироничным. Мы несколько раз ходили в музеи и на долгие прогулки, разговаривая обо всем на свете, кроме прошлого. У нас был назначен ужин в небольшом, уютном грузинском ресторанчике недалеко от моего дома.
Я пришла чуть раньше, заказала минеральную воду и села у окна, наблюдая, как на улице зажигаются огни. В голове не было ни мыслей о Дмитрии, ни тревоги о будущем. Было тихое, ровное ожидание приятного вечера.
Андрей пришел вовремя, принеся с собой легкую прохладу осеннего вечера и улыбку.
— Прости, что заставил ждать. Парковался вечность.
—Ничего, я только пришла.
Он сел, его взгляд был теплым и внимательным.
—Как твой день? Ничего героического не произошло?
Я на секунду задумалась о встрече в магазине. О том сломленном человеке у полки с кофе.
—Нет, — искренне улыбнулась я в ответ. — День был самый обычный. Спокойный. А твой?
—О, сегодня был интересный случай на объекте…
Он начал рассказывать, а я слушала, изредка задавая вопросы. Звук его голоса, шум ресторана, аромат специй — все это было плотным, реальным, настоящим. Прошлое осталось там, за стеклом, в моросящем дожде. Оно больше не имело власти надо мной.
Я подняла бокал с водой. Свет от лампы преломлялся в хрустале, отбрасывая на скатерть маленькие радужные зайчики. Они дрожали, были непостоянными, но бесконечно красивыми. Как жизнь. Как моя жизнь. Такая, какая она есть сейчас. Не идеальная, не легкая, но — моя. И в этом было главное.