Командировка в деревню с говорящим названием Гнилой Ручей оказалась ошибкой с самого начала. Но начальство решило, что нужно оценить остатки колхозных земель, и я застрял там в конце октября.
Мой городской кроссовер завяз в черной, липкой колее, и стало ясно: без трактора не выбраться. Связи не было, а вокруг тянулась умирающая деревня — десяток покосившихся изб с пустыми окнами, серый моросящий дождь и унылые остатки осени создавали ощущение полного забвения.
Жилым казался лишь один дом на краю леса. Крепкий пятистенок с высоким забором из толстых бревен выглядел скорее как острог, чем как обычная деревенская изба.
Я стучал долго, и дверь наконец открыла старуха. Маленькая, сухонькая, но жилистая, она смотрела на меня цепкими глазами-бусинками, без страха, оценивающе.
— Застрял, милок? — хрипло спросила она.
— Застрял, бабушка. Переночевать пустите?
Старуха усмехнулась, показывая крепкие желтые зубы. — Заходи, места много, я одна живу. Нюра меня зовут.
В избе стоял густой, тяжелый запах — смесь старости, мышей, скотного двора и вареного мяса. Этот аромат въелся в стены, половики и, казалось, в саму хозяйку.
Нюра двигалась с удивительной для возраста грацией, налила мутного самогона и поставила на стол миску с дымящимся варевом. — Ешь, милок. С дороги силы нужны, студень свежий, наваристый.
Студень оказался темного, почти бурого цвета. Мясо было разварено до волокон, вкус оказался слишком насыщенным, тяжелым, с металлическим привкусом. Я отодвинул миску и спросил: — Сама-то чего не ешь, бабушка?
— Мне много не надо, а моим ребятушкам силы нужны. Они растут, — ответила Нюра, и я не понял сначала, о ком она говорит. — А хозяйству моему. Свинкам.
И тут я услышал странный звук. Со стороны заднего двора донесся глубокий, утробный рык, переходящий в вибрирующее сопение. Будто за стеной дышал огромный мех. После этого последовал глухой удар, от которого задрожали половицы.
— Беспокоятся, — сказала Нюра, поднимаясь. — Кормить пора. Жрать хотят.
Она накинула телогрейку и вышла во двор. Звуки снаружи становились всё более пугающими: рев, визг, скрежет металла. Голос Нюры был низким, гортанным, почти нечеловеческим, и казалось, она разговаривала с ними как с равными.
Любопытство пересилило страх. Я осторожно приоткрыл дверь во двор и увидел свинарник. Это был не хлев, а массивный бункер из толстых бревен. Нюра стояла у ворот, выливала в корыто что-то густое и красное с крупными кусками.
Передо мной оказались не обычные свиньи. Огромные, высотой до груди, с редкой жесткой щетиной и шрамами на коже, они жрали с ужасной жадностью, толкаясь и давясь. Их мышцы перекатывались под кожей, как валуны, а звуки чавканья и хруста костей заставляли сердце сжиматься.
Самое страшное было не в них, а в Нюре. Она стояла рядом, опираясь на вилы, и смотрела на пиршество. В тусклом свете лицо её казалось оплывшим, нос превратился в подобие пятачка, а глазки горели красным огнем.
Она заметила меня, медленно повернула голову и издала короткий хрип: — У-у-ф?
Свиньи оторвались от корыта и устремили на меня злые глаза. Нюра шагнула в мою сторону, тяжело переваливаясь, наклонив корпус вперед. — Чужой… — прохрипела она, и голос её стал скрежетным, каменным. — Свежий…
Огромный боров, вожак стаи, ревнул и бросился к сеням. Земля дрожала под его весом. Я захлопнул дверь, накинул засов, но удары снаружи были столь сильными, что с потолка посыпалась труха.
Я бросился через избу, хватая куртку и ключи, выскочил в холодный дождь и побежал к машине, молясь, чтобы она завелась. Позади слышался треск ломаемого дерева и звериный рев. Голос Нюры больше не был человеческим — это было торжествующее хрюканье вожака.
Машина завелась сразу. Я включил блокировки, вдавил педаль газа, и колеса бешено вращались, разбрызгивая черную жижу. Несколько ударов в борт помогли выбраться из колеи, и машина вылетела на более твердый грунт. Я мчался к трассе, слыша за спиной яростный визг.
Я выбрался на дорогу. Полиция лишь посмеялась над моим рассказом, списав всё на перепитие самогона. Но я знаю одно: в глуши человек может вернуться к зверю, если живет со зверьми и кормит их кровью. До сих пор я вздрагиваю от хрюканья и никогда не ем холодец.