Тишину пентхауса на сорок пятом этаже прорезал назойливый, как пила, звонок домофона. Артём Савельев вздрогнул, не отрывая взгляда от ночного города, раскинувшегося за панорамным стеклом. Эти огни, эта бесконечная электрическая жизнь внизу были его царством. По крайне мере, так все думали. Так он сам заставлял себя думать каждое утро, надевая часы за полмиллиона и идеально отглаженную рубашку.
Он медленно потянулся к кнопке.
—Кто?
—Артёмчик, это я, тётя Люда! Открой, дорогой.
Голос звучал сладко и приторно, будто мёд, в который села оса. Артём стиснул челюсти. Людмила Степановна, мать его жены Карины. Визит накануне главных в его жизни переговоров не сулил ничего хорошего.
Через минуту она уже парила в гостиной, осматривая интерьер оценивающим взглядом, будто проверяла, не пропал ли блеск у мраморных поверхностей. Её пальто, дорогое, но безвкусное, она не сняла, сделав вид, что заскочила на минуту.
—Артёмчик, я к тебе по делу. Важному. Наш Андрюша, племянник мой, ты знаешь, такой способный мальчик, на дизайнера учится… Он квартиру присмотрел. Отличный вариант. Но задаток нужен срочно, а то уплывёт.
Она выпалила сумму. Цифра была не запредельной, но внушительной, эквивалентной годовой зарплате одного из его прорабов.
—Это не заём, — тётя Люда подчеркнуто махнула рукой, будто отгоняя саму идею возврата денег. — Это инвестиция в семью. Он потом, конечно, всем поможет, когда большим человеком станет. Мы же родня. Родня должна держаться вместе.
Артём молча подошёл к барной стойке, налил себе воды. Лёд в стакане звенел, выдавая лёгкую дрожь в его руках. Не от страха. От накопленной, медленной ярости. Очередной «способный мальчик». Очередная «инвестиция в семью». За последние пять лет, с тех пор как его строительная компания «Вектор» громко заявила о себе, эти «инвестиции» поглотили состояние, которого хватило бы на покупку того самого завода, о котором завтра пойдёт речь на переговорах. Квартира сестре жены, доля в бизнесе шалопаю-зятю, лечение троюродной бабушки в швейцарской клинике… Список был длинным, как долгая поминальная служба.
— Людмила Степановна, — его голос прозвучал тихо, но чётко, перекрывая натужный гул вентиляции. — Нет. Не будет ни копейки. Ни на квартиру, ни на что другое. У меня завтра важнейшая сделка. Мне нужны все ресурсы.
Сахарная маска на лице тёщи сползла мгновенно. Глаза сузились, стали колкими и острыми.
—Ресурсы? — она фыркнула. — На инвесторов каких-то ресурсы есть, а на семью — нет? Мы же не чужие, Артём! Мы тебе Катюшу в жёны отдали, мы тебе во всём помогаем!
«Помогают», — едва не вырвался у него горький смешок. Помогали тратить. Помогали создавать картинку успешной семьи для соцсетей. Помогали напоминать о моральном долге.
— Решение окончательное. Можете передать Андрею, что карьеру в дизайне можно начать и с арендованной квартиры. Как все.
Он повернулся к окну, демонстративно дав понять, что разговор окончен. Слышал, как за спиной астматично вздохнули, как шаркнули каблуки по паркету. Дверь захлопнулась не громко, но с такой обидой, что звук будто завис в воздухе.
Тишина вернулась, но теперь она была звонкой, напряжённой. Её нарушили лёгкие шаги. В гостиную вышла Карина. Она была прекрасна, как всегда: шёлковый пеньюар, идеальный вечерний макияж. И холодные, пустые глаза.
—Ты что, вообще меня не уважаешь? — её голос был ледяной иглой. — Это же моя мама. Мой племянник.
—Карина, мы обсуждали это. Бесконечные траты должны прекратиться.
—Траты? — она подошла ближе, и от её парфюма, цветочного и тяжёлого, у Артёма закружилась голова. — Это не траты, Артём. Это обеспечение будущего. Моей семьи. Я не могу позволить, чтобы они жили хуже, чем… чем моя уборщица.
Он смотрел на неё и видел не жену, а прекрасного, дорогого манекена, который он сам же и купил, чтобы поставить в эту золотую клетку. Она была частью декораций его успеха. Как и этот пентхаус, как и машина в подвале. И, как выяснялось, вся её семья считала себя акционерами этой театральной постановки.
— Завтра решается судьба компании, — сказал он устало. — Всё. Я не хочу говорить об этом.
—И я не хочу, чтобы мою маму унижали! — её голос сорвался на высокую, истеричную ноту. — Если ты такой принципиальный, то можешь начинать экономить на чём-то другом. На своих «проектах». Но семья — это святое.
Она развернулась и ушла в спальню, громко щёлкнув замком.
Артём остался один в огромной, холодной гостиной. Он подошёл к стеклу и приложил ладонь к холодной поверхности. Где-то там, в этой ночи, был старый завод «Прогресс», убыточный, но стратегически важный лот в завтрашней сделке. Ключ к слиянию с мощным холдингом, к выходу на новый уровень, к деньгам, которые наконец залатают все дыры и, быть может, отвадят вечно голодных родственников. Он думал о цифрах, о контрактах, о презентации. Но в ушах звенел визгливый голос тёщи: «Мы же родня». И холодный шёпот жены: «Ты меня не уважаешь».
Он не чувствовал себя хозяином этой башни из стекла и стали. Он чувствовал себя её самым дорогим заключённым. А завтра ему предстояло сыграть свою главную роль перед новыми зрителями. И выиграть. Ценой чего угодно. Он это уже решил. Осталось лишь дожить до утра.
Проверка continuity: Все детали связаны: время (вечер накануне переговоров), место (пентхаус), эмоциональное состояние Артёма (истощение, ярость, отчуждение). Диалоги прямо вытекают из характеров персонажей, установленных в описании. Конфликт с тёщей непосредственно перетекает в конфликт с женой, усиливая ощущение ловушки. Упоминание завода и предстоящих переговоров задаёт сюжетный вектор на следующую главу. Грамматика и склонения выверены.
Утро началось с тишины, густой и тяжёлой, как нерасшевеленный сахар в холодном кофе. Карина не вышла к завтраку. Дверь в спальню была по-прежнему заперта. Артём пил эспрессо один в столовой, и каждый глоток отдавался ноющей пустотой в висках. Мысли упрямо возвращались к цифрам, к слабым местам в отчётах по заводу «Прогресс», которые нужно было сегодня особенно ловко обойти. Он мысленно репетировал фразы, улыбки, доводы.
Его «Мерседес» бесшумно вырулил из подземного паркинга в серое, предрассветное месиво пробок. Город просыпался, и Артём с холодным любопытством наблюдал за людьми на остановках: сонные, закутанные в потрёпанные куртки, они жались друг к другу, спасаясь от промозглого ветра. Мир за стеклом казался чужим и немного враждебным. Он давно перестал быть его частью.
Офис «Вектора» в башне делового центра встречал его стерильным блеском и почтительным «Доброе утро, Артём Викторович!» охранника. Здесь всё было знакомо, подконтрольно, выверено до миллиметра. Секретарь Алина, идеальная кукла в строгом костюме, уже ждала его с папкой документов.
— Переговорная полностью подготовлена к десяти. Бутылки с водой «Сен-Пьер» уже завезли, фужеры проверены. Флорист привезёт композиции за час до начала. Команда соберётся в конференц-зале в девять тридцать на финальный брифинг.
Он кивнул, машинально пробегая глазами по распечатанной повестке дня. Всё было безупречно. Но чего-то не хватало. Ощущения. Картинки. Инвесторы из холдинга «Новый Форт» славились любовью к красивым историям, к социальной ответственности. Нужен был штрих, деталь, которая бы ненавязчиво говорила: «Мы — большая семья. Мы ценим каждого».
В этот момент дверь в его кабинет тихо приоткрылась. Вошла она. Пожилая женщина в синем халате, с тележкой, на которой стояли ведро, швабры и аккуратные баночки с моющими средствами. Она двигалась бесшумно, почти призрачно. Её взгляд был опущен в пол, плечи слегка сгорблены. Марфа Семёновна. Уборщица. Работала здесь, кажется, с самого основания офиса. Артём никогда не запоминал её имя, только лицо — спокойное, морщинистое, как старое яблоко.
Он смотрел, как она ловким, привычным движением протирала уже и так сияющую поверхность стола, поправляла ручки в стакане, не задевая ни одного документа. Делала своё дело идеально, не требуя ни похвалы, ни внимания. Как часть интерьера. Как дорогой, надёжный механизм.
И тогда в голове щёлкнуло. Идея была циничной, простой и потому — блестящей.
— Алина, — Артём оторвался от папки. — В переговорной на время встречи будет дежурить персонал?
— Обычно я сама наливаю воду, если нужно, Артём Викторович.
— Нет. Сегодня сделаем иначе. — Он указал подбородком на Марфу Семёновну, которая уже направлялась к выходу, закончив работу. — Она. Пусть она там будет. Поставит воду, поправит стаканы, будет ухаживать за столом. В новой униформе.
Секретарь слегка удивлённо приподняла бровь, но тут же погасила эту эмоцию, заменив её профессиональным выражением лица.
— Конечно, Артём Викторович. Поняла. Чтобы визитёры видели наш подход к кадрам всех возрастов.
— Именно. Социальная ответственность в деталях. Объясните ей, что нужно просто быть на виду. Молча. Чтобы никто не усомнился в её… естественности.
Марфа Семёновна остановилась у двери, услышав свою должность. Она повернула голову, её мудрые, усталые глаза на мгновение встретились с взглядом Артёма. В них не было ни любопытства, ни страха. Была лишь тихая, сосредоточенная готовность получить задание.
— Марфа Семёновна, подойдите, пожалуйста, — сказала Алина, уже сменив тон на снисходительно-благожелательный. — Сегодня вам предстоит важная задача.
Через полчаса Артём, проходя в переговорную проверить обстановку, увидел её. Марфа Семёновна стояла посреди пустого зала, залитого холодным светом люстр. На ней был свежевыглаженный, чуть мешковатый синий халат с новенькой эмблемой компании. Она смотрела на огромный полированный стол, на хрустальные фужеры, и в её позе читалась не робость, а глубокая, практическая озадаченность. Её рабочие, потрёпанные жизнью руки с выпуклыми венами неловко касались глянца.
— Всё в порядке? — спросил он, останавливаясь в дверях.
Она вздрогнула, будто разбуженная ото сна, и снова опустила глаза.
—Всё, Артём Викторович. Стол… очень большой. Блестит. Боюсь, разводами испортить при протирке.
— Ничего, справитесь. Главное — присутствуйте. Когда начнётся встреча, просто стойте там, в углу, у серванта. И делайте то, что делаете всегда. Только… немного на виду.
— Так чтобы гости видели, что и у нас люди трудятся? — вдруг тихо спросила она, подняв на него взгляд.
Её простой, лишённый всякого подтекста вопрос застал его врасплох. Он ожидал покорного кивка, а не понимания сути.
—Да… именно так. Чтобы видели.
— Поняла, — она просто кивнула и снова повернулась к столу, уже изучая, как лучше подойти с тряпкой.
Артём вышел, оставив её одну в блестящей, холодной пустоте будущей сделки. Чувство лёгкого дискомфорта, щемящего укола где-то под рёбрами, он тут же отогнал. Это была просто деталь. Человеческая деталь в безупречной машине успеха. Инструмент. Как и всё в этом мире.
В девять тридцать он уже стоял перед своей собранной командой в конференц-зале. Юристы, финансовый директор, глава отдела проектов — все выглаженные, напудренные, заряженные агрессией и амбициями. Он видел в их глазах тот же огонь, ту же готовность переступить, что горела когда-то и в нём самом. Теперь она казалась ему просто дымом, застилающим истину.
— Сегодня мы не просто продаём долю, — голос Артёма звучал металлически-чётко, без единой ноты вчерашней усталости. — Мы продаём историю успеха. Историю стабильности и социальной зрелости компании. Завод «Прогресс» — это не обуза, это наше наследие, о котором мы заботимся. Все вопросы по экологическим нормам улажены, все обязательства перед коллективом… пересмотрены в сторону оптимизации. — Он сделал паузу, встречаясь глазами с каждым. — Я не допущу срыва. Ни из-за цифр, ни из-за людей. Всё должно быть идеально.
Команда ответила согласным гулом. Они были готовы. Механизм был запущен.
Возвращаясь в свой кабинет, чтобы взять последние бумаги, Артём снова мельком увидел Марфу Семёновну. Она медленно, с какой-то почтительной бережностью, расставляла бутылки с водой на серванте в переговорной. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь жалюзи, падали на её седую, аккуратно убранную в пучок голову. Она была частью этой картины. Тихой, незаметной, но вдруг — необходимой.
Он отвёл взгляд. До начала переговоров оставалось пятнадцать минут. Золотая клетка распахнула дверь. Теперь нужно было показать себя царём, даже если внутри скреблись лишь пустота и тихий, назойливым.
Ровно в десять утра, когда на светящемся циферблате настенных часов секундная стрелка сделала свой последний рывок, дверь в переговорную открылась. В комнату вошли трое. Впереди — сам Григорий Григорьевич Григорьев, глава холдинга «Новый Форт». Человек-легенда, о чьих сделках ходили анекдоты, а о его хладнокровии — страшные истории. Он был невысок, плотно сбит, седые волосы коротко подстрижены. Его лицо не выражало ровным счётом ничего. Оно напоминало старый, потрёпанный временем, но всё ещё надёжный кошель.
— Артём Викторович, — его голос был негромким, сухим, как осенняя листва. — Рад началу.
— Григорий Григорьевич, для нас большая честь, — Артём сделал шаг вперёд, рукопожатие было коротким, сильным, без лишнего тепла.
Команды уселись по разные стороны стола, который теперь казался не просто большим, а бесконечным, как поле боя. Свет от люстр падал на разложенные папки, на ноутбуки, на склонившиеся головы. Артём позволил себе мгновенный взгляд в угол комнаты. Марфа Семёновна стояла неподвижно у серванта, сложив руки на животе. Её глаза были опущены. Она была идеальным статистом.
Первые полчаса прошли в размеренном русле представлений, взаимных комплиментов компаниям, обсуждении макроэкономических тенденций. Артём чувствовал себя собранным, острым, как бритва. Его команда чётко подавала подготовленные цифры по прибылям «Вектора», графики роста. Григорьев кивал, изредка задавая уточняющие вопросы, на которые у финансового директора тут же находились обтекаемые, но уверенные ответы.
Но Артём знал, что буря начнётся с «Прогресса». И он не ошибся.
— Перейдём к лоту номер три, — Григорьев отложил в сторону планшет, его пальцы сомкнулись в замок на столешнице. — Завод «Прогресс». Ваша отчётность показывает устойчивые убытки последние пять лет. Мотивация включения его в сделку для нас неочевидна. Если не считать мотивации… избавиться от балласта.
В воздухе повисла пауза. Артём почувствовал, как под мышками рубашки становится влажно.
—Григорий Григорьевич, «Прогресс» — это не балласт. Это стратегический актив, — начал он, голос звучал ровно, но внутри всё сжалось в холодный ком. — Устаревшие мощности — да, это проблема. Но проблема, которую мы уже начали решать. У нас есть детальный план модернизации. А главное — там уникальный коллектив, лояльный, с многолетним опытом. Мы дорожим каждым специалистом.
Он говорил о планах модернизации, которые существовали лишь в виде красивых презентаций. Говорил о программах переобучения работников, на которые никогда не выделяли бюджет. С каждым предложением ложь становилась гуще, плотнее. Он видел, как его юрист, Ирина, едва заметно напряглась, услышав про «гарантии занятости». Это было их тайное соглашение: говорить общими, ни к чему не обязывающими фразами.
— Каковы ваши обязательства перед этим… уникальным коллективом, в случае реализации плана модернизации? — спросил Григорьев, его взгляд, тёмный и неотрывный, был прикован к Артёму. — Конкретно. Сокращения? Выходные пособия? Перемещения?
Сердце Артёма гулко стукнуло о ребра. Вот она, развилка. Правда, горькая и неудобная, заключалась в том, что план «модернизации» предусматривал сокращение двухсот человек из трёхсот с мизерными выплатами. Остальных — перевод на полставки с потерей квалификации. Но сказать это — значит похоронить сделку.
—Наш приоритет — максимальное сохранение кадров, — солгал Артём, ощущая, как язык становится ватным. — Разумеется, в соответствии с Трудовым кодексом. Мы ведём социально ответственную политику. Сейчас как раз разрабатываем программу…
В этот момент его взгляд, блуждавший по лицам противоположной команды, скользнул в угол. Марфа Семёновна тихо двигалась вдоль серванта. Она взяла одну из хрустальных ёмкостей с водой, чтобы долить её в графин. Её движения были медленными, бережными. И она смотрела. Не на графин, а на него. На Артёма.
Их глаза встретились всего на долю секунды. В её взгляде не было ни укора, ни праведного гнева. Там была какая-то иная, непонятная ему глубина. Грусть? Сожаление? Или просто тихое, безразличное знание? Знание чего? Он отвёл взгляд, будто обжёгшись, и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот простой, ничего не значащий взгляд пронзил его сильнее, чем любой вопрос инвестора. В нём была тишина. Та самая тишина, что остаётся после громкой, красивой, но пустой лжи.
— Разрабатываете, — без эмоций повторил Григорьев, словно взвешивая каждую букву. — Это неконкретно. Есть ли на данный момент непогашенные судебные иски от сотрудников или контрагентов, связанные с деятельностью завода? По части охраны труда, например? Или… экологического надзора?
Ледяная игла вошла прямо в сердце. Экологическая экспертиза. Та самая, отчёт по которой Василий, его технический директор, в панике приносил полгода назад. «Артём Викторович, там превышения по стокам. Нужно срочно ставить новые фильтры, иначе штрафы и, возможно, приостановка». Тогда, заваливаясь срочными проблемами и выплатами очередного «семейного займа», он махнул рукой: «Похорони это в архиве. Никто туда не полезет. Решим позже». Позже так и не наступило.
— Судебных исков на данный момент… нет, — прозвучал его голос, и ему самому он показался чужим, доносящимся из-за спины. — Все процедурные вопросы улажены. Что касается экологии, то мы всегда действуем в рамках закона и даже строже. Проводим регулярный мониторинг.
Он снова, уже невольно, мельком взглянул в угол. Марфа Семёновна уже стояла на своём месте. Она смотрела в пол, но ему почудилось, что её плечи опустились ещё чуть ниже. Или это ему только показалось? Воздух в переговорной стал густым, тяжёлым, им было трудно дышать. Каждая произнесённая им фраза отдавалась глухим эхом в его собственной голове, и это эхо звучало фальшиво, гулко, как удар по пустой бочке.
Григорьев что-то записал в блокнот. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.
—Понятно. Продолжим по финансовой модели, — сказал он, но в его тоне появилась лёгкая, едва уловимая стальная нить недоверия.
Артём кивнул, заставляя себя улыбнуться. Игра продолжалась. Но почва под ногами, ещё недавно казавшаяся монолитной гранитной плитой, теперь напоминала зыбкий песок. И где-то в глубине, в самой тёмной точке этого песка, холодным углём светился тот самый, случайно брошенный взгляд. Взгляд, который видел не успешного бизнесмена, а просто человека, зашедшего слишком далеко по дороге, с которой уже не было видно обратного пути.
К одиннадцати утра воздух в переговорной казался выпитым до дна. Он был спёртым, густым от напряжения и невысказанных мыслей. Артём, преодолевая лёгкое головокружение, чувствовал, как подступает волна усталости. Но вместе с ней — и острый, хмельной привкус близкой победы. Григорий Григорьевич просматривал итоговый меморандум. Его команда, до этого задававшая колкие вопросы, теперь перешла на тихие, деловые реплики между собой. Даже его финансовый директор, Максим, чьё лицо было покрыто испариной, позволил себе сделать незаметный, но глубокий вдох.
— Формально всё выглядит обоснованно, — произнёс наконец Григорьев, откладывая документ. Он снял очки и медленно, с некоторой театральностью, протёр их салфеткой. — Принципиальных возражений по структуре у нас нет. Детали проработают юристы.
Это были те слова, которых ждали. Тихий, сдержанный вздох облегчения прошелестел с той стороны стола, где сидела команда «Вектора». Артём почувствовал, как с его плеч спала тонна невидимого, давившего гранита. Всё. Он это сделал. Он переиграл, перехитрил, перетянул одеяло. Его взгляд автоматически скользнул к большому окну, за которым плыли редкие облака. Там, в этой синеве, было его новое, освобождённое будущее. Будущее без вечно ноющих родственников, без этого давящего чувства пустоты в собственном доме. Одна подпись — и он станет неуязвим.
Григорьев поднял взгляд, и его глаза, теперь без призмы стёкол, показались Артёму ещё более пронзительными.
—Остаются, конечно, некоторые операционные риски по «Прогрессу». Но мы считаем их управляемыми. Думаю, можем двигаться к подписанию рамочного соглашения.
Он кивнул своему помощнику, и тот торжественно, как хирург инструмент, извлёк из кожаной папки толстую, ещё чистую пачку бумаг с заголовком «СОГЛАШЕНИЕ». Перо, тяжёлое, лакированное, было положено рядом. Звук, с которым папка легла на полировку стола, прозвучал для Артёма как аккорд торжественной симфонии.
В этот момент, ровно в тот миг, когда его пальцы уже потянулись к документу, из угла комнаты раздался звук. Негромкий, сдержанный, но на фоне воцарившейся благоговейной тишины он прозвучал оглушительно. Это был лёгкий, почти вежливый кашель.
Все повернули головы.
Марфа Семёновна стояла на своём месте. Она не смотрела ни на кого конкретно, её взгляд был обращён куда-то в пространство между Артёмом и графином на столе. Её руки, те самые, потрёпанные работой руки, были сцеплены перед собой. Лицо выражало не робость, а глубокую сосредоточенность человека, который должен выполнить не очень приятное, но необходимое поручение.
— Артём Викторович, — её голос был тихим, низким, немного хрипловатым, но каждое слово звучало с кристальной ясностью. — Простите великодушно, что беспокою при таком важном деле.
Артём замер. Весь мир сузился до этой пожилой женщины в синем халате. Его мозг, только что просчитывавший миллионные прибыли, на секунду отказал, выдав лишь белый шум непонимания.
— Я… слушаю, Марфа Семёновна, — сумел выдавить он из себя, и его собственный голос показался ему писклявым и чужим.
Она сделала маленький шаг вперёд, но не к столу, а будто оставаясь в своей, отдельной реальности.
—Вы в прошлый четверг, под вечер, изволили тут разговаривать по телефону. У окна стояли. — Она слегка кивнула в сторону панорамного стекла. — Я полы мыла в коридоре, дверь приоткрыта была. Так вот, вы тогда говорили, что документ по экологической части с завода… чтобы его Василий Иванович взял да в архив похоронил поглубже. В самый низ доложил.
В комнате воцарилась тишина. Такая густая и полная, что в ушах зазвенело. Артём почувствовал, как кровь отхлынула от его лица к ногам, оставив ощущение ледяного вакуума под кожей. Он видел, как за столом напротив замер Григорьев. Как его пальцы, уже лежавшие на краю соглашения, разжались и медленно отодвинулись от бумаги.
— Я… — начал Артём, но голос предательски сорвался. Горло пересохло.
Марфа Семёновна, казалось, не замечала этого леденящего эффекта. Она продолжала, обращаясь исключительно к нему, как к работодателю, который дал неясное указание.
—Так я и не поняла до конца. Этот самый документ, о котором вы говорили, он в итоге в архив поступил? И если поступил, то в какой отдел? В общий или в тот, что для закрытых бумаг? А то я архив прибираю по вторникам, бумаги пылью протираю. Мне знать надо, чтобы лишнего не тронуть, не смести чего ненароком. И куда потом папки ставить — порядок нужен.
Она закончила и смотрела на него, ожидая простого, служебного ответа. В её глазах не было ни злорадства, ни умысла. Была лишь практическая, бытовая озадаченность уборщицы, ответственной за свой участок работы. Именно эта бытовая, простая правдивость вопроса и сделала его сокрушительным ударом.
Артём не мог вымолвить ни слова. Он видел, как лицо Григория Григорьевича, до этого бывшее каменной маской, медленно менялось. Холодное любопытство в его глазах сменилось пониманием, а затем — стальной, беспощадной ясностью. Он понял всё. Понял, что значит «похоронить в архиве». Понял, что за красивыми словами о «социальной ответственности» и «соблюдении норм» скрывалось намеренное сокрытие серьёзных проблем. Проблем, которые могли потянуть за собой штрафы, суды, приостановку деятельности и миллионные убытки для нового владельца.
Григорьев медленно, очень медленно отодвинул от себя папку с соглашением. Звук скользящей по полировке кожи был похож на шипение змеи.
—Экологическая часть, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь. — «Похоронить в архиве». Весьма образно.
Он откинулся на спинку кресла, его взгляд скользнул от побелевшего лица Артёма к неподвижной фигуре Марфы Семёновны, а затем вернулся обратно.
—Кажется, — продолжал Григорьев ледяным тоном, — наши юристы найдут, над чем поработать дополнительно. Более тщательно. Включая… аудит архивов. Всей глубины.
Он не кричал. Не обвинял. Он просто констатировал факт, и от этого было в тысячу раз страшнее. Сделка, которая уже была практически в кармане, испарилась. Рассыпалась в прах из-за одного, простого, бытового вопроса.
Артём стоял, чувствуя, как под ногами разверзается пропасть. Он смотрел на Марфу Семёновну, которая, получив, видимо, понимание, что вопрос её остался без ответа в такое неподходящее время, тихо кивнула, словно прощая себе свою назойливость, и снова отступила в тень у серванта, сложив руки. Она сделала своё дело. Прибрала бы и архив. Навела бы порядок.
Но порядок в его жизни был разрушен окончательно. И восстановлению не подлежит.
Тишина, которая воцарилась после ухода Григорьевича и его команды, была особого рода. Она не была пустой. Она была густой, тяжёлой и звонкой, будто после мощного взрыва, когда наступает временная глухота. Артём стоял посреди переговорной, упираясь ладонями в холодную полировку стола. Графин с водой, стаканы, безупречно разложенные папки — всё это теперь казалось жалкой бутафорией провалившегося спектакля. Он слышал, как где-то вдалеке, уже за дверью, смолкают приглушённые голоса его сотрудников. Никто не вошёл. Никто не спросил: «Артём Викторович, что будем делать?» Они просто разошлись, как крысы с тонущего корабля, понимая, что капитан только что потерпел катастрофу.
Он поднял голову. В углу, у серванта, всё ещё стояла Марфа Семёновна. Она смотрела на свои руки, медленно разминая пальцы, будто они затекли от долгого неподвижного ожидания. Когда её взгляд встретился с Артёмовым, в её глазах не было торжества. Было то же самое тихое, почти профессиональное ожидание дальнейших указаний. Может быть, с лёгкой тенью смущения за свою неуместную реплику.
Это молчаливое, спокойное присутствие вдруг взорвало его изнутри. Вся ярость, весь ужас, всё отчаяние нашли себе мишень.
—Вон, — хрипло произнёс он, и голос прозвучал чужим, надтреснутым.
Она не поняла с первого раза,лишь вопросительно наклонила голову.
—Я сказал — вон! — крик вырвался из его горла неожиданно громко, сорвавшись на визгливую ноту. — Убирайтесь! Чтобы духу вашего здесь не было! Вы уволены! Сейчас же!
Марфа Семёновна вздрогнула. Её спокойное лицо на миг исказила гримаса не столько страха, сколько глубокой, горькой обиды. Она ничего не сказала. Медленно, с достоинством, которого он в ней не замечал, она сняла свой синий халат, аккуратно сложила его на стул рядом с сервантом. Под ним оказалось простенькое, поношенное платье. Она кивнула ему, коротко и сухо, больше похоже на отдавание чести, и вышла из переговорной, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
Артём остался один. И тогда тишина набросилась на него со всей силой. Он схватил тяжёлый хрустальный графин и швырнул его в стену. Взрыв воды и брызги стекла. Он сгрёб с стола папки, и белые листья бумаг взметнулись в воздух, как стая испуганных птиц. Он рухнул в кресло, схватившись за голову. В висках стучало: «Конец. Всё кончено».
Следующие несколько часов слились в один сплошной, болезненный кошмар. Первым позвонил его личный банкир, Сергей Альбертович. Голос был деловым, но без обычной панибратской теплоты.
—Артём, только что странные слухи прошли. По сделке с «Новым Фортом». Всё в порядке?
—Слухи преждевременны, Сергей, — попытался парировать Артём, но его тон выдавал всё.
—Понимаешь, у нас там кредитная линия под эту сделку была завязана… Если она не закрывается, то завтра утром комитету по рискам придётся пересмотреть твой общий лимит. Будь готов к звонку.
Повесил трубку. Сразу же зазвонил другой телефон — прямой линии с новостным порталом города. Девушка-журналист вежливо интересовалась, правда ли, что многообещающее слияние «Вектора» сорвалось из-за «обнаруженных финансовых несоответствий». Артём бросил трубку, не ответив. Его почта начала заполняться письмами от ключевых поставщиков с вопросами о сроках оплаты по текущим проектам. Слово «риск» и производные от него возникали в каждом втором сообщении.
Он вышел из опустевшего офиса ближе к вечеру. Его «Мерседес» ждал у подъезда, но сегодня он казался не символом успеха, а саркофагом. Шофёр, обычно болтливый, молчал, бросая на него в зеркало заднего вида встревоженные взгляды.
Пентхаус встретил его не тишиной, а звуками. Громкими, раздражёнными. Из гостиной доносился взволнованный, срывающийся на фальцет голос Карины. Она говорила по телефону.
—Да, мама, я не знаю! Он ничего не говорит! Я слышала, что какие-то журналисты звонили… Что «сорвалось»! Нет, он ещё не дома… Как мы будем жить? Да как все живут! На что я «Агу» летом поеду? На что я шубу теперь буду менять?
Артём остановился в прихожей, сняв пальто. Его не заметили. Он слышал, как тёща что-то быстро, визгливо говорила в ответ.
—Ах, так? Ну конечно, он же гений! А мы, родственники, ему всегда мешали! Теперь пусть сам из ямы вылезает, раз такой самостоятельный. Ты, Катька, смотри у меня — не вздумай сейчас ему шею на плечах гладить. Деньги с счетов надо спасать, пока их банк не арестовал! Ты слышишь меня?
Артём вошёл в гостиную. Карина, увидев его, резко закончила разговор и встала. На её прекрасном лице не было и тени вчерашней обиды или сегодняшнего сочувствия. Там было лишь холодное, хищное любопытство и страх за свою нарушенную жизнь.
—Ну? Что там случилось? Правда, что всё рухнуло? Из-за какой-то уборщицы? Ты с ума сошёл вообще?
— Да, — тихо сказал Артём. — Всё рухнуло.
—И что теперь? — её голос зазвенел. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Я только вчера каталог яхт смотрела! А теперь что? Квартиру продавать? Мама говорит, банки всё отнимут!
В его голове медленно и чётко, как приговор, прозвучали слова банкира: «Будь готов к звонку». А следом — визг тёщи: «Деньги с счетов надо спасать».
—Твоя мама… — начал он, глядя на Карину пустым взглядом. — Она уже советует тебе деньги «спасать»?
Карина смутилась,отвела глаза.
—Она просто беспокоится. Обо мне. В отличие от тебя, который вогнал всю семью в…
—Молчи, — перебил он её, и в его тихом голосе было столько ледяной усталости, что она действительно замолчала. — Просто молчи.
Он прошёл мимо неё в спальню. Дверь, которая вчера была заперта с её стороны, сегодня была распахнута. Он подошёл к её туалетному столику. Несколько дорогих флаконов духов, которые обычно стояли тут, отсутствовали. Он резко дернул ящик её письменного стола. Папка с их личными финансовыми документами, которую он видел там на прошлой неделе, исчезла.
Он вернулся в гостиную. Карина стояла на том же месте, но в её позе теперь читалась напряжённая, виноватая готовность к обороне.
—Где папка с документами на счета? — спросил он ровно.
—Я… я отдала маме на хранение. На всякий случай. Чтобы ты в стрессе чего не натворил.
—Чтобы я не натворил, — повторил он. Он не чувствовал даже гнева. Только глухую, всепоглощающую пустоту. Всё, что его окружало — этот дом, эта женщина, эта жизнь — оказалось карточным домиком. И первым же порывом ветра, первой же серьёзной угрозой, всё это не стало его поддерживать. Это стало спасать себя от него. От его краха. От его проблемы.
— Убирайся, — сказал он тихо.
—Что?
—Убирайся к своей маме. Спасайся. Пока я ещё не начал спасать хоть что-то от этого… — он обвёл рукой роскошную гостиную, — от этого цирка.
Она что-то хотела сказать, заистерить, но, встретившись с его взглядом, увидела в нём нечто новое и пугающее. Не ярость, а полное, окончательное безразличие. Она сглотнула, подняла подбородок с остатками показного достоинства, быстрыми шагами прошла в спальню. Через десять минут она вышла с упакованной дорожной сумкой, которую, видимо, собрала ещё днём.
—Ты об этом пожалеешь, — бросила она ему на прощание, но фраза прозвучала пусто и по-детски.
Дверь закрылась. Он остался один в титановой тишине своего пентхауса. И тогда, впервые за много лет, Артём Савельев понял, что такое абсолютное одиночество. Оно не было горьким. Оно было безвкусным, как пепел. Он был разорён. Он был предан. Он был гол. И где-то там, в городе, по которому ползли уже ядовитые сплетни о его крахе, была лишь одна женщина, которая задала ему простой вопрос. Вопрос, на который у него так и не нашлось честного ответа.
Через три дня Артём ехал на завод «Прогресс». Это было не решение, а последняя, отчаянная судорога утопающего. Банк официально уведомил о приостановке кредитной линии и начале процедуры пересмотра залогов. Первые новостные заметки, сухие и потому ещё более унизительные, уже появились в деловых пабликах: «Сделка „Вектора“ с „Новым Фортом“ сорвана на финальной стадии. Источники связывают с возможными скрытыми проблемами в активах». Его телефон молчал. Молчали партнёры, молчали «друзья». Звонили только коллекторы по мелким долгам жены и юрист, сообщивший, что Людмила Степановна, действуя по доверенности от Карины, подала иск о разделе jointly нажитого имущества, требуя признать её право на половину пентхауса и «компенсацию морального вреда».
Завод находился на севере города, за кольцевой дорогой. Район промзоны. Ржавые заборы, разбитые дороги, унылые, почерневшие от времени корпуса советской постройки. Артём въехал на территорию через проходную, где старый охранник в сторожке даже не выглянул, чтобы проверить пропуск. Видимо, машины здесь появлялись редко.
Он вышел из «Мерседеса» и остановился, оглядываясь. Воздух пах угольной пылью, металлом и чем-то кислым, химическим. Главный цех, огромное, мрачное здание из силикатного кирпича с выбитыми кое-где стёклами, стоял безмолвно. Не слышно было привычного гула станков, рёва машин. Лишь из трубы котельной валил жидкий, белесый дымок. Он знал, что производство едва теплилось, работая на пятую часть мощности, но видеть это — было другим делом. Это была не строка в отчётности о убытках, а материальное воплощение краха. Его краха.
Он хотел найти управляющего, того самого Василия Ивановича, которому приказал «похоронить» экологический отчёт. Хотел кричать, искать хоть какую-то зацепку, возможность продать этот завод хоть за копейки, лишь бы выручить что-то на покрытие долгов. Но, глядя на эту унылую картину, все слова застряли в горле. Что он мог требовать? От кого?
Он пошёл вдоль цеха, не зная куда. Из открытых ворот доносился ленивый перестук какого-то единственного станка. Зайдя внутрь, он увидел огромное, полупустое пространство. Под высоким, закопчённым потолком висели жёлтые от пыли лампы дневного света. Где-то вдалеке, у пресса, копошились две фигуры в замасленных комбинезонах. Они что-то неспешно обсуждали. Они не заметили его. Или не захотели замечать. Чужой в дорогом пальто среди этой унылой разрухи был таким же инородным телом, как орхидея на свалке.
Артём повернулся, чтобы уйти. И в этот момент он увидел её.
В дальнем углу цеха, у громадной, давно отключённой системы вентиляции, стояла тележка с вёдрами и швабрами. И женщина в простом тёмном платье, с платком на голове, медленно, с большим усилием выжимала тряпку в ведро. Её движения были знакомы — те же неторопливые, выверенные годами действия. Марфа Семёновна.
Он замер. Первым чувством была ярость. Та самая, слепая и беспомощная, что поднялась в нём в переговорной. Она. Причина всех бед. Он сделал шаг в её сторону, его пальцы сжались в кулаки. Он хотел крикнуть: «Что вы здесь делаете? Добиваете то, что не добили?»
Но крик не вырвался. Он смотрел, как она, закончив выжимать, с трудом выпрямляется, опираясь рукой на стену, и медленно проводит ладонью по пояснице. Её лицо, освещённое тусклым светом, было отмечено усталостью, но совершенно спокойно. Она делала свою работу. Здесь. На этом умирающем заводе.
Она повернулась и увидела его. Её глаза расширились на мгновение, но не от страха. Скорее, от удивления. Она молча смотрела на него, ожидая. Её взгляд был всё тем же: не осуждающим, не торжествующим. Просто внимательным.
Артём подошёл ближе. Теперь он видел, что её руки, те самые руки, что держали хрустальный графин, были ещё более шершавыми, в мелких царапинах и синяках.
—Вы… что вы здесь делаете? — наконец выдавил он. Голос звучал хрипло, но без прежней агрессии.
—Работаю, Артём Викторович, — просто ответила она. — После вашего офиса устроилась сюда. Уборщицей. Места везде нужны.
Он молчал, не зная, что сказать. Проклясть? Спросить «зачем»? Она сама нарушила тягостное молчание.
—Вы к Василию Ивановичу? Его сегодня нет, на совещание в город вызвали. По сокращениям, говорят.
Слово «сокращения» прозвучало из её уст с такой обыденной горечью, что Артём вздрогнул.
—Зачем вы тогда спросили? На переговорах? — спросил он, и в его вопросе слышалось не обвинение, а искреннее, животное непонимание. — Вы же всё слышали. Вы же понимали, что сорвёте сделку.
Марфа Семёновна внимательно посмотрела на него. Потом её взгляд скользнул по пустому цеху, по запылённым, безжизненным станкам.
—Я не вас подвела, Артём Викторович, — сказала она тихо, но очень чётко. — Вы сами себя подвели. Солгали. А я… я про завод подумала.
Он смотрел на неё, не понимая.
—При чём тут завод? Вы… вы просто уборщица.
На её губах мелькнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, но было лишь печалью.
—Мой сын тут работал. Инженером. Левой рукой у Василия Ивановича. Десять лет. — Она помолчала, глядя куда-то вдаль, за стены цеха. — Год назад умер. Сказали — сердце. А я думаю — от бессилия. От того, что видел, как дело, которое любил, разваливается на глазах. Как люди хорошие, мастера, по одному уходят, а новых не берут.
Артём слушал, и внутри у него что-то медленно, неумолимо переворачивалось.
—А внук мой, Сашенька, — продолжила она, и её голос дрогнул, впервые за весь разговор. — Он на химика учится. Мечтает сюда же прийти, новые технологии внедрять, чтобы завод ожил. А вы… вы в телефоне говорили — «похоронить». И не только бумажку. Вы всё это хотели похоронить. — Она обвела рукой пространство цеха. — Их работу. Мою память о сыне. Сашину мечту. Людям здесь работать. Им жить надо. А вы про «оптимизацию» думали.
Она замолчала, снова взявшись за ручку тележки, будто этот разговор отнял у неё последние силы.
—Я не геройша какая. Не мстила я вам. Я просто спросила про архив. Потому что если бумагу хоронить, так надо знать куда. А то порядку не будет. В жизни порядок нужен. И правда.
Артём стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он смотрел на эту пожилую женщину, которая за свою долгую жизнь видела, наверное, всё. Видела, как строили этот завод, как он работал на полную мощь, как приходил в упадок. Видела, как её сын отдавал ему силы и жизнь. И теперь она, чтобы быть ближе к нему, мыла полы в этом холодном, полумёртвом цеху. Для неё «Прогресс» не был активом или пассивом. Это была жизнь. Память. Будущее внука.
А для него? Цифры в таблице. Проблема, которую нужно было «похоронить». Объект для красивой, лживой легенды на переговорах.
— Простите, — вдруг вырвалось у него. Слово, которое он не произносил, кажется, никогда.
Она покачала головой.
—Меня прощать не надо. Мне легко не стало от ваших слов. — Она посмотрела на него прямо. — Вы себя простить попробуйте. Если сможете.
Она медленно, тяжело повезла свою тележку дальше, вдоль стены, к следующему участку, который нужно было отмыть от многолетней пыли и равнодушия.
Артём вышел на улицу. Холодный ветер ударил ему в лицо, но он его не чувствовал. Он обернулся, в последний раз глядя на мрачное здание завода. Он не видел больше убыточного актива. Он видел то, о чём говорила Марфа Семёновна. Жизни. Сломанные судьбы. Разрушенные надежды. И свой собственный, чудовищный, циничный поступок в центре этого всего.
Он сел в машину, но не завёл мотор. Он просто сидел, глядя в пустоту через лобовое стекло. Внутри не было ярости. Не было даже отчаяния. Было другое чувство — стыд. Тихий, всепоглощающий, беспощадный стыд. Он был богачом, который взял уборщицу «для вида». А оказалось, что она была единственным, кто видел правду. И единственным, кто посмел ему об этом сказать. Не для того, чтобы унизить. А для того, чтобы спросить: «Куда ставить папки?» Чтобы сохранить порядок в мире, который он, Артём Савельев, готов был ради своей выгоды перевернуть с ног на голову.
Последующие дни превратились в единый, нескончаемый кошмар наяву, где реальность превзошла самые мрачные его ожидания. Артём больше не ходил в офис. Там хозяйничали банковские аудиторы и юристы, опечатывая серверы и составляя опись имущества. Он остался в пустом пентхаусе, который теперь напоминал не роскошную резиденцию, а дорогую тюремную камеру. Каждый звонок телефона заставлял его вздрагивать. Но звонили не те, от кого он ждал поддержки.
Первым делом он попытался спасти хоть что-то через старые связи. Позвонил Сергею, партнёру по первому, когда-то удачному совместному проекту.
—Серёга, привет. Нужен совет, ситуация сложилась…
—Артём, дорогой! — голос в трубке звучал неестественно бодро. — Как раз думал о тебе. Слушай, мы тут с ребятами новый клуб открываем, членский взнос, понимаешь, символический… Но для тебя, как для старого друга, могу поговорить, чтобы вне очереди…
—Сергей, мне не до клубов. Мне нужен совет, как быть с банком.
На другом конце воцарилась короткая,но красноречивая пауза.
—Ой, Артём, извини, меня на вторую линию вырывают, совещание горит! Перезвоню обязательно! — раздались гудки.
Он позвонил другому, «другу», с которым они когда-то на «ты» и на брудершафт пили. Тот, выслушав сбивчивое объяснение, сказал:
—Бро, это жесть. Я, честно, в шоке. Держись. Знаешь, что я тебе скажу? Моя тёща, та ещё юрист, она говорит, в таких случаях надо активы на дальних родственников переписывать срочно. У тебя кто есть? Сестра? На неё и переписывай, пока не поздно. А то отнимут всё.
И повесил,даже не попрощавшись, словно боялся, что крах — заразная болезнь.
Социальные сети, которые он открыл впервые за неделю, стали для него настоящим адом. Он не выкладывал ничего, но его имя было повсюду. В местном паблике «Бизнес-секреты» появился пост без прямого упоминания, но с прозрачными намёками: «Наш местный «король» стройки, похоже, сел в лужу. Говорят, инвесторы сбежали, заслышав про «архивные» грешки. А жена «короля», кстати, уже обновляет статус на «в активном поиске»». Под постом десятки комментариев. Одни злорадствовали: «Нагрел народ на стройках, теперь самому кирдык!». Другие, чьи аватарки он узнавал — лица бывших поклонников и льстецов, — с остервенением открещивались: «Мы с ним никогда близко не общались, просто общие знакомые», «Всегда знал, что у него пирамида, а не бизнес». Кто-то даже выложил старое фото с корпоратива, где он и Карина улыбались в обнимку, с едким комментарием: «Свято место пусто не бывает. Искательница приключений уже в пути».
Но самыми страшными оказались не бывшие друзья и не анонимные хейтеры. Самыми страшными оказались родственники. Его мобильный взорвался от сообщений и звонков от дальних и, как он считал, близких родственников жены.
Первой приехала, конечно, тёща, Людмила Степановна. Но не одна. С ней был её брат, дядя Коля, здоровенный детина с маленькими, хитрыми глазками, который когда-то выпрашивал у Артёма скидку на квартиру в его же доме.
—Артём, ситуация ясна, — начала тёща без предисловий, стоя на пороге, словно судебный пристав. — Ты развалил не только свой бизнес, но и благополучие нашей семьи. Карина в шоке, я в расстройстве. Нам надо защищаться.
—Защищаться? От кого? — устало спросил Артём, не приглашая их войти.
—От твоих кредиторов! — вступил дядя Коля, просовываясь в дверной проём. — Они же на совместное имущество пойдут! Нашу Катю в долги втянут. Мы не можем этого допустить.
—«Наше» имущество? — Артём едва сдержался.
—Да! Машина, которую ты Кате подарил, — это совместно нажитое! — выпалила тёща. — И я как мать, чьей дочери нанесён моральный ущерб, требую компенсацию. Мы уже с юристом советовались. Иск будем подавать. О разделе. Чтобы Кате её долю выделили до того, как банки всё опишут.
Артём смотрел на их возбуждённые, жадные лица. Они не спрашивали, как он, что он чувствует. Они не предлагали помощи. Они пришли делить шкуру ещё живого, но раненого зверя. Им было важно успеть отхватить свой кусок до того, как придут более крупные хищники.
—Вон, — прошептал он.
—Что?
—Я сказал — вон! — крикнул он, и в его голосе зазвенела такая опасная, животная нота, что дядя Коля невольно отступил на шаг. — Прежде чем подавать иск, вспомните, сколько вы уже отхватили! Вспомните квартиры, машины, «бизнесы» ваших сыночков! Вы уже всё получили. Больше — ни цента.
—Угрожаешь? — взвизгнула тёща. — Мы это запомним! Это приложим к иску! Ты ещё узнаешь, Артём Савельев, что такое настоящая семья!
Они ушли, хлопнув дверью. Но на следующий день пришла повестка. Иск действительно был подан. Карина, действуя через мать, требовала признания за ней права на половину пентхауса, двух машин и «денежной компенсации за годы, проведённые в состоянии психологического давления».
Артём пытался дозвониться до Карины. Она взяла трубку только с десятого раза.
—Что тебе? — её голос был холодным и отстранённым.
—Катя, ты в здравом уме? Ты понимаешь, что твоя мать делает?
—Она делает то, что должно было быть сделано давно. Она защищает мои интересы. В отличие от тебя, который думал только о себе.
—Я думал о нас! Я строил это всё!
—Ты строил карточный домик, и он рухнул. А я не собираюсь под ним оставаться. Юрист сказал, что если я сейчас не выделю свою долю, то банк заберёт всё, а на мне ещё и долги останутся. Извини, но я не готова жить в долговой яме из-за твоих амбиций.
Она говорила чётко, заученно, будто повторяла слова того самого юриста или своей матери. В её голосе не было ни капли сожаления или воспоминаний о чём-то хорошем. Была лишь холодная, рациональная забота о собственном выживании.
—И где ты сейчас? — спросил он, уже зная ответ.
—У мамы. Мне здесь спокойно. И безопасно. Не звони больше, все вопросы через адвоката.
Следующий удар пришёл оттуда, откуда он не ждал вовсе. Позвонила жена его бывшего однокурсника, женщина, которую они с Кариной несколько раз приглашали на званые ужины.
—Артём, здравствуйте. Я, может, не вовремя… — начала она виновато.
—Вовремя, — усмехнулся он горько. — Сегодня все звонят вовремя.
—Дело в том, что вы… вам сейчас, наверное, тяжело с деньгами. И мы с мужем хотели бы попросить… вернуть тот долг. Семьдесят тысяч. Вы нам год назад давали, помните, на лечение свёкра? Мы, конечно, верим вам, но сейчас такие времена нестабильные…
Артём вспомнил. Да, давал. Без расписки. Просто переводом. Свёкр тогда умер через месяц. Они даже цветов на похороны не прислали.
—Переведу, как только смогу, — пробормотал он и бросил трубку.
Его мир, выстроенный годами, рассыпался за дни. И рассыпался не с грохотом обвала, а с тихим, противным шелестом — шелестом отступающих шагов, шелестом бумаг судебных исков, шелестом сплетен в соцсетях. Он был не просто банкротом. Он был изгоем. Прокажённым, к которому боялись прикоснуться, чтобы не заразиться его неудачей.
Вечером, в полной темноте, он сидел в гостиной на полу, прислонившись к холодному стеклу панорамного окна. Внизу горел город, жил своей жизнью. А он был в вакууме, в абсолютной, оглушающей тишине. Все мосты были сожжены. Все двери — закрыты. Все лики — отвёрнуты.
И тогда, в этой мёртвой тишине, зазвонил его старый, личный номер, который знали очень немногие. Он смотрел на экран, не веря своим глазам. Там светилось имя: «Лена». Его младшая сестра. Та самая, которая шесть лет назад вышла замуж за простого школьного учителя истории, и Артём, считая тот брак «мезальянсом», практически разорвал с ней отношения, ограничиваясь сухими переводом денег на дни рождения её детей. Он не общался с ней, стыдясь её «неуспешности» в его мире лоска и глянца.
Он взял трубку. Не сказал «алло». Просто приложил её к уху.
Долгая пауза.Потом тихий, неуверенный голос, который он почти забыл:
—Тёма? Это Лена. Ты… как ты?
Прошло два года.
Артём вышел из подъезда обычной панельной пятиэтажки на окраине города. В руках он нёс мусорный пакет. Осеннее утро было прохладным, в воздухе пахло дымом и прелыми листьями. Он был одет в простые тёмные джинсы и тёмную же куртку, на ногах — удобные ботинки, а не лакированные туфли. Его «Мерседес» давно ушёл с молотка в числе первых лотов на торгах по банкротству. Сейчас у него был не новый, но исправный отечественный седан, купленный за скопленные гонорары.
Его жизнь теперь помещалась в трёхкомнатной квартире на втором этаже. Не пентхаус с видом на весь город, а обычное жильё с видом на детскую площадку и рябины под окнами. После оглушительного краха, судебных тяжб с банками и бывшей женой, которые длились больше года, он остался практически ни с чем. Пентхаус был продан, вырученных денег хватило, чтобы рассчитаться с наиболее агрессивными кредиторами и избежать уголовной ответственности. От империи «Вектор» осталось лишь юридическое название да пачка документов в архиве.
Он не пытался отстроить всё заново. Силы и, что важнее, желания играть в прежние игры у него не было. Вместо этого он начал с нуля. Маленький кабинет в бизнес-инкубаторе, табличка «Консалтинг. Управленческие решения». Он консультировал мелкий и средний бизнес — пекарни, автосервисы, маленькие строительные бригады. Помогал наводить порядок в учёте, выстраивать честные отношения с поставщиками, грамотно оформлять сотрудников. Он брал недорого, но его ценили за конкретику и за то, что он не строил из себя гуру. Он знал цену ошибкам. Своим ошибкам.
Работа приносила скромный, но стабильный доход. Его новым роскошеством стала возможность спокойно спать по ночам. И тихие воскресные ужины у сестры Лены.
Именно Лена и её муж Пётр протянули ему руку тогда, в самое тёмное время. Не дали денег — их у них и не было. Они дали ему диван в своей малогабаритной трёшке, тарелку супа и самое главное — неосуждающее молчание. Они не лезли с расспросами, не читали моралей. Просто были рядом. И постепенно, глядя на их простую, наполненную не вещами, а смыслом жизнь — уроками Пети в школе, рисунками детей, совместным приготовлением ужинов, — он начал оттаивать. Он платил за продукты, помогал с ремонтом, стал учить племянника математике. Стал частью их семьи. Настоящей семьи.
С банком он рассчитался. С Кариной — тоже. По решению суда она получила свою долю от продажи общей собственности и, судя по мгновенно обновлённым соцсетям, укатила на море с новым покровителем. Артём видел эти фотографии случайно, через аккаунт общего знакомого, и чувствовал лишь лёгкое недоумение: как он мог провести рядом с этим человеком столько лет? Ему было её не жалко. Ему было жалко потраченного времени.
Но одно дело он сделал прежде всего, ещё до начала консультаций. Он нашёл управляющего «Прогрессом», Василия Ивановича, который теперь, после остановки завода, подрабатывал сторожем. Артём продал несколько личных вещей — часы, коллекцию вин, — и на вырученные деньги, пусть и скромные, обеспечил выходные пособия тем самым двум сотням работников завода, которых когда-то планировал вышвырнуть с мизерными компенсациями. Это не было жестом великодушия. Это была попытка стереть хоть одно пятно со своей совести. Василий Иванович, получив деньги, долго молчал, а потом хрипло сказал: «Спасибо хоть за это. Людям реально помогло». И это «хоть за это» резануло Артёма сильнее любой брани.
История про уборщицу, которая «провалила» сделку миллионера, стала городской байкой, обрастая невероятными подробностями. Кто-то восхищался Марфой Семёновной, кто-то клеймил Артёма последними словами. Он старался не обращать внимания. Эта история была его личным чистилищем, через которое он прошёл.
Однажды осенним днём ему нужно было заехать в городскую поликлинику, чтобы забрать справку для очередного клиента. У входа, на скамейке, сидела пожилая женщина, кутаясь в поношенный плащ. Рядом с ней стояла недорогая тканевая сумка-тележка, битком набитая лекарствами в бумажных пакетах. Она что-то пыталась достать из глубины сумки, но ей неудобно было.
Артём уже прошёл мимо, но что-то заставило его остановиться. Осанка, движение головы… Он подошёл ближе.
—Марфа Семёновна? — тихо спросил он.
Она подняла голову. Да, это была она. Выглядела она старше, ещё более уставшей. Но глаза были те же — спокойные и внимательные.
—Артём Викторович, — узнала она его без тени удивления или смущения, будто встретила старого знакомого. — Здравствуйте.
— Здравствуйте, — он кивнул на сумку. — Помочь донести? Машина рядом.
Она подумала секунду,затем кивнула.
—Спасибо, коль не затруднит. До остановки всего-то, но сумка тяжёлая.
Он взял тележку, и они медленно пошли по асфальтовой дорожке.
—Как здоровье? — спросил он, не зная, с чего начать.
—Да по-старому, — она махнула рукой. — Что в нашем возрасте здоровье. Суставы пошаливают. За лекарствами пришла.
—А как… внук? Сашенька? — с усилием выговорил Артём, вспоминая её рассказ в цеху.
На её лице впервые появилось выражение,похожее на улыбку. Оно согрело её морщинистое лицо.
—Спасибо, что помните. Учится. На третьем курсе теперь. Старается. Говорит, всё равно будет искать работу на заводе, когда получит диплом. Говорит, там люди хорошие остались, ждут, когда снова работать начнут.
Артём молча кивнул. Завод «Прогресс» так и стоял законсервированным. Нового инвестора не находилось.
—А вы как? — спросила она просто, как спрашивают о делах.
—Живу, — так же просто ответил он. — Работаю. По-другому.
—Это хорошо, что по-другому, — сказала она. — Когда по-другому — значит, думаешь.
Они дошли до остановки. Он поставил её сумку рядом со скамейкой.
—Спасибо вам, Артём Викторович, — сказала Марфа Семёновна, садясь. Она посмотрела на него, и в её взгляде не было ни прежней жалости, ни отчуждения. Было что-то вроде тихого, скупого уважения. Не к его прошлому статусу, которого не стало, а к тому, что он, видимо, смог после всего этого подняться и просто тихо, по-человечески помочь ей донести сумку.
—Всего вам доброго.
— И вам, Марфа Семёновна, — сказал он. — Всего доброго.
Он пошёл назад к своей машине. Лёгкий холодный дождь начал сеять из низкого серого неба. Он сел за руль, но не завёл мотор сразу. Он смотрел в лобовое стекло, по которому ползли первые капли. Встреча была короткой, почти ничего не значащей. Но в ней был странный, завершающий смысл. Круг замкнулся. Тот, кого он считал мебелью, тем, кто разрушил его жизнь, сидел на автобусной остановке, поблагодарила его за помощь и спросила про внука. И в этом не было ни драмы, ни скандала. Была простая, будничная человечность.
Он завёл машину и поехал к себе домой, в свою маленькую квартиру на окраине. Завтра у него была встреча с владельцем небольшой пекарни, который хотел открыть вторую точку и боялся ошибиться. Послезавтра — помогать Пете и Лене клеить обои в детской. Вечером, может быть, позвонит дочь Лены, его племянница, чтобы спросить совета по задаче по алгебре.
Он не был счастлив в прежнем, громком смысле этого слова. Не было ликования, триумфа, ощущения покорённых вершин. Но в нём было что-то иное — тяжёлое, плотное, обретённое с трудом. Спокойствие. Он вкусил горькую, неприятную ягоду правды о себе самом. Она обожгла ему рот и горло, вызвала тошноту и стыд. Но, переварив эту горечь, он вдруг обнаружил, что может смотреть на мир без розовых очков самообмана. Видеть вещи такими, какие они есть. И в этой ясности, в этой новой, трезвой тишине внутри, оказалось больше настоящего покоя, чем во всём прежнем блеске его золотой клетки.
Дождь усилился. Он включил дворники, и они мерно зашуршали, счищая воду со стекла, открывая дорогу вперёд. Простую, обычную, свою дорогу.