— Он всего лишь переночует и утром уйдет, — сказал муж, словно извиняясь. — И не смотри на меня так, ему действительно нельзя отказать.
Моего лица он, конечно, видеть не мог. Стоя спиной к нему, я отчаянно стаскивала с ног проклятые сапоги, купленные специально для новогоднего корпоратива. Новенькие, лаковые, они были настоящим орудием пытки. Но чего не сделаешь ради карьеры мужа, ради его настойчивых просьб «соответствовать» неким высоким стандартам?
— Мы разве не обсудим это? — тихо спросила я, надеясь на здравый смысл.
— Тсс! — злобно прошипел Саша, предупреждая меня.
И тут же, словно по мановению волшебной палочки, фальшиво-радостным голосом запел:
— Олег Петрович, проходите, дорогой! Какая честь!
Вот так и рождаются воспоминания, которые потом нетленными осколками врезаются в память. Застываешь в тесной прихожей, словно муха в янтаре: одна нога небрежно утопает в тапке, другая все еще томится в плену сапога. Предательская стрелка поползла вниз по колготкам, а в дверном проеме, пошатываясь, маячат муж и его весьма раскрасневшийся начальник.
Кажется, всего полчаса назад Олег Петрович клятвенно заверял, что лишь подведет нас до такси и умчится в свою холостяцкую берлогу.
— Олег Петрович у нас заночует, — провозгласил Саша с напускной торжественностью, словно зачитывал королевский указ. — Далеко ему ехать, да и время позднее, таксист обдерет как липку.
Я остолбенела, не в силах вымолвить и слова.
"Далеко – это куда? В соседний город, что ли?" – пронеслось в голове, но уточнять я не стала.
Начальник мужа окинул меня взглядом и бесцеремонно подмигнул. Едва сдержавшись от гримасы отвращения, я вспомнила, как весь вечер изнывала под тяжестью его липкого взгляда и двусмысленных намеков. И вот, апофеоз – он остается на ночь!
— Саш, — тихонько позвала я, когда Олег Петрович, шумно дыша, скрылся на кухне, — может, все-таки можно что-то придумать? Уже поздно, мы устали…
— Ничего нельзя придумать! Он сам напросился, я не мог отказать, — прошипел Саша в ответ, злобно сверкнув глазами. — Ты должна понять, это…
— …ради карьеры, — обреченно выдохнула я. — Ладно уж…
Олег Петрович тем временем распахнул дверцу холодильника, и в кухню пахнуло затхлой свежестью.
– Покушать бы чего, – протянул он, похотливо оглядывая заставленные полки. – Жена же готовит твоя? А, Александр?
– Конечно, готовит, – в голосе Саши вдруг зазвучала гадливая угодливость, словно он вымаливал прощение. – Она прекрасно готовит.
– Вот и славненько. Та-а-акс… Ну и чего у нас тут?
Я исподтишка взглянула на Сашу. Он прислонился плечом к дверному косяку, не сводя глаз с шефа, и угодливо улыбался какой-то рабской улыбкой.
– Надюш, разогрей нам чего-нибудь, а? – муж бесцеремонно плюхнулся в кресло, словно хозяин жизни. – И… может, ванну наберешь Олегу Петровичу? Пусть человек отдохнет как следует…
Олег Петрович медленно повернул ко мне голову, и в его глазах снова плеснулось что-то маслянистое, липкое, отчего по спине пробежал холодок и захотелось отмыться.
– Ванну – это хорошо-о-о, – промурлыкал он. – А может, и спинку мне потрешь? А? Надюха? После такого-то вечера? А?
Он противно засмеялся, и Саша подхватил его смех коротким, нервным, словно подавился чем-то.
И тут меня словно кипятком ошпарило. Я поняла, что молчать больше нельзя. Нужно что-то делать. И быстро.
– Саша, – отчеканила я, – выйди-ка со мной на пять сек.
Он и бровью не повел.
– Надь… – промямлил он, словно испуганный щенок. – Ну что ты в самом деле…
Я подошла вплотную, схватила его за отворот рубашки, впилась взглядом в его перекошенное лицо.
– Выйди. Со мной. Сейчас же, – прошипела я, стараясь говорить как можно тише, чтобы не слышал Олег Петрович.
Наши перешептывания прорезали тишину, как острый нож. Олег Петрович в ответ на это фыркнул, словно недовольный медведь, и с грохотом открыл холодильник в поисках колбасы, а я, словно ошпаренная, вцепилась в рукав Саши и потащила его через коридор в нашу спальню.
– Ты в своем уме? – прошипела я, стараясь не повышать голоса. – Он весь вечер пожирал меня взглядом, плел какие-то липкие намеки, а ты тащишь это домой?
Саша недовольно скривился.
– Надь, ну что ты выдумываешь… – пробормотал он, избегая моего взгляда. – Олег Петрович просто… Просто человек такой. Общительный.
– Общительный?! – чуть не сорвалась я на крик, осекшись лишь мыслью о том, что за стеной – этот самый «общительный» Олег Петрович, наверняка прислушивающийся к каждому нашему слову, с его потными руками и маслянистым взглядом. – Это теперь так называется?!
– Надя… Ну перестань кричать, он же услышит! – зашипел Саша, как разъяренный кот.
– Да пусть слышит! – меня вдруг захлестнула волна бесстрашия, и я даже не попыталась понизить голос. – Он предложил мне потереть ему спинку! Прямо при тебе! А ты стоял и улыбался, как идиот!
– Да он пошутил! – процедил Саша сквозь зубы, вперившись в меня взглядом, полным раздражения. – Будь добра, убавь децибелы, а?
– Он не шутил, Саша… – горько усмехнулась я, почувствовав, как в груди разливается ледяная тоска. – И ты это прекрасно знаешь.
Муж отвернулся к окну. За мутным стеклом лениво кружились огромные, сказочные снежинки, словно сошедшие с экрана старого рождественского фильма, которые мы так любили смотреть вместе долгими зимними вечерами.
— Ты пойми… — муж казался раздавленным, словно тяжелым прессом. — От этого всё зависит. Моя карьера висит на волоске. Он решает, кому взлететь, а кому остаться внизу. Понимаешь? Через месяц — решающее событие, будут назначать зама. Если Олег Петрович за меня словечко замолвит…
— А что для этого Олегу Петровичу нужно? — в голосе прозвучала ледяная усмешка. — Это ты имеешь в виду?
Я намеренно выдержала паузу, медленно, словно смакуя горечь, добавила:
— Не удивлюсь, если так и есть. И ты еще потом, наверняка, поинтересуешься у него, всё ли прошло по маслу?
Саша обернулся, и в глазах застыло страдальческое выражение, как у побитой собаки.
— Надя, господи, ну зачем ты так?! — вырвалось у него. — До этого не дойдет! Просто… Просто будь с ним обходительна. Удели внимание. Накорми повкуснее. Будь любезна, в конце концов. Что тут сложного, правда?
Я смотрела на этого человека, с которым делила пять лет жизни, как на незнакомца. Вспоминала, как когда-то мы ели переваренные макароны на съемной квартире, считали каждую копейку до зарплаты, строили планы о детях, о даче, о рыжей, лохматой дворняге, которая будет встречать нас с работы.
И вдруг с пронзительной ясностью осознала: это — конец.
— Да, Сашенька, — проговорила я ровно, — ты прав. Это совсем несложно.
Я взяла сумочку, в которой лежали кошелек и документы, вышла в прихожую, натянула сапоги, взяла куртку с вешалки и, не прощаясь, открыла дверь в новую, пугающую неизвестность.
Саша выскочил следом за мной в подъезд, словно тень, преследующая свет.
— Ты куда?! — Он захлопнул дверь, словно отрезая пути к отступлению, и вцепился в мой локоть. — Надя! Надя, подожди!
— Пусти! — прорычала я, высвобождая руку с такой яростью, будто сбрасывала оковы.
— Да что на тебя нашло?! Надя!
В этот момент наша дверь распахнулась, явив Олега Петровича с бутербродом в руке. Он, застигнутый врасплох разыгравшейся сценой, взирал на нас с нескрываемым любопытством.
— Вот что, Саша, — выплюнула я каждое слово, словно яд, — можешь сам тереть спинку своему Олегу Петровичу. И ухаживать за ним с тем рвением, на которое ты только способен. Я не против. Но я в этом балагане участвовать не собираюсь.
Я вырвала свою руку из его хватки и пулей вылетела на лестницу, вниз, к спасительному первому этажу. Но он настиг меня.
— Надя! — воскликнул он, разворачивая меня к себе с силой, от которой заныли плечи. — Ты хоть понимаешь, что творишь?! Ты понимаешь, что от твоего поведения зависит моя карьера?!
Я замерла, словно пораженная молнией, и посмотрела на него. В скудном свете тусклой лампочки его лицо казалось чужим, незнакомым, почти враждебным.
— А ты понимаешь, — прошептала я, чувствуя, как рушится мир, — что от твоего поведения прямо сейчас зависит наш брак?
Молчание давило. Секунда мучительно тянулась за секундой, складываясь в вечность невысказанных слов. Две… три…
Резким движением отвернувшись, он пошел к лестнице, ведущей в верхние комнаты.
Звуки доносились приглушенно: скрип открывающейся двери, встревоженный вопрос Олега Петровича, короткий, сдержанный ответ Саши и вновь – глухой щелчок закрывающейся двери, похоронивший надежду.
"Ну что ж, – с горькой иронией подумала я, – желаю вам обоим счастья. Искренне".
Вырвавшись из душной атмосферы дома, я набрала номер мамы, ища спасения в ее теплом, безоговорочном приюте. Мама, конечно, не отказала.
На следующий день, с маминой поддержкой, мы вернулись, чтобы забрать мои вещи – остатки былого "счастливого" быта. А вскоре после окончания новогодних каникул я подала на развод и раздел имущества. Саша остался без вожделенной должности, и при последней, исполненной ярости встрече, обвинил меня в крахе его карьеры. "Хорошо, – подумала я, – что он показал свое истинное лицо сейчас, до того, как мы успели создать семью и привязать к себе маленькую жизнь".