В психотерапии нередко проявляется такое интересное явление как нарциссическое расширение родителя.
Автор этого термина - Хайнц Кохут и описывает он нарциссическую систему Self, где ребёнок может становиться «дополнением» или «продолжением» нарциссической структуры родителя.
Позже эту идею развивали Отто Кернберг, Дональд Винникотт, Маргарет Малер - каждый с немного разным акцентом, но с общей мыслью: там, где у родителя не завершён собственный нарциссический цикл, ребёнок рискует стать его продолжением.
Это не всегда видно внешне. Напротив - такие родители часто кажутся необычайно заботливыми, вовлечёнными, искренне гордящимися своим ребёнком. Но сама их душевная организация устроена так, что ребёнок оказывается включён в их систему координат как «часть меня», а не как отдельная личность.
Малер описывала это как недоработанную фазу сепарации-индивидуации, когда родитель бессознательно не отпускает ребёнка в автономию, потому что его психика не выдерживает отделения.
Винникотт говорил о «недостаточно хорошем родителе» не в смысле плохости, а в смысле того, что у родителя нет устойчивой внутренней опоры, и ребёнок становится своего рода стабилизатором его хрупкости.
Кохут подчёркивал, что в нарциссической организации Self ребёнок может становиться идеализированным объектом: тем, кто «исправит» историю родителя, докажет его ценность миру, станет символом его собственных несбывшихся амбиций.
В таких системах ребёнок действительно любим, но любовь здесь выполняет двойную функцию: и быть близостью, и закрывать родительские внутренние дефициты. То есть она скорее объектная. Ребёнок - объект удовлетворения непознаваемых потребностей родителя.
И тогда почти любое движение ребёнка в сторону собственной жизни - отдельное мнение, самостоятельный выбор, границы - переживается родителем не как естественный этап взросления, а как утрата части себя, обесценивание, отвержение или даже угроза. Дети, выросшие в этих динамиках, приходят в терапию с очень узнаваемыми ощущениями.
Они умеют быть «правильными», умеют быть успешными, умеют соответствовать ожиданиям, но очень плохо чувствуют себя изнутри и мало знакомы с собой истинным.
Многие из них рассказывают, что прожили жизнь так, будто «играли роль», которая когда-то была для них написана: роль удобного ребёнка, гордости семьи, подтверждения родительской значимости.
То, что они называют «чувством вины», часто оказывается тем, о чём писал Кернберг: неспособностью отделить собственное желание от желания значимого объекта. Это чувство не регулирует мораль, а регулирует связь: «Если я буду собой, я разрушу/предам близкого человека». Поэтому сепарация у таких детей - уже взрослых - проходит не как естественный этап, а как глубокий внутренний конфликт между потребностью в автономии и страхом причинить боль родителю.
В работе с этим феноменом терапевт фактически помогает человеку пройти ту самую фазу, которую Малер описывала как индивидуацию, но уже во взрослом возрасте. Это не процесс борьбы, а очень тонкого и постепенного разведения границ, нащупывания: где заканчиваюсь я - и где начинается другой. Процесс возвращения себе той части идентичности, которая много лет работала на поддержание чужой. А зачастую - взращивание её почти с нуля.
И в какой-то момент человек впервые слышит внутри то, что так и не было услышано в детстве: «Ты имеешь право быть собой. Не продолжением, не доказательством, не зеркалом кого-то. А просто собой - и этого достаточно».