Это началось не во вторник и не в среду. Безумие вообще редко приходит по расписанию, громко стуча в парадную дверь. Обычно оно просачивается сквозь щели, как холодный сквозняк, который ты поначалу не замечаешь, пока не начинаешь чихать.
Мою свекровь звали Регина Марковна. Имя, сами понимаете, обязывающее. «Регина» в переводе с латыни — королева. Она любила напоминать об этом при каждом удобном случае, поднимая наманикюренный палец вверх:
— Леночка, номен эст омен. Имя — это судьба. Я не просто пенсионерка из Тушино, я ношу королевский код в паспорте.
Поначалу мы с Антоном, моим мужем, только хихикали. Ну, у кого мамы без странностей? У одной знакомой свекровь коллекционировала фантики от конфет «Мишка косолапый» и гладила их утюгом, у другой — разговаривала с фикусом и называла его «Олеженькой» в честь первого мужа. На этом фоне Регина Марковна с её любовью к театральным паузам и слову «визави» казалась просто эксцентричной интеллигенткой. Бывшая заведующая библиотекой, начитанная, строгая, всегда с ниткой жемчуга (искусственного, но кто проверит?) на шее.
— Тоша, мамуля просто играет, — успокаивал меня муж, когда я впервые пожаловалась на странный телефонный звонок.
А звонок был действительно странный. Это случилось через год после свадьбы. Я была на работе, сводила дебет с кредитом, когда экран мигнул.
«Королева-Мать желает видеть вас на воскресный бранч. Форма одежды — парадная. Отказ приравнивается к государственной измене».
Я переслала сообщение Антону со смайликом, крутящим пальцем у виска. Он ответил: «Зайка, у неё весеннее обострение чувства юмора. Купи ей тортик "Прага", она оттает».
Мы приехали. Регина Марковна встретила нас в длинном бархатном халате, больше напоминавшем мантию, и в странном сооружении на голове — чалме, скрученной из старого шелкового шарфа, украшенной брошью.
— Проходите, подданные, — она величественно махнула рукой. — Аудиенция открыта.
Мы посмеялись. Ели оливье, пили чай. Антон подыгрывал:
— Ваше Величество, не соизволите ли передать салатик?
Она расцветала. Щёки розовели, глаза блестели. Ей нравилось.
Беда была в том, что игра затянулась.
Где-то через месяц, забежав к ней завести лекарства, я с порога крикнула:
— Регина Марковна, я тут, куда пакет положить?
Тишина. Я зашла в гостиную. Она сидела в кресле, глядя в окно, прямая, как палка.
— Регина Марковна?
Она медленно повернула голову. Взгляд был холодным, стеклянным, совершенно чужим.
— Кто такая «Регина Марковна»? — спросила она ледяным тоном. — Я не вижу здесь никого с таким плебейским обращением. К особе моего статуса обращаются «Ваше Величество». Или, на худой конец, «Моя Королева».
Я опешила.
— Ну, хватит шутить, я на работу опаздываю.
— Я не шучу, милочка. Оставь подношение на столике и ступай. Пятясь назад. Спиной к королеве выходить нельзя.
Меня разобрал нервный смех.
— Вы серьезно? Спиной?
— Вон! — вдруг рявкнула она так, что стекла в серванте звякнули. — Вон отсюда, невоспитанная девка! Стража!
Я выскочила пулей. В машине меня трясло. Позвонила Антону, он тяжело вздохнул:
— Лен, ну она стареет. Скучно ей одной в четырех стенах. Ну что тебе, сложно подыграть? Назови её величеством, тебе язык не отсохнет, а ей приятно. У стариков свои причуды.
И я совершила ошибку. Я прогнулась. Я согласилась с этой безумной логикой «лишь бы не было войны».
Следующие полгода превратились в сюрреалистичный спектакль.
Вход в квартиру свекрови теперь сопровождался ритуалом. Мы должны были звонить три раза — это был условный сигнал «прибыли послы».
— Ваше Величество, мы привезли дань, — говорил Антон, выгружая пакеты из «Пятерочки» (куриное филе, молоко, гречка — королевский рацион).
— Благосклонно принимаю, — кивала она, даже не глядя на нас. — Казначей (это была я) пусть разложит всё в сокровищнице (холодильнике).
Она перестала выходить на улицу.
— Там грязь, там чернь, — говорила она, брезгливо поджимая губы. — Королеве не пристало месить снег с простолюдинами.
Мусор выносили мы. Оплачивали счета — мы. Убирали квартиру — мы. Вернее, я. «Королеве» мыть унитаз было не по статусу, а у Антона была грыжа (и лень).
Пока это оставалось в рамках квартиры, я терпела. Но потом безумие начало выплескиваться наружу, как скисшее тесто из кадки.
Она начала писать письма. Не электронные, а настоящие, бумажные. В ЖЭК. В мэрию. В администрацию президента.
Текст везде был примерно одинаковый:
«Настоящим указом повелеваю вычистить авгиевы конюшни у моего подъезда и заменить карету скорой помощи, прибывшую третьего дня, на более достойный экипаж, так как тряска вредит моему монаршему позвоночнику».
Подпись: Регина I, Владычица Тушино и сопредельных земель.
Антон перехватывал эти письма из почтового ящика, если успевал. Если нет — нам звонили встревоженные соседи или работники почты.
— Лена, с ней надо что-то делать, — сказала я однажды вечером, когда нашла в своей сумке «приказ о депортации» кота за то, что тот осмелился лечь на ее подушку.
— Ну а что я сделаю? В дом престарелых сдам? — огрызнулся муж. — Она нормальная, просто характер дурной. У нее память лучше моей, она кроссворды щелкает как орехи. Это просто такая форма протеста против старости. Эпатаж.
«Эпатаж» закончился в первое воскресенье декабря. У Антона был день рождения. Юбилей, 35 лет.
Решили отметить дома, тихо, по-семейному. Позвали пару друзей и, конечно, Регину Марковну. Мы уговорили её выйти, пообещав заказать такси «бизнес-класса» (в её мире это был личный кортеж).
Она приехала при полном параде. В черном бархатном платье в пол, которое пахло нафталином и драмой, с ниткой бус, в высокой прическе. В руках она сжимала трость с набалдашником в виде головы льва.
Сначала всё шло относительно гладко. Друзья, Лешка и Марина, были предупреждены о «причудах» и старательно обращались к ней на «Вы» с придыханием.
— Какая благородная старина! — шепнула мне Марина на кухне. — Она у тебя прямо актриса.
— Ага, трагического жанра, — буркнула я, нарезая торт.
Гром грянул во время тостов.
Леша поднял бокал:
— Ну, Тоха, будь здоров! Желаю тебе карьерного роста, чтобы жена любила, чтобы дом полная чаша!
Все чокнулись. Все, кроме Регины Марковны.
Она медленно встала. Трость с грохотом ударила в ламинат.
— Молчать! — ее голос, неожиданно низкий и сильный, перекрыл музыку.
Тишина повисла мгновенно, неловкая, тягучая. Леша застыл с бокалом у рта.
— Как ты смеешь, холоп, говорить первым? — она испепеляла Лешу взглядом. — В присутствии Монарха слово дается только по разрешению!
Леша растерянно хихикнул, думая, что это тост-шутка:
— Ой, простите, Ваше Величество, не признал в гриме!
Лучше бы он промолчал.
Лицо свекрови перекосило. Это было уже не лицо, а маска чистой, беспримесной ярости.
— В гриме? — прошипела она. — Ты считаешь мою власть фарсом? Стража!! Отрубить ему голову! Сейчас же!
Она схватила со стола вилку. Серебряную, тяжелую. И с неожиданной для семидесятилетней женщины прытью метнула её в Лешу.
Вилка пролетела в сантиметре от его уха и воткнулась в обои.
Марина взвизгнула. Леша побледнел. Антон вскочил:
— Мама, ты чего?! Перестань!
— Ты заодно с заговорщиками? — она повернулась к сыну, и я увидела её глаза. Зрачки были расширены, в них не было узнавания. Там плескался ужас пополам с агрессией. — И ты, Брут? Предал мать? Захотел трон раньше времени?
Она перевернула тарелку с салатом. Майонезная "шуба" шлепнулась на пол. Потом схватила со стола бутылку вина.
— Я не дамся живой! Я сожгу дворец, но врагам он не достанется!
— Держите её! — крикнул Антон.
Мы с ним повисли на её руках. Она была сильной, невероятно сильной в своем безумии. Она билась, плевалась, проклинала нас на латыни (библиотечное прошлое давало о себе знать), кричала что-то про яд и французских шпионов.
Кое-как мы усадили её на диван. Леша и Марина, перепуганные до смерти, бочком просочились к выходу.
— Мы, пожалуй, пойдем...
Я лишь кивнула, тяжело дыша. На моем новом платье расплывалось свекольное пятно.
Свекровь вдруг обмякла. Глаза закрылись, она начала тихонько всхлипывать.
— Почему вы меня ненавидите? — прошептала она тонким детским голосом. — Я же просто хотела, чтобы было красиво... как в книжках...
Антон сидел на полу, обхватив голову руками. Праздник удался.
— Завтра это пройдет, — пробормотал он. — Давление скакнуло. Или выпила лишнего.
— Сережа, ты идиот? — я сказала это спокойно, без злости. Просто констатировала факт. — Она чуть не выколола глаз твоему другу. Она не узнала родного сына. Какое давление? Это психиатрия.
— Не смей! — он вскинулся. — Не смей называть мою мать сумасшедшей!
— Тогда живи с ней сам, — я встала и пошла на кухню за телефоном. — А я вызываю врача.
— Не надо "Скорую", увезут в дурку, заколют овощем сделают! — взмолился Антон.
— Хорошо. Не "Скорую". Платного. Частного. Анонимно. Но прямо сейчас. Или я собираю вещи.
В 21:30 приехал доктор Вержбицкий. Я нашла его в интернете по отзывам: «специалист по сложным случаям геронтологии». Дорогой, вальяжный, похожий на чеховского земского врача, только в итальянском пальто.
Мы встретили его в подъезде.
— Она вас не пустит, — сразу предупредила я. — Она королева, а вы — чернь. Если зайдете как врач — спустит на вас собак (вернее, кота, но он боевой).
Доктор усмехнулся в седую бороду, поправил очки.
— Милая моя, я за сорок лет практики кем только не был. И посланником с Сириуса, и личным секретарем Сталина, и архангелом Гавриилом. Кем мне представиться?
— Герцогом, наверное, — подумав, сказала я. — Герцогом Вержбицким, придворным лекарем из Вены.
— Прекрасно, — он расстегнул пальто, под которым оказался безупречный костюм-тройка. Достал из саквояжа старомодную лупу (зачем?) и платок. — Ведите.
Мы вошли. Регина Марковна лежала на диване, обмахиваясь салфеткой. Увидев незнакомца, она насторожилась, подобралась.
— Кто посмел нарушить покой?
Антон открыл рот, чтобы что-то промычать, но доктор его опередил. Он сделал изящный шаг вперед и... отвесил поклон. Натуральный такой, театральный поклон, с пришаркиванием ножкой.
— Ваше Величество! — его баритон был густым и бархатным. — Молю о прощении за столь поздний визит. Я прибыл тайно, инкогнито. Ситуация государственной важности.
Свекровь замерла. Её глаза расширились, но в них вспыхнул интерес.
— Инкогнито? — переспросила она, поправляя сбившуюся прическу.
— Именно. Я лейб-медик императорского двора Австрии. До нас дошли слухи... — он понизил голос, — что Вас пытаются отравить.
Это было попадание в десятку. Регина Марковна вскочила.
— Я знала! Я знала! Этот вкус в салате... майонез был с мышьяком! Я чувствовала горечь!
— Тише, мадам, — доктор приложил палец к губам. — Враги повсюду. Мне нужно провести осмотр. Проверить ауру и пульс. Но все должны выйти. Свидетели могут быть шпионами.
Она кивнула с видом мученицы, готовой на все ради престола.
— Вон! — приказала она нам с Антоном. — Оставьте нас с герцогом.
Мы сидели на кухне и слушали тишину. Вержбицкий пробыл там сорок минут. Периодически оттуда доносилось: «Да-да, это характерно для династии Бурбонов...», «Ах, как вас мучают мигрени, это от тяжести короны».
Антон нервно крошил хлеб.
— Он шарлатан какой-то. Подыгрывает её бреду. Разве врач так должен?
— Психиатр должен установить контакт, — ответила я. — Жди.
Наконец дверь открылась. Доктор вышел, устало протирая очки. Весь лоск с него слетел, лицо было серьезным.
— Ну что? — бросились мы к нему.
Вержбицкий жестом пригласил нас сесть.
— Случай запущенный, друзья мои. Это не «плохой характер» и не эксцентричность. Классический бредовый синдром на фоне сосудистой деменции. Возможно, было микро-кровоизлияние некоторое время назад, которое вы пропустили. Травма? Стресс?
Антон побелел.
— Она... она упала в ванной полгода назад. Но сказала, что всё в порядке, даже синяка не было.
— Вот вам и триггер. Критика к состоянию отсутствует полностью. Она живет в своей реальности, где она — монарх, а вы — челядь или враги. Сегодняшняя агрессия с вилкой — это первый звонок. Вернее, уже набат. Дальше будет хуже. Она может забыть выключить газ («слуги закроют»), может уйти из дома в «свои владения», может напасть на вас во сне.
— И что делать? Таблетки? — голос Антона дрожал.
— Таблетки необходимы, но дома вы её не вытянете. Ей нужен стационар. Подбор терапии, постоянное наблюдение. Сейчас у неё острая фаза.
— В психушку? Маму? Никогда! — Антон ударил кулаком по столу.
— Молодой человек, — голос доктора стал стальным. — Это не «психушка» в вашем понимании, с решетками и смирительными рубашками. Есть частные клиники, геронтологические центры. Это стоит денег, да. Но альтернатива — тюрьма (если она кого-то покалечит) или пепелище на месте вашей квартиры. Выбор за вами.
Антон заплакал. Тихо, по-детски размазывая слезы. Ему было жаль маму, жаль себя, жаль рухнувшую иллюзию нормальности.
Утром мы отвезли её.
Знаете, что было самым страшным? Она не сопротивлялась.
Мы сыграли самый грандиозный спектакль в нашей жизни. Я, Антон и доктор Вержбицкий (которого мы наняли курировать этот процесс).
Мы сказали ей, что едем в Загородную Резиденцию. На Королевский Съезд.
Я лично паковала её чемодан. Платья, халаты, туфли. И пластиковую диадему, которую она когда-то купила в детском мире внучке (которой не было), а потом присвоила себе.
— Леночка, фрейлина моя нерадивая, не забудь мой орден, — командовала она, восседая в кресле посреди разгрома.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
— И скажи кучеру, чтобы не гнал. Меня укачивает.
В частной клинике «Сосновый Бор» было красиво. Парк, дорожки, вежливый персонал в белом. Никаких санитаров-громил.
Встречала нас главврач — строгая женщина в очках.
— А, Ее Величество прибыла! — громко сказала она (Вержбицкий позвонил заранее). — Палаты подготовлены, персонал проинструктирован. Добро пожаловать во дворец!
Регина Марковна вышла из машины, опираясь на трость. Окинула взглядом сосны, корпус, врачей. И удовлетворенно кивнула.
— Скромно, конечно. Но воздух неплох. Ладно, я останусь здесь на сезон. Приготовьте ванну с лавандой.
Она пошла по дорожке, не оглядываясь. Прямая спина, гордо вскинутая голова в нелепой шапочке. Королева в изгнании.
Антон рыдал в машине полчаса. Я гладила его по плечу.
— Ты хороший сын, Тош. Ты обеспечил ей лучшую жизнь. В ее мире она счастлива. Здесь ее кормят, слушают, и никто не спорит, что она королева. Там есть еще Наполеон из 6-й палаты, ей будет с кем обсудить политику.
— Но я сдал мать...
— Ты спас мать. И нас.
Прошел месяц.
Мы навещаем её по выходным. Антон теперь «Граф Тушинский», я — «Придворная дама».
Регина Марковна поправилась, порозовела. Терапия убрала агрессию, но бред остался — слишком глубоко корни пустили в пораженный мозг. Но теперь это бред «доброй правительницы».
Она милостиво позволяет себя кормить, рассказывает медсестрам о балах, которых не было, и пишет мемуары в тетрадку в клеточку.
Вчера, когда мы уезжали, она вдруг взяла меня за руку. Её ладонь была теплой и сухой.
— Ленка... — сказала она вдруг своим обычным, старым голосом, без пафоса. — Ты за Антошкой-то приглядывай. Он у меня безрукий совсем. Пропадет.
Я замерла. Сердце пропустило удар.
— Регина Марковна? Вы... вы меня узнали?
Секундное просветление в глазах погасло. Тень снова набежала на лицо. Она выдернула руку и надменно вздернула подбородок.
— Какая я тебе Марковна? Маркиза! И поправь чепец, у тебя вид как у прачки. Ступай!
Я шла к машине и улыбалась сквозь слезы. Где-то там, глубоко под обломками разрушенного разума, под слоями бархата и выдуманных титулов, всё еще жила та ворчливая библиотекарь, которая любила своего сына. Просто ей было слишком тесно в нашем обычном мире, и она построила себе другой.
— Что она сказала? — спросил Антон, когда я села в машину.
— Сказала, что жалует тебе титул любимого сына, — соврала я.
— Правда? — он просветлел. — Значит, не сердится?
— Короли не сердятся, Тош. Короли милуют.
Мы поехали домой. Дома было тихо. Никто не требовал кланяться и не называл кота "сэром Базилем". Можно было просто жить. Но иногда, по привычке, заходя на кухню, я всё-таки нет-нет, да и выпрямлю спину. Мало ли. Вдруг аристократизм заразен?
На тумбочке у нас теперь лежит книга. «История европейских монархий». Антон читает. Чтобы было о чем поговорить с мамой в следующее воскресенье. Все-таки протокол есть протокол.
И, черт возьми, мы теперь единственная семья в Москве, которая точно знает: с королевами шутки плохи. Особенно, если королева требует психиатра, а не придворного шута.
Лучше перебдеть и вызвать «герцога Вержбицкого», чем получить вилкой в ухо. Поверьте моему опыту придворной дамы.
Конец.
Благодарю за прочтение! Искренне надеюсь, что эта история вам понравилась. Отдельная благодарность тем, кто ставит классы, подписывается на канал, пишет комментарии!
С наилучшими пожеланиями, ваша A. J. Moriarty💛