Ольга Петровна сидела на кухне и смотрела, как дочь Катя собирает вещи в сумку. Быстро, торопливо, будто боялась опоздать на последний поезд.
«Мам, ну ты же понимаешь, что я не могу здесь оставаться, - говорила Катя, не поднимая глаз. - У меня своя семья, дети, работа. Я не могу бросить все и переехать к тебе».
Ольга Петровна молча кивала. Понимала. Конечно, понимала. Только вот понимание это было горькое, как полынь.
«А Вадим? - тихо спросила она. - Может, он хоть иногда будет приезжать?»
Катя поморщилась.
«Мам, ну какой Вадим? Он вообще в другом городе живет. У него там бизнес, семья. Ты же знаешь, он занятой человек».
«Знаю, - вздохнула Ольга Петровна. - Все вы занятые».
Катя резко обернулась, и на лице ее мелькнуло раздражение.
«Мам, ну не начинай, пожалуйста. Мы же с тобой все обсудили. Я наняла тебе сиделку. Хорошую, проверенную. Она будет приходить каждый день, готовить, убирать, лекарства давать. Что еще нужно? Деньги на ее зарплату я буду переводить. Продуктами обеспечу. Ты же сама говорила, что не хочешь в дом престарелых».
«Не хочу, - подтвердила Ольга Петровна. - Только вот думала я, что дети мои сами...»
«Сами что?» - перебила Катя, и голос ее стал жестким. «Сами бросят свои семьи, работу, жизнь и будут тут с тобой сидеть? Мам, мы же взрослые люди. У нас свои обязательства. Мы не можем жить только для тебя».
Ольга Петровна отвернулась к окну. За окном шел снег. Крупный, мокрый, неприятный.
«Я и не прошу, чтобы только для меня. Просто... хоть иногда навещали бы».
Катя вздохнула, подошла, обняла мать за плечи.
«Мам, я буду приезжать. Честно. Как только смогу - так сразу. И звонить буду каждый день. Правда. Ну не плачь, пожалуйста».
Но Ольга Петровна и не плакала. Слезы давно кончились. Осталась только тяжелая, давящая тоска.
Сиделка, Валентина Ивановна, оказалась женщиной лет пятидесяти, с усталым лицом и равнодушными глазами. Приходила в девять утра, уходила в шесть вечера. Делала все, что нужно - готовила, убирала, помогала помыться, давала таблетки. Но делала это механически, без души, будто выполняла неприятную, но необходимую работу.
Ольга Петровна пыталась разговаривать с ней. Спрашивала о жизни, о семье, просто пыталась хоть как-то скрасить одиночество. Но Валентина Ивановна отвечала односложно, неохотно, и было видно, что разговоры ей в тягость.
«Вы кушайте, Ольга Петровна, а я пока посуду помою», - говорила она и уходила на кухню, включая там телевизор погромче.
Ольга Петровна ела одна, за большим столом, который когда-то собирал всю семью. Муж, дети, внуки - все сидели тут, шумели, смеялись. А теперь только она одна. И равнодушная сиделка на кухне, которая смотрит сериалы и ждет, когда закончится рабочий день.
Катя звонила. Первую неделю - каждый день. Потом через день. Потом раз в три дня. Разговоры были короткие, дежурные.
«Мам, как дела? Все нормально? Валентина Ивановна приходит? Ну и хорошо. Слушай, я тут немного занята, перезвоню позже, хорошо?»
И не перезванивала. Ольга Петровна сидела у телефона, ждала, а потом понимала, что звонка не будет. Ложилась спать с этим знанием, и засыпала тяжело, с болью в груди.
Вадим не звонил вообще. Ни разу за два месяца. Будто забыл, что у него есть мать.
Однажды Валентина Ивановна не пришла. Ольга Петровна ждала до обеда, потом позвонила Кате.
«Катюш, Валентина Ивановна не приходила сегодня. Может, что случилось?»
«Подожди, мам, я ей сейчас позвоню, узнаю».
Перезвонила через час.
«Мам, она заболела. Грипп. Говорит, дня три-четыре не сможет ходить. Ну ты там держись, да? Я постараюсь завтра приехать, привезу тебе продуктов».
«Катя, а как же я? Мне же помощь нужна. Я сама не могу...»
«Мам, ну потерпи немножко. Один день же. Завтра я приеду, все сделаю. А там, глядишь, и Валентина Ивановна выздоровеет».
Не приехала на следующий день. Позвонила вечером, извинилась - у младшего сына температура, не может оставить.
«Ты там как? Справляешься?»
Ольга Петровна молчала. Как она справляется? Целый день без еды, потому что сама не может до кухни дойти нормально. Воды попила из-под крана, с трудом дотянувшись до раковины. Лекарства выпила не все, потому что запуталась, какие когда надо.
«Справляюсь», - соврала она.
«Ну вот и молодец. Я послезавтра обязательно приеду. Честное слово».
Приехала через неделю. Валентина Ивановна к тому времени вышла на работу, и Катя застала мать одетую, причесанную, сидящую в кресле у телевизора.
«Ну вот видишь, мам, все же нормально. Переживала я зря. Ты молодец, что справилась».
Ольга Петровна посмотрела на дочь. На ее свежее, отдохнувшее лицо. На новую кофточку, дорогую, красивую. На руки с аккуратным маникюром.
«Справилась», - повторила она тихо.
Прошло полгода. Ольга Петровна привыкла к своей жизни. К равнодушной сиделке, к редким звонкам Кати, к полному отсутствию Вадима. Привыкла к одиночеству, к тишине, к мысли, что больше никому не нужна.
Иногда вспоминала, как растила детей. Как недосыпала ночами, когда они болели. Как отказывала себе во всем, чтобы им было хорошо. Как мечтала, что вырастут они, станут опорой, поддержкой.
А выросли чужими людьми. У которых своя жизнь, свои заботы, и нет в этой жизни места старой, больной матери.
Муж умер пять лет назад. Тогда дети приезжали, хлопотали, устраивали похороны. Катя даже неделю пожила с матерью, помогала разбирать вещи, оформлять документы. А потом уехала и сказала:
«Мам, ты держись. Если что - звони. Мы рядом».
Только рядом они не были. Были далеко. Каждый в своей жизни, в своих делах.
После смерти мужа Ольга Петровна еще держалась. Ходила сама в магазин, готовила, убирала. Даже к соседке иногда на чай заходила. Но потом ноги стали отказывать. Сначала просто уставали быстро, потом начали болеть, потом и вовсе перестали слушаться.
Врачи разводили руками. Возраст, говорили. Изношенность организма. Пейте таблетки, делайте уколы, но особо не надейтесь.
Тогда-то Катя и наняла Валентину Ивановну.
«Это оптимальный вариант, мам. И тебе помощь, и мне не нужно жизнь свою ломать».
Оптимальный вариант. Ольга Петровна усмехнулась тогда. Для кого оптимальный? Для Кати - точно. А для нее?
Валентина Ивановна ушла внезапно. Пришла утром, сделала свои дела и к обеду сказала:
«Ольга Петровна, я, пожалуй, больше ходить не буду. Нашла другую работу, полегче. Там в офисе уборщицей. И платят побольше, и нервы не мотают».
Ольга Петровна даже не удивилась.
«Хорошо. Спасибо вам за все».
Валентина Ивановна ушла, и Ольга Петровна осталась одна. Позвонила Кате.
«Катюш, Валентина Ивановна уволилась. Говорит, другую работу нашла».
В трубке повисла пауза. Потом Катя раздраженно выдохнула:
«Ну вот блин! Как не вовремя! Мам, слушай, я тебе новую найму, только время дай. Дня три-четыре. Ты там продержишься?»
«А что мне остается?»
«Ну вот и правильно. Я быстро, обещаю».
Не быстро. Две недели Ольга Петровна была одна. Катя звонила, извинялась - никак не может найти подходящую сиделку. То дорого просят, то график не подходит, то опыта нет.
«Мам, ну потерпи еще чуть-чуть. Я же стараюсь!»
Ольга Петровна терпела. Ела то, что оставалось в холодильнике. Когда еда кончилась, пила чай с сухарями. До магазина сама дойти не могла. Попросила соседку принести продуктов, отдала ей последние деньги из заначки.
Соседка, Зинаида Марковна, принесла пакет с едой и, глядя на Ольгу Петровну, покачала головой.
«Ольга, да что ж это такое? Где ж твои дети? Почему ты тут одна маешься?»
«Занятые они, Зин. Жизнь у них своя».
«Какая жизнь? Мать больная, а они? Совесть-то у них есть?»
Ольга Петровна промолчала. Совесть. Какая совесть?
Новую сиделку Катя так и не нашла. Точнее, нашла, но та проработала три дня и тоже ушла.
«Слишком тяжелая вы для меня, - сказала она на прощание. - Мне такой груз не под силу. Простите».
Катя, узнав об этом, закатила скандал по телефону.
«Мам, ну что ты с ними делаешь?! Две сиделки уже сбежали! Может, ты их как-то не так?»
«Как не так, Катюша? Я тихо сижу, ничего не требую».
«Ну не знаю! Но факт остается фактом - никто с тобой работать не хочет!»
Ольга Петровна положила трубку и заплакала. Тихо, безнадежно. Виновата, значит, она. Во всем виновата.
Спустя месяц Катя приехала. Села на кухне, налила себе чай, долго молчала. Потом, не глядя на мать, сказала:
«Мам, я тут думала... Может, все-таки в дом престарелых? Ну правда, там уход хороший, врачи, питание. Тебе легче будет, и мне спокойнее. Я же не могу каждую неделю новую сиделку искать!»
Ольга Петровна смотрела на дочь. На ее усталое, раздраженное лицо. На руки, которые нервно теребили салфетку.
«Хочешь избавиться от меня?»
«Мам, при чем тут избавиться? Я о тебе думаю! Тебе там лучше будет!»
«Лучше? В доме престарелых? Катя, там же чужие люди. Холодно там, страшно».
«Мам, ну это все предрассудки! Я тебе нормальный найду, частный. Там все хорошо, я видела отзывы».
Ольга Петровна покачала головой.
«Не хочу. Пока сама еще справляюсь».
«Сама?!» - вскинулась Катя. «Ты сама?! Мам, ты же ходить нормально не можешь! Ты же без помощи пропадешь!»
«Тогда помогите мне. Ты и Вадим. Вы же дети мои».
Катя вскочила, прошлась по кухне.
«Я не могу, мам! Я не могу бросить работу, семью, детей и сидеть здесь с тобой! У меня своя жизнь! И у Вадима своя! Мы не обязаны жертвовать собой!»
«А я обязана была?» - тихо спросила Ольга Петровна.
«Что?»
«Я обязана была жертвовать собой ради вас? Не спать ночами, не покупать себе ничего, работать на трех работах, чтобы вы учились, одевались, ели? Я обязана была?»
Катя замолчала. Отвернулась к окну.
«Это другое, мам. Мы были детьми. А ты была родителем. Это твоя обязанность была».
«А теперь у вас какая обязанность? Сдать мать в приют и забыть?»
Катя резко обернулась, и лицо ее исказилось от злости.
«Не приют, а дом престарелых! И я не забываю! Я плачу, я забочусь, я ищу варианты! Но я не могу и не хочу класть на тебя всю свою жизнь! Я имею право жить для себя!»
«Имеешь, - кивнула Ольга Петровна. - Конечно, имеешь. Живи».
Катя схватила сумку и выбежала из квартиры, хлопнув дверью.
Вадим приехал через неделю. Сам. Без звонка, без предупреждения. Зашел, сел напротив матери, долго молчал.
«Катька мне звонила. Рассказала про ваш разговор».
Ольга Петровна молчала.
«Мам, слушай... Я понимаю, что тебе тяжело. Но пойми и нас. У нас правда своя жизнь. Я там бизнес развиваю, семья, кредиты. Катька тоже вкалывает как проклятая. Мы не можем все бросить и переехать к тебе».
«Я не прошу переезжать. Просто хоть иногда приезжайте. Хоть звоните».
Вадим вздохнул.
«Приезжать... Мам, тут шесть часов на машине. Туда-обратно - целый день. А у меня каждый день расписан. Я если один день пропущу - сделка может сорваться. А это деньги, большие деньги».
«Деньги, - повторила Ольга Петровна. - Да. Это важно».
«Важно! - горячо заговорил Вадим. - Очень важно! На эти деньги я семью кормлю, детей учу, жене платья покупаю. Мне эти деньги нужны!»
«А я?»
«А ты... Мам, ну мы же не бросаем тебя! Катька деньги на сиделку дает, продукты привозит. Я тоже готов платить, если надо. Чего еще?»
«Чтобы вы любили меня. Чтобы я не была для вас обузой».
Вадим опустил голову.
«Мы любим. Просто... по-своему».
«По-своему, - усмехнулась Ольга Петровна. - Издалека, значит».
Ольга Петровна упала ночью. Хотела в туалет, встала, а ноги подвернулись. Упала, ударилась головой о косяк. Лежала на полу до утра, не могла подняться. Звала, но кто услышит в пустой квартире?
Утром нашла ее соседка. Вызвала скорую. Больница, обследования, врачи с озабоченными лицами.
«Перелом руки, сотрясение. В вашем возрасте это серьезно. Вам нужен постоянный уход».
Позвонили Кате. Приехала на следующий день, бледная, испуганная.
«Мам, господи! Что же ты?!»
«Упала. Бывает».
Катя села рядом, взяла мать за здоровую руку.
«Мам, прости меня. Я дура. Я не понимала, как тебе тяжело. Давай я возьму тебя к себе. Переедешь ко мне, будем вместе».
Ольга Петровна посмотрела на дочь. На ее заплаканное лицо, на виноватые глаза.
«Не надо, Катюша. Не надо из жалости. Я не хочу быть обузой».
«Не будешь обузой! Я правда хочу! Мы комнату тебе выделим, все устроим!»
«А через месяц снова захочешь в дом престарелых отдать, потому что мешаю я вам жить».
Катя заплакала.
«Нет, мам! Не захочу! Клянусь!»
Но Ольга Петровна не верила. Знала она эти порывы. Сейчас виновата Катя, потому испытывает жалость. А пройдет время, и снова начнется - раздражение, усталость, обиды.
«Не надо, доченька. Я лучше в свою квартиру вернусь. Наймем другую сиделку, и все будет хорошо».
Сиделку нашли быстро. Молодую женщину, Светлану, добрую, заботливую. Она и правда ухаживала хорошо - и помогала, и разговаривала, и даже книжки вслух читала.
Ольга Петровна привыкла к ней, привязалась даже. Светлана стала чем-то вроде дочери - той, которой у Ольги Петровны не было. Потому что Катя... Катя была дочерью только по факту рождения.
Катя приезжала теперь чаще. Раз в неделю, иногда два. Привозила продукты, спрашивала о здоровье, сидела рядом, держала за руку. Но Ольга Петровна чувствовала - делает она это по долгу. Потому что совесть мучает. А не потому что любит и хочет быть рядом.
Вадим не приезжал. Звонил раз в месяц, спрашивал коротко - как дела, все ли в порядке, не нужны ли деньги. И это было все.
Ольга Петровна умерла тихо, во сне. Сердце не выдержало. Светлана нашла ее утром, позвонила Кате.
На похоронах Катя рыдала так, что ее еле на ногах держали. Вадим стоял с каменным лицом, но глаза были красные.
После похорон, когда разошлись гости, Катя с Вадимом остались в маминой квартире. Сидели на кухне, пили чай молча.
«Зачем мы так?» - вдруг спросила Катя. «Зачем мы с ней так? Она же нас любила. Всю жизнь для нас. А мы?»
Вадим молчал.
«Мы думали только о себе. О своих делах, деньгах, заботах. А она умирала от одиночества».
«Не говори так, - хрипло сказал Вадим. - Не надо».
«А как говорить? Правду? Что мы плохие дети? Что променяли мать на свою удобную жизнь?»
Вадим встал, прошелся по кухне.
«Хватит. Что сделано, то сделано. Уже ничего не исправишь».
Катя подняла на брата глаза, полные слез.
«Вот именно. Ничего не исправишь. Будем теперь жить с этим».
Квартиру продали быстро. Деньги поделили поровну. По закону. Справедливо.
Катя положила свою долю в банк. Иногда, глядя на счет, вспоминала мать. И каждый раз становилось тяжело на душе. Будто эти деньги были платой. За то, что не любила достаточно. За то, что не была рядом. За то, что выбрала себя.
Вадим купил новую машину. Дорогую, престижную. Ездил на ней, и каждый раз, садясь за руль, думал о матери. О том, как она жила последние годы. Одна, больная, забытая собственными детьми.
Они больше не общались. Катя с Вадимом. После похорон разошлись, и больше не звонили друг другу. Потому что, встречаясь, они видели в глазах друг друга один вопрос: «Зачем мы так?»
И не было на этот вопрос ответа.
Только деньги. Квартира, поделенная по закону. Справедливо.
Только вот какая это справедливость?