За кадром любимой советской комедии, которую вот уже больше шестидесяти лет с теплотой и ностальгией пересматривают миллионы зрителей, кипели совсем нешуточные страсти. Лесоруб Илья Ковригин и повариха Тося Кислицына, чья искренняя и трогательная история улыбок и ссор пленила целые поколения, в реальной жизни с трудом выносили общество друг друга. Николай Рыбников и Надежда Румянцева — два талантливейших актера своей эпохи, которым предстояло сыграть любовь, — встретились на площадке как непримиримые соперники. Их конфликт, рожденный из амбиций, обид и профессиональных принципов, чуть не поставил крест на фильме, но в итоге стал той самой искрой, из которой разгорелось экранное пламя чувств. Это история о том, как настоящая вражда, преодоленная ради общего дела, помогла создать один из самых светлых и жизнеутверждающих образов любви в советском кино.
Николай Николаевич Рыбников к 1961 году был не просто звездой — он был живым символом эпохи, народным любимцем, героем с плаката. Его Саша Савченко из «Весны на Заречной улице» и Николай Пасечник из «Высоты» говорили с экрана голосом целого поколения рабочих парней — обаятельных, немного грубоватых, но бесконечно душевных. За его плечами была учеба во ВГИКе у самих Герасимова и Макаровой, яркий дебют и головокружительная слава. Он привык к первому плану, к тому, что картины строятся вокруг его героя. И когда ему предложили роль в «Девчатах», он, по некоторым сведениям, даже колебался: его смущало, что история в первую очередь женская, а его Илья — хоть и важный, но все же часть ансамбля. Была и другая, более личная причина для сомнений. Рыбников очень хотел, чтобы роль красавицы Анфисы, от которой по сюжету сбегает его герой, сыграла его жена, блистательная Алла Ларионова. Но режиссер Юрий Чулюкин уже утвердил на эту роль молодую и эффектную Светлану Дружинину. Отказ стал для Рыбникова первой, глубоко личной обидой на этот проект.
Надежда Румянцева подходила к съемкам с совершенно иного берега. Она была превосходной, узнаваемой актрисой, блиставшей в комедийном амплуа «травести» и задорной хохотушки после фильмов «Неподдающиеся» и других. Однако уровень ее всесоюзной славы в тот момент не мог сравниться с феноменальной популярностью Рыбникова. Роль Тоси стала для нее шансом выйти на новый уровень, сыграть не просто характерную героиню, а стать центром большой, душевной истории. К образу она подошла с невероятной серьезностью и проникновенностью. Интересно, что свою Тоcю, эту хрупкую, наивную, но невероятно стойкую девочку-сироту, Румянцева буквально «списала» с реального человека. Как-то к ней домой пришла юная поклонница, воспитанница детдома. Девушка сняла легкое пальтишко, но так и осталась сидеть в шапке-ушанке, смущенно рассказывая о своей жизни. Именно эта встреча, этот образ в неподходящей одежде, с глазами, полными надежды и самостоятельности, и лег в основу экранной Тоси Кислицыной. Румянцева вложила в роль частичку своей собственной судьбы: она тоже рано узнала, что такое лишения, работала с детства, помогая семье, и привыкла всего добиваться упорством и трудом. Она пришла на площадку не как «выскочка», а как профессионалка, готовая отстаивать свое понимание роли и фильма в целом.
И вот эти два сильных, самодостаточных человека встретились. Искра проскочила мгновенно. Рыбников, уже задетый историей с Ларионовой, скептически воспринимал и партнершу. Ему, маститому артисту, казалось нелепым, что главной в картине будет менее известная актриса. Он позволял себе пренебрежительные реплики, вел себя холодно и отстраненно. Румянцеву такое отношение, естественно, возмущало до глубины души. Она не собиралась преклоняться перед статусом, она пришла работать на равных. Их трения не были тихой неприязнью — это были настоящие, бурные ссоры, которые порой переносились и в кадр. Ирония судьбы заключалась в том, что именно эта подлинная эмоциональная заряженность идеально легла в сцены конфликтов Ильи и Тоси. Когда герои кричали друг на друга, доказывая свою правоту, актерам не приходилось ничего изображать — они проживали эти моменты по-настоящему.
Но как же быть со сценами любви? Как заставить загореться взгляд, полный неприязни, когда по сценарию он должен излучать нежность? Вот здесь и началась самая сложная, почти подвижническая работа. Поначалу Рыбников, по воспоминаниям коллег, не мог влиться в ритм, «не набирал обороты». Сцены с его участием не складывались, и в итоге ему пришлось просить режиссера переснимать многие эпизоды. Постепенно, наблюдая за тем, как выстраивается картина, как уверенно и талантливо работает Румянцева, звездная спесь начала отступать, уступая место профессиональной ревности, а затем и уважению. Он понял, что проигрывать нельзя, что рядом с ним играет мощная, яркая актриса, и он должен быть на высоте. Это был переломный момент. Их противостояние медленно начало трансформироваться в сложное, настороженное, но продуктивное соревнование.
Этому преодолению помогли и нечеловеческие условия, в которых снимался фильм. Актерам пришлось пережить две крайности. Первая — сорокаградусные морозы на Северном Урале, куда группа выехала для натурных съемок. Техника отказывала, обеды замерзали в мисках за секунды. В одной из самых известных историй, которую потом рассказывала сама Румянцева, Николай Рыбников во время сцены с обедом так естественно облизнул алюминиевую ложку, что она намертво приморозилась к языку. Не подав вида, он оторвал ее, оставив на губе кусок кожи, и продолжил работать. Этот поступок, требующий невероятной выдержки и воли, не мог не вызвать уважения у всей съемочной группы, включая Румянцеву. Вторая крайность — испепеляющая жара в Ялте, где снимали финальные, ключевые любовные сцены. Представьте: стоит бархатный сезон, температура за тридцать градусов, а актерам в тяжеленных тулупах нужно изображать зимнюю романтику под елкой. Гримерам после каждого дубля приходилось вытирать со лбов исполнителей пот. В таких экстремальных обстоятельствах мелкие амбиции и обиды часто отходят на второй план, спайка группы становится вопросом выживания и выполнения задачи. Общая борьба с морозом и зноем стала тем тиглем, в котором личная вражда начала переплавляться в профессиональную солидарность.
Итог этого трудного, мучительного пути мы все знаем. Фильм «Девчата» вышел на экраны в марте 1962 года и был встречен прохладно начальством, но тут же, мгновенно, был безоговорочно принят зрителями. Его цитировали, песни Пахмутовой «Старый клен» и «Хорошие девчата» пела вся страна. Почти 35 миллионов советских людей посмотрели историю Тоси и Ильи, поверив в каждую их улыбку, каждую слезу и каждый поцелуй. А ведь тот самый финальный поцелуй под «старым кленом», ставший символом счастливого конца, дался актерам невероятно тяжело. Но к тому моменту они уже сделали главное — не полюбили друг друга в жизни, но научились играть любовь. Они нашли в своих непростых, конфликтных отношениях ту эмоциональную правду, которая сделала их экранный союз таким убедительным. Западная пресса, увидевшая фильм на фестивалях в Эдинбурге и Каннах, назвала Румянцеву «Чаплином в юбке» и «советской Джульеттой Мазиной». А Рыбников, начавший со снобисткого пренебрежения, в итоге создал одного из самых обаятельных и человечных своих героев.
Так что же осталось за кадром этой истории вражды и примирения? Осталась великая картина, которая пережила своих создателей. Николай Рыбников ушел из жизни в 1990 году, Надежда Румянцева — в 2008. Они так и не стали друзьями, их союз остался исключительно творческим и рабочим. Но, возможно, именно в этом и кроется секрет магии «Девчат». Иногда, чтобы сыграть идеальную, светлую любовь, не нужно испытывать ее на самом деле. Иногда достаточно двух сильных профессионалов, которые, несмотря на личную неприязнь, общие обиды и леденящий холод съемочной площадки, способны через упорный труд, уважение к делу и таланту партнера выковать на экране то самое чувство, в которое поверит и на которое будет надеяться уже седьмой десяток лет миллионы зрителей. Их история напоминает нам, что искусство часто рождается не из идиллии, а из преодоления — преодоления обстоятельств, собственного эго и непонимания. И в этом преодолении, как ни парадоксально, и рождается та самая искренность, которая делает кино вечным.