Мне 47 лет. Со стороны моя жизнь выглядит как картинка из журнала про успешный средний класс. Квартира выплачена, машина свежая, дети взрослые, жена — умница и красавица, с которой мы вместе со студенчества. Я тот самый «мамонт», которых сейчас почти не осталось: одна женщина на всю жизнь, всё по правилам, всё «как надо».
Живи да радуйся, правда? Но каждое утро я просыпаюсь с желанием сбежать. Куда угодно — на фронт, в тайгу, в другую жизнь — лишь бы подальше от этого уютного болота. А еще я ловлю себя на страшной мысли: я завидую шурину, который в 50 лет разрушил семью и ушел к молодой. Все крутят пальцем у виска, а я смотрю на него и вижу победителя.
Может, я просто зажрался? Или это и есть тот самый кризис, когда понимаешь, что «правильная» жизнь — это просто красивая клетка?
Мамонт в посудной лавке
Я стоял перед зеркалом в ванной и втягивал живот. Свет был ярким, зеркало дорогим, но 47 лет не спрячешь.
«Я всё сделал правильно», — привычно прокрутил я в голове свою мантру. — «Институт, карьера, ипотека для детей. Я послушно бежал по маршруту, который начертили не я, а общество и родители».
Я посмотрел на зубную щетку жены, стоящую в стаканчике рядом с моей. И почувствовал глухое раздражение. Всю жизнь я врал себе, что семья — это мой якорь. Но сегодня, глядя на свое усталое сытое отражение, я признался: это не якорь. Это тормоз.
Если бы не они... Если бы не этот вечный долг... Я бы сейчас был ого-го! Я бы изобретал, рисковал, покорял вершины!
Мне было удобно так думать. Удобно верить, что внутри меня спит великий первооткрыватель, которого просто задушили борщом, отпуском раз в год и необходимостью «соответствовать».
Правда была страшнее: я давно уперлся в свой потолок. Моя карьера — это уютное плато. Финансов хватает на статус-кво, но не на дерзкие прорывы. И способности уже утихли. Но признать себя обычным — больно. Гораздо приятнее считать себя «стреноженным скакуном».
Зависть к безумцу
Я вышел на кухню, налил воды. В голове всплыл образ Валерки, брата жены. Того самого, над которым потешается вся родня.
Валерка в 50 лет бросил жену-ровесницу. Ушел к женщине на 16 лет моложе, родил двоих детей.
— Идиот, — говорила моя жена. — На старости лет в памперсы полез.
— Победитель... — шептал я про себя.
В моих фантазиях Валерка сейчас был на коне. Я представлял, как он упивается своей мужской властью, как молодая жена смотрит на него с обожанием. Я думал: «Вот это поступок! Ему нужна была не просто молодая женщина, ему нужна была победа».
Я был слеп от зависти. Я не хотел видеть, что будет с Валеркой через десять лет. Когда его детям будет по 15 — самый сложный возраст, — Валерке стукнет 65. Он будет пенсионером с давлением, которому нужно тянуть подростков. Он не начал новую жизнь, он просто взял кредит у старости под грабительские проценты.
Но я не видел этого. Я видел только картинку: он смог всё разрушить и начать заново. А я?
А я буду доживать тут. С женщиной, которая меня знает как облупленного. Которая не смотрит на меня как на бога, потому что помнит, как я лечил гастрит и ныл про начальника. Я перестал её удивлять, а она перестала мной восхищаться.
Побег, которого не будет
— Я хочу на фронт, — сказал я тишине кухни.
Эта мысль жила во мне последние полтора года. Не потому, что я рожден воином. А потому, что это был единственный «легальный» способ сбежать от семьи и рутины, не прослыв подлецом.
Там всё просто: ты либо герой, либо мертв. Там не нужно думать о том, что финишная лента твоей жизни оказалась где-то в стороне.
«Я бы ушел, — врал я себе. — Но на мне завод. Люди. Я не могу их подвести».
Какая удобная ложь. Я никуда не уйду не из-за людей. А потому что здесь — ортопедический матрас и теплый ужин. Мои мечты о фронте или кругосветке были таким же инфантилизмом, как мечты ребенка убежать к пиратам.
Дверь спальни открылась. Вышла жена. В пижаме, сонная, с морщинками у глаз. Та самая «правильная» жена, которую я винил в своей серости.
— Андрюш, ты чего не спишь? — спросила она тепло. — Опять думки гоняешь? Может, чаю?
Она беспокоилась. Она меня любила. Она предлагала мне всё: йогу, поездки, поддержку. А я смотрел на неё и видел тюремщика.
— Пойдем спать, — сказал я.
Я вдруг понял, что никогда не уйду. Не потому что «долг». И не потому что «якорь».
А потому что мне проще сидеть на диване и ныть о том, что семья украла у меня величие, чем встать и реально что-то сделать. Проще завидовать глупому Валерке, летящему в пропасть, чем найти радость в том, что у меня есть надежный тыл.
Я лег в кровать, накрылся одеялом и понял: я сделал всё правильно. Я просто забыл повзрослеть.
Точка зрения
Эта история — классическая драма «хорошего мальчика», который вырос, но так и не повзрослел.
Герой называет семью «тормозом и болотом». Это очень удобная позиция. Ведь если признать, что семья — это не кандалы, а тыл, то придется отвечать на неудобный вопрос: «А почему я, имея такой надежный тыл, так ничего великого и не создал?».
Гораздо приятнее думать, что ты — лев в клетке, чем признать, что клетка открыта, а ты просто домашний кот, которому лень выходить на холод.
Его желание «побед» и зависть к другу, ушедшему к молодой — это не поиск любви. Это поиск зеркала. Ему нужно, чтобы кто-то снова смотрел на него снизу вверх, как на героя. Жена, которая знает про его гастрит и ипотеку, так смотреть уже не будет. А молодая дурочка — будет. Недолго, пока не узнает про гастрит.
Вывод прост: Семья мешает только тем, кто сам ищет оправдания своей пассивности. А «мамонт» наш не вымер. Он просто спрятался в зоне комфорта и плачет оттуда, что ему слишком мягко.