Холодный осенний дождь стучал по пластиковому козырьку коляски, под которым мирно посапывала шестимесячная Сонечка. Арина прикрыла её краешком одеяла, подаренного ещё в роддоме, и снова нажала на звонок. Из-под двери тянуло теплом и запахом жареного пирога с капустой — тем самым, который её покойный муж Максим любил больше всего.
Дверь открылась не сразу. Сначала щёлкнул замок, потом цепочка, и лишь затем на пороге возникла Галина Петровна. Она стояла, заслоняя собой весь тёплый свет из прихожей, в новом бардовом халате, и её лицо не выражало ничего, кроме усталого раздражения.
— Опять ты? Я же сказала — приходи после пятницы, когда пенсию получу.
—Галина Петровна, простите, — голос Арины предательски дрогнул. — У Сони сопельки, а в той комнате… там такой сквозняк. Мы промёрзли. Можно просто переночевать? Завтра утром я уже к первой смене.
Свекровь тяжело вздохнула, окинула их с головы до ног оценивающим взглядом. Взглядом, который скользнул по потёртой куртке Арины, по коляске старой модели, по её глазам, подёрнутым усталой плёнкой.
— Заходи, раз уж припёрлась. Только коляску там, в лифтовой, оставь. Грязи навезёшь.
Арина, подобравшись, закатила коляску в угол маленькой прихожей и на цыпочках прошла в квартиру. В гостиной, на столе, и вправду стоял пирог, и чайник шипел на подставке. На комоде в рамке — фотография Максима. Его весёлый взгляд сейчас резанул Арину больнее всего.
— Садись, — бросила Галина Петровна, разливая чай только в одну кружку. — Говори, что случилось-то опять.
— За квартиру… Хозяйка говорит, что больше ждать не будет. Или я плачу за те три месяца, что мы в долгу, или она выставляет вещи на лестничную клетку. А у меня… У меня после оплаты садика для Сони и долгов за…
—За долги моего сына, — резко оборвала её свекровь. — Знаю я твои песни. И что ты от меня хочешь? Я тебе полгода назад, когда всё случилось, чётко сказала: продавай свою однокомнатную клетушку, закрывай его кредиты и живи спокойно. Не послушала. Теперь на мою шею сесть решила?
— Я не могу продать ту квартиру, Галина Петровна! — в голосе Арины прорвалось отчаяние. — Это всё, что у нас осталось от Максима! Он её ремонтировал, он… мы её покупали…
—Покупали в ипотеку, которую он один на себе тянул! — свекровь ударила ладонью по столу, и чашка звякнула. — А ты сидела дома! И сидела бы дальше, если бы он… — её голос на мигу сорвался, но она быстро взяла себя в руки. — Не довёл бы себя. А теперь ты приползаешь сюда каждую неделю. То за деньгами, то просто переночевать. Я что, богадельня?
Арина сглотнула комок в горле, глядя на спинку коляски, где начала посапывать Соня.
—Это ваша внучка. Ей нужно тепло, нормальная еда…
—Не нужна она мне такая! — прошипела Галина Петровна, вставая. Её лицо исказила давняя, тлеющая злоба. — От такой матери и от такого… проклятого стечения обстоятельств. Ты думала, я тебя и этого ребёнка до пенсии кормить буду? Считала, раз я одна в трёх комнатах живу, так буду содержать вас, пока сама с голоду не сдохну? Нашла дуру!
— Я не считала… Я просила помощи как родный человек! Максим бы…
—Не смей его имя сюда приплетать! — крик Галины Петровны был таким громким, что Соня в коляске резко расплакалась. — Из-за тебя его нет! Из-за твоих вечных «хочу» и «дай»! Он на трёх работах крутился, чтобы тебе шубку купить и в эту твою Италию съездить! А сам… сам…
Она не договорила, резко отвернулась к окну, но её плечи напряглись каменной глыбой. Арина автоматически начала качать коляску, пытаясь успокоить рыдающую дочь. Всё внутри у неё оборвалось. Эти обвинения она слышала уже десятки раз за последние полгода. Сначала они вызывали шок, потом слепую ярость, а теперь — только ледяную, всепроникающую усталость.
— Уходи, — тихо, но очень чётко сказала Галина Петровна, не оборачиваясь. — И чтобы я тебя больше здесь не видела. Ты мне не сноха. Ты — никто. Поняла? Нищенка, которая пришла к моему порогу. Живи на свои копейки. Или на ту квартиру, которую ты так лелеешь вместо мужа. Выметайся.
— Но сейчас ночь! И дождь! Куда я с ребёнком?!
—Меня это не волнует. Это твои проблемы. Ты хотела самостоятельности — получи.
Арина, с трудом переводя дыхание, посмотрела на фотографию Максима. Он улыбался. Он не видел этого. Не видел, как его мать выставляет на ночную улицу его жену и его дочь. В её груди что-то окончательно надломилось. Она молча надела на Соню поплотнее шапочку, застегнула куртку, накинула свой поношенный плащ.
— Хорошо, — сказала она неожиданно спокойно. — Я ухожу. И больше не приду. Никогда.
Она развернула коляску и направилась к выходу. В дверях она обернулась. Галина Петровна стояла к ней спиной, глядя в тёмное окно, в котором отражались её собственное надменное лицо и тёплая, уютная комната.
—Прощайте.
Ответа не последовало. Дверь захлопнулась за её спиной с тихим, но окончательным щелчком. Звук замка, поворачивающегося изнутри, прозвучал громче любого крика.
Лифт молчал. Арина взяла тяжёлую коляску на руки и потащилась вниз по лестнице, ступенька за ступенькой. На улице дождь усилился. Он хлестал по лицу, смешиваясь с горячими, бесшумными слезами. Она выкатила коляску под дождь, остановилась под кроной облетевшего клёна и посмотрела на тёмные окна третьего этажа. В кухне горел свет. Там было тепло, пахло пирогом, и там больше не было для них места.
Она поправила на дочери капюшон, натянутый от дождя, и тронулась с места. Куда — она не знала. Впереди была только холодная, мокрая, осенняя ночь.
Первая ночь за порогом растянулась в бесконечность. Дождь не утихал. Арина дотащилась до старой пятиэтажки на окраине, где в крохотной однушке жила её подруга юности, Катя. Та, открыв дверь в три часа ночи и увидев на пороге промокших до костей Арину с ребёнком, не сказала ни слова. Просто впустила, растопила ванну, накормила гречкой с тушёнкой и уложила Соню на широкий диван, застеленный свежим бельём.
— Живи сколько надо, — коротко бросила Катя, уже зная всю историю. — Только вот места, понимаешь…
Арина понимала. Однокомнатная квартира, муж Кати, возвращающийся с вахты, и их собственный сын-первоклассник. Уже через три дня Арина почувствовала себя невыносимой обузой. Она видела, как Катя нервно поглядывает на холодильник, и как её муж, добрый, но уставший мужчина, старается тише двигаться по утрам. Жить на подачки, даже от самых близких людей, было невыносимо. Та самая «нищенка», которой назвала её Галина Петровна, будто прилипла к коже.
Через неделю она нашла вариант. Через объявление на столбе. «Сдам место в комнате. Женщине или паре без детей. Недорого».
Комната была в старом деревянном бараке, который город давно забыл снести. Две хозяйки, сестры предпенсионного возраста, сдавали свою третью комнату, чтобы свести концы с концами. Они строго посмотрели на Арину и на Соню.
— Ребёнок будет плакать по ночам — на улицу. У нас тихий час с двух до четырёх и тихий дом с десяти вечера, — сухо заявила одна из них, Нина Васильевна.
— Я уговорю её не плакать, — солгала Арина, чувствуя, как горит лицо.
За дверью комнаты оказалось пространство в шесть квадратных метров. Кровать, тумбочка, детская раскладушка, которую принесли хозяева, и столик у окна с трещиной на стекле, заклеенной скотчем. Запах сырости, старости и капусты. За эту каморку Арина отдавала две трети своей скромной учительской зарплаты, которую всё ещё получала, находясь в декрете. Оставшихся денег хватало на детское питание, пачку самой дешёвой гречки и молоко.
Она устроилась на работу. Ночной уборщицей в бизнес-центр в центре города. С десяти вечера до шести утра. Ночной тариф был выше. Катя, сжалившись, согласилась сидеть со спящей Соней в эти часы за символическую плату, которую Арина всё равно настойчиво вкладывала ей в руку. Сама же Арина метала полы в бесконечных коридорах офисов, вытирала пыль со столов, чистила унитазы. Её мир сузился до тёмных окон, жужжания поломоечной машины и одиночества, такого густого, что его можно было потрогать.
Днём, вернувшись, она засыпала мёртвым сном на два-три часа, пока Соня играла в манеже, а потом пыталась быть матерью. Читала книжки, гуляла в промозглом дворе, варила кашу. Она стала замечать, что дочка слишком тихая, слишком серьёзная. Она редко смеялась. А однажды, когда Арина, разбитая от усталости и безысходности, не смогла сдержать слёз, сидя на краю кровати, маленькая тёплая ладошка потянулась к её щеке.
— Мамочка, не надо, — прошептала Соня своим детским, нежным голосом, который звучал не по годам осознанно.
В тот вечер Арина поняла, что не имеет права сломаться. Ради этих глаз, ради этой ладошки. Она начала откладывать каждую копейку. В жестяной банке из-под кофе копилась мелочь, а потом и купюры. Цель была туманной — может, на первую и последнюю месячную аренду своей комнаты, может, на что-то ещё. Но это движение вперёд, эта крошечная финансовая опора давали ей силы.
Тем временем в своей уютной трёхкомнатной квартире Галина Петровна жила по заведённому порядку. Утро начиналось с кофе и бутерброда с красной икрой, которую она покупала впрок, ещё когда был жив Максим. Потом — телевизор, сериалы, разговоры по телефону с подругами. Она жаловалась.
— Представляешь, приползла, мокрая, как мышь. Я её, конечно, выставила. Наглости не занимать. Думает, я её содержать обязана?
— Правильно, Галя, — звучало в трубке. — Надо с молоду приучать к самостоятельности.
Но по ночам тишина в большой квартире становилась гулкой и давящей. Она проходила мимо комнаты, которую когда-то выделила Максиму, и дверь в которую теперь была всегда закрыта. Однажды она зашла внутрь. Всё было так, как он оставил: модель самолета на полке, футболка на стуле, книга на прикроватной тумбочке. Пыль лежала ровным слоем. Галина Петровна резко вышла и захлопнула дверь, будто пытаясь запереть что-то внутри. На душе было гадко и пусто. Не от раскаяния — нет. Скорее, от осознания необратимости. От того, что теперь она осталась здесь совсем одна, и даже эта назойливая Арина с ребёнком больше не нарушали её одиночество, не давали ей повода чувствовать свою власть и правоту.
Она пыталась заменить это чувство злорадством. «Наверное, в коммуналке ютится, — думала она, разглядывая в окно дождь. — Или к той своей подружке пристроилась. Скоро научатся, как надо жить».
Но мысли о внучке, о той девочке с глазами Максима, прокрадывались неожиданно и кололи как иголки. Она гнала их прочь. Это был не её выбор. Это Арина сама всё испортила.
Так пролетел год. Долгая зима сменилась слякотной весной, а потом наступило лето. Арина всё так же мыла полы по ночам, а её банка из-под кофе стала ощутимо тяжелее. Соня училась ходить, держась за край старой кровати. Она всё так же редко смеялась, но чаще обнимала маму за шею, будто чувствуя её постоянную усталость.
Однажды, в один из редких солнечных дней, когда Арина пыталась высушить на веревке во дворе постиранные детские вещи, к калитке барака подошла почтальонка.
— Ищу Арину Сергеевну Митяеву. Это здесь?
— Я, — удивлённо отозвалась Арина, вытирая руки об фартук.
— Вам заказное. Распишитесь.
Конверт был плотный, официальный. В левом углу — печать и надпись: «Нотариальная контора № 217 города. Петров И. С.». Сердце Арины ёкнуло. Что может быть у неё общего с нотариусом? Долги по кредитам Максима были уже давно переведены в статус судебных, с ними работали приставы. Это было что-то другое.
Она взяла конверт дрожащими руками и, оставив сушиться бельё, пошла в свою комнату. Соня мирно спала. Арина села на край кровати, долго смотрела на свой адрес, написанный чётким почерком, и вскрыла конверт.
Первые же строки официального письма заставили её кровь остановиться в жилах.
Бумага была плотной, чуть шершавой на ощупь. Вверху, под гербовой печатью нотариальной конторы, чёрным по белому стояло: «Завещание. Город Санкт-Петербург. Девятое ноября две тысячи двадцать третьего года».
Арина машинально провела пальцем по дате. Год назад. Почти ровно через месяц после того, как Галина Петровна выставила её за дверь.
Она начала читать, сначала бегло, выхватывая отдельные фразы, потом ещё раз, медленно, вникая в каждое слово. Юридический язык был сух и сложен, но суть проступала сквозь него, как сквозь толщу льда — невероятная, пугающая.
«Я, Петров Игорь Семёнович, проживающий в Санкт-Петербурге, набережная канала Грибоедова, дом 10, квартира 14, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, настоящим завещаю…»
Дальше шло перечисление имущества: квартира общей площадью 72 квадратных метра, машина «Лада-Гранта» 2015 года выпуска, банковские вклады. И везде, в каждой строчке, фигурировало одно имя.
«…всё вышеперечисленное имущество завещаю Митяевой Арине Сергеевне, с условием…»
Условие. Арина зажмурилась, потом снова вгляделась в текст. Условие заключалось в том, что вступить в права наследования она сможет только по прошествии одного года с момента смерти завещателя, причём нотариус обязуется разыскать её и вручить извещение именно в этот срок, не раньше и не позже.
В приложенном сопроводительном письме от нотариуса Петрова Ивана Сергеевича объяснялось просто: «Ваше присутствие в моей конторе необходимо для вскрытия закрытого завещания и получения свидетельства о праве на наследство. Прошу Вас явиться в течение ближайших пяти рабочих дней, имея при себе паспорт и свидетельство о рождении дочери».
Квартира. На набережной канала Грибоедова. Арина помнила этот адрес. Дед. Игорь Семёнович. Суровый, молчаливый старик с пронзительными голубыми глазами, очень похожими на глаза Максима. Она видела его считанные разы за время брака. Галина Петровна с отцом были в холодных, натянутых отношениях, говорили только по телефону и то — из вежливости. Он был человеком старой закалки, бывшим военным инженером, и дочь, погрязшую, по его мнению, в мещанстве и пустых сплетнях, откровенно не одобрял.
Их с Ариной свела беда. Полтора года назад у Игоря Семёновича случился обширный инсульт. Галина Петровна, сославшись на гипертонические кризы и нервы, наотрез отказалась ехать к нему и ухаживать. «Социальные работники есть, больница, — отрезала она тогда по телефону. — Я в свои-то годы за ним прибирать не могу».
Арина поехала. Не из корысти, а потому что он был отцом её мужа. Потому что Максим, будь он жив, сделал бы это первым. Она приходила в больницу каждый день на три-четыре часа. Кормила его с ложки, когда он не владел рукой, читала вслух газеты, молча сидела рядом, когда он, беспомощный и униженный, отворачивался к стене. Она не лезла с разговорами, не пыталась утешать. Она просто была там. А потом, когда его выписали, она дважды в неделю навещала его в той самой квартире на набережной, помогала с продуктами, уборкой. Он говорил мало. Иногда спрашивал о Соне. Однажды, глядя в окно на тёмную воду канала, пробурчал: «Дочь моя… дура жадная. Не в меня. В мать свою пошла».
Она тогда промолчала, не стала защищать Галину Петровну. Ей казалось это бесчестным — обсуждать свою свекровь с её отцом. Теперь, глядя на бумагу, она понимала: он всё видел. Всё оценил. И принял решение.
Руки дрожали так, что листы шелестели. Она положила их на стол, рядом со спящей дочкой, и обхватила голову ладонями. В висках стучало. Это не могло быть правдой. Ошибка. Какая-то юридическая путаница. Он не мог… Зачем? Из жалости? Из чувства справедливости? Из желания досадить дочери?
Мысли путались. Первым, острым, как лезвие, чувством был не восторг, а животный страх. Теперь она точно станет врагом номер один. Теперь Галина Петровна её возненавидит по-настоящему, навсегда. И будет бороться. Эта квартира, этот адрес — они были проклятым даром, миной замедленного действия.
Но под страхом, глубже, начало пробиваться другое чувство. Тёплое, дрожащее, почти забытое. Надежда. Надёжный кров. Своя ванная. Своя кухня, где можно будет готовить для Сони что-то кроме гречки. Комната для дочки, светлая, с хорошими обоями, а не эта каморка с пахнущей сыростью стен.
Она медленно подняла глаза и оглядела свою комнату. Трещина на окне. Плесень в углу. Потертый линолеум. И её спящая дочь, её самое большое сокровище и самая тяжелая ноша.
«Для надёжного крова», — вдруг вспомнились слова из завещания, которые она прочла мельком. Именно так там и было сформулировано в одном из пунктов: «Передача жилого помещения осуществляется с целью обеспечения наследницы и её несовершеннолетнего ребёнка постоянным и надёжным местом проживания».
Решение созрело мгновенно, кристально ясно. Она пойдёт. Она должна пойти.
На следующий день, отпросившись с работы под предлогом болезни ребёнка, она отправилась в нотариальную контору. Катя снова согласилась посидеть с Соней, глядя на подругу с немым вопросом в глазах, но не расспрашивая.
Контора находилась в старом, солидном здании в центре. Арина, в своём единственном приличном платье, чувствовала себя здесь чужой, муравьём, забравшимся в хрустальную шкатулку. Секретарша, бросив на неё беглый оценивающий взгляд, проводила в кабинет.
Нотариус, Петров Иван Сергеевич, оказался немолодым, аккуратным мужчиной с внимательными глазами.
—Арина Сергеевна? Прошу садиться. Я вас ждал.
Он достал из сейфа тот же конверт, что был у неё, но запечатанный.
—Это закрытое завещание вашего свёкра, Игоря Семёновича Петрова. Оно было составлено им лично и deposited у меня за год до его кончины. Вскрывается в присутствии наследника. Вы — единственный наследник по данному завещанию.
Он торжественно, с помощью бумажного ножа, вскрыл конверт и начал зачитывать. Слова были те же, что она уже читала, но звучали они теперь официально, непреложно. Закон был на её стороне. Когда он закончил, в кабинете повисла тишина.
— Я… я не понимаю, — тихо сказала Арина. — Почему он… Почему не дочери?
Нотариус отложил бумаги,сложил руки на столе.
—Игорь Семёнович был человеком принципиальным. Он подробно изложил мотивы в отдельном письме, которое я, в силу данных мне указаний, не могу вам показать. Но могу пересказать суть. Он знал о вашей ситуации. Знать — это было его словом. Знать, что его дочь выгнала вас с ребёнком на улицу. Он считал, что вы проявили к нему подлинную человечность, когда он был беспомощен, а его родная дочь — нет. Квартира — не просто подарок. Это, как он выразился, «восстановление баланса». И акт справедливости. Он также просил передать вам, что вклады и машину он завещал вам сознательно — чтобы у вас был финансовый буфер. Чтобы вы ни от кого не зависели. Особенно — от его дочери.
Арина молчала, переваривая. Всё это было слишком огромно, чтобы осознать сразу.
—А Галина Петровна… она знает?
—Как наследница по закону первой очереди, она была уведомлена мною о факте открытия наследства и о наличии завещания сразу после смерти отца. Но содержание завещания ей не известно. Она знает только, что не является единственной наследницей. В течение года, что вы были недоступны, она регулярно звонила и приходила, пытаясь оспорить сам факт вашего существования как наследника. Я действовал строго по инструкции завещателя: разыскать вас ровно через год и ни дня раньше.
Теперь страх обрёл конкретные очертания. Галина Петровна знала. Целый год она что-то подозревала, строила догадки, кипела от злости.
—Что мне делать? — спросила Арина, и в её голосе прозвучала та самая потерянность, которая была у неё на пороге год назад.
—В первую очередь — принять наследство. Подписать документы. Получить свидетельство. Затем — оформить право собственности на квартиру. Всё это я вам помогу сделать. А что потом… — нотариус развёл руками. — Потом это ваша жизнь. И ваша ответственность. Игорь Семёнович дал вам инструмент. Как им распорядиться — решать вам.
Он протянул ей ручку и стопку бумаг. Арина взяла ручку. Её пальцы были ледяными. Она посмотрела на строки, где нужно было поставить подпись. Подпись человека, который владеет квартирой на набережной канала Грибоедова. Это звучало нереально.
Она глубоко вдохнула, вспомнила запах сырости в своей комнате, трещину на окне, испуганные, слишком взрослые глаза дочки. И подписалась. Чётко. Разборчиво. Арина Сергеевна Митяева.
Выходя из конторы со стопкой новых документов на руках, включая ключи от квартиры, она не чувствовала радости. Она чувствовала тяжесть. Груз невероятной удачи, которая была больше похожа на объявление войны. Она стояла на солнечной улице, и будущее, которое час назад было туманным и пугающим, теперь стало пугающим и совершенно конкретным. Ей предстояло войти в ту квартиру. И ей предстояло встретиться с Галиной Петровной. И одно без другого, она это понимала уже сейчас, было невозможно.
Первые шаги по паркету собственной квартиры Арина сделала с ощущением, что вторгается в чужое пространство. Воздух был прохладным, застоявшимся, с лёгким запахом старых книг, лака и лекарств. Солнечные лучи, проникавшие сквозь высокие окна, освещали пыль, танцующую в воздухе. Гостиная была просторной, почти пустой: массивный сервант, диван, покрытый пледом, и большое кожаное кресло у окна — трон Игоря Семёновича. На стене висели старые карты и чёрно-белые фотографии.
Она поставила сумку с немногими пожитками на пол и подошла к окну. Внизу серебристой лентой вился канал Грибоедова, шли люди, ехали машины. Весь этот шумный, живой мир оставался где-то там, за толстым стеклом. Здесь же была тишина. Тишина, которая давила на уши после года жизни в бараке с вечно ссорящимися соседками.
Соня, испуганно прижимаясь к её ноге, спросила шёпотом:
—Мама, это наша?
—Да, солнышко. Это наш новый дом.
—А бабушка Галя тут живет?
—Нет. Только мы.
Она взяла дочку на руки и пошла осматривать владения. Кухня с дубовыми фасадами. Просторная ванная. Три комнаты. Одна — явно кабинет деда, заставленная книжными стеллажами. Другая — спальня с широкой кроватью. Третья, самая светлая, выходила во двор-колодец. Комната для Сони.
В тот первый день они с дочкой сделали лишь самое необходимое: вымыли полы, протёрли пыль, проветрили. Арина забрала свои вещи из баракной каморки, заплатив хозяйкам за месяц вперёд, хотя те уже смотрели на неё с подозрением — слишком быстро она собралась. Свою старую, заветную банку с деньгами она поставила на верхнюю полку в кухонном шкафу. Это был её неприкосновенный запас, её щит.
Прошла неделя. Арина понемногу обживалась. Купила недорогие, но яркие шторы в детскую, новое постельное бельё. Завезли крошечную раскладушку для себя — на большую кровать в спальне ложиться не решалась, это казалось кощунством. Она всё ещё ходила на работу уборщицей, но уже подыскивала варианты ближе к дому и дневные смены. Жизнь начинала обретать контуры нормальности, но над этой нормальностью, как дамоклов меч, висело ожидание. Она знала, что Галина Петровна не смирится. Звонок раздался в субботу утром.
Арина, стоя у плиты и помешивая Сонину кашу, вздрогнула. Она посмотрела на глазок. За дверью, подтянутая, в хорошем пальто и с дорогой сумкой, стояла её свекровь. Лицо её было бледным, губы плотно сжаты. В глазах — не гнев, а какое-то хищное, вымученное спокойствие.
Сердце Арины ушло в пятки. Она сделала глубокий вдох, поправила фартук и открыла дверь.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
—Здравствуй, — та переступила порог без приглашения, окидывая прихожую быстрым, оценивающим взглядом. — Я в район по делам. Решила зайти. Узнать, как ты… устроилась.
Она произнесла последнее слово с едва заметной гримасой, будто вкус был горьким. Арина молча повела её в гостиную. Галина Петровна села на диван, положив сумку рядом, и медленно обвела комнату глазами. Её взгляд задержался на кресле у окна, на серванте, где стояли отцовские часы и фотография молодого Игоря Семёновича с женой.
— Ничего не изменилось, — констатировала она сухо. — Только пыли больше. Ты уж прости, я не сразу. Шок, понимаешь. Отец… и вот так. Я даже не знала, что вы так сблизились.
— Я просто помогала, когда он болел, — тихо сказала Арина, оставаясь стоять.
—Помогала… — Галина Петровна кивнула, играя пряжкой на сумке. — Ну, видимо, очень понравилась твоя помощь. Настолько, что забыл о родной дочери.
В её голосе прозвучала подлинная, горькая обида. На секунду Арине стало её жаль. Но лишь на секунду.
— Он всё сделал так, как считал нужным.
—Как считал нужным… — свекровь резко подняла на неё глаза. В них запрыгали знакомые искры злости. — Его ввели в заблуждение, Арина! Он был старым, больным, одиноким человеком. И ты использовала этот момент. Прикидывалась доброй овечкой, а сама строила козни! Ты думала, я не пойму?
Арина сжала кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Но голос её прозвучал ровно:
—Я ничего не просила. Я даже не знала о завещании.
—Ага, как же! — Галина Петровна фыркнула. — Ну ладно, что было, то было. Давай говорить как взрослые люди. Я понимаю, тебе с ребёнком тяжело. Эта квартира большая, тебе одной не потянуть. Коммуналка, ремонт… Да и не женское это дело — одной во взрослом возрасте жизнь с нуля начинать.
Она сделала паузу, выжидающе глядя на Арину.
—Я готова предложить тебе вариант. Мы живём вместе. Ты и Соня — в той комнате, что была Максима. Я — здесь. Мы продадим эту квартиру. Стариковское гнёздышко, но район хороший, возьмут дорого. Деньги пополам. Тебе хватит на скромную двушку где-нибудь на окраине и на жизнь. А я… я куплю себе что-нибудь поменьше, но тоже достойное. И главное — я буду помогать с внучкой. Ты сможешь нормально работать. Семья, Арина. Мы же семья.
Она говорила мягко, убедительно, даже тепло. Год назад Арина, изголодавшаяся по простой человеческой поддержке, возможно, ухватилась бы за эту соломинку. Сейчас она слышала в этом голосе только фальшь и холодный расчёт. «Пополам». После того как её выставили на улицу. После года страха и нищеты. После того как эта женщина назвала её дочь «не нужной».
— Мы не семья, Галина Петровна, — тихо, но чётко сказала Арина. — Вы сами это сказали. Год назад. На пороге. Я вам — никто.
Свекровь замерла. Мягкость сползла с её лица, как маска.
—Я была в шоке! После смерти сына! Ты не можешь держать на мне зла за какие-то слова!
—Это были не просто слова, — голос Арины окреп. — Это был приговор. Для меня и для вашей внучки. Мы выжили. Не благодаря вам, а вопреки. И сейчас у нас есть дом. Этот дом. И я не собираюсь его продавать.
Галина Петровна медленно поднялась. Её лицо исказилось.
—Так… Значит, так. Решила отыграться? Отомстить старухе? Забрать последнее? Эта квартира по закону должна была быть моей!
—По закону — да, — кивнула Арина. — Но ваш отец составил завещание. И по этому завещанию квартира — моя. Это его воля. Его последнее решение. И я его уважаю.
— Его волю?! — Галина Петровна закричала, теряя остатки самообладания. — Его ввели в заблуждение! Это завещание недействительно! Я это докажу! Я найду лучших юристов! Я… я объявлю тебя мошенницей! Ты останешься ни с чем, слышишь? Ни с чем!
Она тяжело дышала, тыча пальцем в сторону Арины. В дверях гостиной, испуганная криками, появилась Соня. Увидев бабушку, она инстинктивно спряталась за косяк.
Галина Петровна на секунду замолчала, глядя на внучку. В её глазах мелькнуло что-то сложное — боль, досада, но не раскаяние. Она резко повернулась, схватила свою сумку.
— Хорошо. Хорошо, Арина. Ты сделала свой выбор. Ты хочешь войны? Ты её получишь. Ты пожалеешь, что вообще переступила порог нашего дома. Это ещё не конец.
Она, не прощаясь, вышла в прихожую и с силой захлопнула за собой дверь. Грохот эхом прокатился по пустой квартире.
Арина опустилась на диван, трясущимися руками обхватив голову. Бой был принят. Первая атака отбита. Но она знала — это только начало. Угрозы Галины Петровны были не пустыми словами. «Лучшие юристы». «Оспорить».
Из-за косяка вышла Соня и молча прижалась к ней. Арина обняла дочь, чувствуя её тёплое, доверчивое дыхание.
—Мама, бабушка злая?
—Бабушка… очень хочет эту квартиру. Но она наша. И мы её не отдадим. Ни за что.
Она говорила это, глядя в окно, на спокойные воды канала, пытаясь убедить в этом не только дочь, но и саму себя. Страх сжимал сердце. Но под ним, глубже, уже тлела новая, незнакомая Арине твердь. Твердь человека, у которого есть что защищать. Свой дом. Свою крепость.
На следующий день после визита Галины Петровны в её трёхкомнатной квартире пахло праздником. На кухне, на столе, ломившемся от еды, красовался салат оливье, холодец, нарезанная колбаса, маринованные опята в хрустальной пиале и дорогой швейцарский шоколад. Было накрыто на четверых. Сама Галина Петровна, её младшая сестра Валентина, прозванная в семье «Валькой», её сын Дмитрий — тот самый племянник-юрист — и его молодая жена Лера, которая предпочитала помалкивать и лишь поглядывала на блестящую серёжку в подаренной ей шкатулке.
Галина Петровна разливала по бокалам коньяк, её движения были резкими, точными.
—Ну что, родные мои, собирались не просто так. У меня горе. Наследственное, — она криво улыбнулась, делая ударение на слове.
Валентина, женщина с вечно недовольным выражением лица и цепким взглядом, сразу подхватила:
—Всё знаю, Галя. Всё знаю. Отец твой, царство ему небесное, в маразм впал под конец. Чужую обольстил, родную кровь обидел. Позор.
Дмитрий, мужчина лет тридцати пяти в дорогой, но слегка безвкусной рубашке, аккуратно отодвинул тарелку с салатом и сложил руки на столе. Его лицо выражало деловую заинтересованность.
—Тётя Галя, давайте по порядку и без эмоций. Эмоции в суде не принимаются. Вы сказали, есть завещание. В пользу снохи. Какое именно имущество?
—Квартира на Грибоедова, — выдохнула Галина Петровна, и её голос задрожал от бессильной злости. — Три комнаты, семьдесят два метра, исторический центр. Вклады в банке. И его старый автомобиль. Всё. Всё ей. А мне, родной дочери, — шиш с маслом. Я год как на иголках! Нотариус этот, Петров, только отмахивался: «Ждите, срок не вышел». А срок-то какой? Оказывается, он её разыскивал! Чтоб им пусто было!
Дмитрий кивнул, достал планшет.
—Адрес точный есть? Год постройки дома?
—Десятый дом по набережной. Доходный, ещё дореволюционный. Отец говорил, что коммуникации меняли, но стены — как крепость.
Дмитрий что-то быстро набрал на экране, изучая открывшиеся данные.
—Район элитный. Даже старая квартира в таком доме стоит… очень серьёзно. По нынешним меркам — состояние. Вклады — известно, какие суммы?
—Не знаю точно. Но он всегда откладывал. Говорил, что «на чёрный день». Думаю, несколько сотен тысяч евро в разных валютах могло накопиться.
В кухне повисло молчание. Даже Лера перестала разглядывать серёжку. Суммы, даже озвученные приблизительно, впечатляли.
—Так, — Дмитрий отложил планшет. — Юридически ситуация сложная, но не безнадёжная. Завещание можно оспорить. Есть несколько путей. Первый и самый очевидный — попытаться доказать, что завещатель в момент составления документа не отдавал отчёта в своих действиях. Был болен, подвержен влиянию. У него же был инсульт?
— Был! — сразу оживилась Галина Петровна. — Полтора года назад. Его парализовало, он еле выкарабкался.
—Прекрасно. Есть медицинская карта. Можно запросить. Если врачи зафиксировали когнитивные нарушения, психиатр может дать заключение post factum о возможной недееспособности. Это основа для признания завещания недействительным.
Валентина захрустела солёным огурцом, одобрительно кивая.
—Умник, Дима! Я всегда говорила — парень с головой!
—Второй путь, — продолжил Дмитрий, игнорируя тётку. — Доказать, что на завещателя оказывалось давление. Со стороны наследницы. Что она, пользуясь его болезнью и одиночеством, втерелась в доверие, манипулировала, возможно, угрожала. Для этого нужны свидетели. Соседи, которые могли слышать ссоры, видеть её частые визиты. Может, кто-то из соцработников?
Галина Петровна задумалась, потом злорадно усмехнулась.
—Соседи… Старая гвардия. Все его друзья-приятели по службе давно умерли или разъехались. Соседи сейчас — либо такие же древние старухи, которые ничего не видят, либо молодые, которые никого не знают. Но… можно попробовать найти. Могла ли она угрожать? Конечно, могла! Она же хитрая, тихая. Подобралась, как змея.
— Хорошо, — Дмитрий делал заметки. — Третий путь — морально-психологическое давление на саму наследницу. Она женщина молодая, с ребёнком, без серьёзной поддержки. Пережила потерю мужа, нищету. Можно давить на чувство витки. Мол, ты отнимаешь последнее у старушки, у родной бабушки своего ребёнка. Можно попробовать предложить сделку: она отказывается от квартиры в вашу пользу, а вы… ну, выплачиваете ей какую-то небольшую компенсацию — например, стоимость той однушки, что у неё была. И закрываете вопрос. Мирно.
— Ни копейки ей! — резко вскрикнула Галина Петровна. Её лицо побагровело. — Ни одной копейки! Она не заслужила ничего! Она должна уйти с пустыми руками, как пришла!
—Тётя, это стратегия, — терпеливо объяснил Дмитрий. — Иногда выгоднее заплатить немного, чтобы получить много. Юридическая тяжба — это время, деньги на адвокатов, экспертизы, нервы. Гарантии победы нет. Мировое соглашение — самый быстрый и дешёвый вариант для вас. Для неё же это будет выглядеть как выход: она хоть что-то получит, избежит скандала в суде.
— Нет! — Галина Петровна ударила ладонью по столу. Стаканы звякнули. — Я хочу не денег, Дима. Я хочу справедливости! Я хочу, чтобы она проиграла. Чтобы она поняла, что нельзя так поступать с людьми! Украсть любовь отца! Она… она заняла моё место!
В её голосе прорвалась та самая, детская обида, которую она носила в себе годами — обида на строгого, холодного отца, который никогда не баловал её, не хвалил, а в итоге всё отдал посторонней женщине. Это была не только жадность. Это была месть.
Дмитрий пожал плечами.
—Как хотите. Тогда готовьтесь к войне. Первое: нужно собрать все возможные медицинские документы на деда. Второе: найти свидетелей, готовых дать показания о его неадекватности или о давления со стороны Арины. Третье: я подготовлю исковое заявление об оспаривании завещания и о признании права собственности на наследство за вами, как за наследницей по закону. Но, тётя Галя, имейте в виду — это дорого. Мои услуги, судебные издержки, экспертизы…
— Сколько? — спросила Галина Петровна, хмурясь.
Дмитрий назвал сумму.Она была внушительной.
—У меня есть сбережения. Деньги Максима… которые он мне оставлял, — тихо сказала Галина Петровна, избегая взглядов. Все знали, что часть денег, которые Максим отдавал матери, были семейными, общими с Ариной. — Хватит. Делай, Дима. Сделай так, чтобы она ничего не получила.
Валентина, допивая коньяк, качнула головой.
—Зря ты, Галя, её тогда так грубо выгнала. Надо было подольше помучить, поиздеваться, чтобы сама, с испугу, сбежала. А ты сразу — на эмоциях. Не научил тебя отец, как наследников воспитывать.
Галина Петровна мрачно взглянула на сестру, потом на фотографию сына в гостиной.
—Не учили, — бросила она глухо. — Не учили меня, как наследников воспитывать. И правильно делали. Настоящее наследство не деньгами меряется. А вот теперь… теперь придётся учиться самой. По-другому.
Она отпила из своего бокала, но коньяк, казалось, был для неё теперь горче полыни. Совет был окончен. План действий — ясен. Война, которую она хотела, начиналась. Но за столом, среди остатков пиршества, не чувствовалось победного воодушевления. Была лишь тяжёлая, липкая решимость и запах дорогой еды, которая внезапно потеряла всякий вкус.
Повестка пришла через две недели. Не судебная ещё, а уведомление о досудебной попытке урегулирования спора. Время и место: кабинет нотариуса Петрова Ивана Сергеевича. Присутствие сторон и их представителей обязательно.
Арина получила конверт и несколько минут просто сидела на кухонном стуле, держа его в руках. Страх, знакомый и липкий, снова подкатил к горлу. Она представляла крики, оскорбления, публичный скандал. Но эта бумага была холодной и официальной. Война переходила в иную, бюрократическую плоскость, и это пугало ещё больше.
Она позвонила нотариусу. Тот, выслушав её, вздохнул.
—Арина Сергеевна, это стандартная процедура. Истец — ваша свекровь — подала заявление об оспаривании. Я, как лицо, удостоверявшее завещание, обязан провести беседу. Без адвоката можете не приходить. Ситуация серьёзная.
Адвоката у неё не было. Деньги из банки, её неприкосновенный запас, были слишком скудны для хорошего специалиста. В панике она обзвонила знакомых, и одна из бывших коллег по школе дала номер «очень хорошей женщины», которая «берёт недорого». Адвокат Ольга Викторовна, немолодая, усталого вида женщина, согласилась взять дело после краткого рассказа.
— Шансы есть, — сказала она, просматривая копию завещания. — Завещание нотариальное, оформлено правильно. Главное — отбить атаки на дееспособность завещателя. Нужны свидетели, которые подтвердят его вменяемость. Кто-нибудь есть?
Арина в отчаянии покачала головой. Соседей она почти не знала. Врача, лечившего Игоря Семёновича, только видела пару раз.
—Попробую найти, — без особой надежды сказала она.
В назначенный день она с адвокатом пришла в нотариальную контору. В коридоре уже ждали. Галина Петровна, одетая в строгий темно-синий костюм, смотрела в стену, высоко подняв подбородок. Рядом с ней стоял Дмитрий — тот самый племянник. В деловом костюме, с кожаным портфелем, он излучал спокойную уверенность. Он кивнул Ольге Викторовне, они были знакомы по другим процессам.
Нотариус пригласил всех в кабинет. За его столом было тесно. Арина села напротив Галины Петровны и невольно опустила глаза, ощущая на себе её тяжёлый, ненавидящий взгляд. Свекровь за год постарела и выглядела измождённой, но в её позе была стальная решимость.
— Коллеги, — начал нотариус Петров, — мы собрались здесь в попытке разрешить спор мирно, без обращения в суд. Истец, Петрова Галина Игоревна, через своего представителя, адвоката Дмитрия Анатольевича Ковалёва, заявляет требования о признании завещания её отца, Петрова Игоря Семёновича, недействительным. Основания?
Дмитрий положил перед собой папку.
—Основания следующие. Во-первых, сомнения в дееспособности завещателя на момент составления документа. Игорь Семёнович незадолго до составления завещания перенёс обширный ишемический инсульт с поражением правого полушария. Имеются медицинские документы, указывающие на возможные когнитивные нарушения, ослабление критики к своим действиям. Мы готовы ходатайствовать о посмертной психолого-психиатрической экспертизе.
Он говорил спокойно, технично, как о погоде. Каждое слово било по Арине, как молоток.
—Во-вторых, мы полагаем, что на завещателя оказывалось противоправное давление со стороны наследницы, Арины Сергеевны Митяевой. Она, пользуясь его болезненным состоянием и одиночеством, систематически посещала его, втерясь в доверие с целью повлиять на распределение имущества. Уверены, найдутся свидетели, которые подтвердят её настойчивое, почти навязчивое присутствие в жизни старика в последние месяцы.
Арина не выдержала, вскинула голову.
—Это ложь! Я просто помогала! Я не просила ничего!
—Арина Сергеевна, пожалуйста, дайте вашему представителю слово, — мягко, но твёрдо остановил её нотариус.
Ольга Викторовна положила руку ей на запястье, успокаивающим жестом.
—Моя доверительница оказывала больному родственнику посильную помощь, что является нормой человеческих отношений. Никаких фактов давления или угроз с её стороны не представлено. Что касается дееспособности: завещание было составлено через полгода после инсульта, в период стойкой ремиссии. Игорь Семёнович проходил регулярные врачебные осмотры, и ни один врач не ставил диагноза, исключающего дееспособность. Нотариус Петров Иван Сергеевич, удостоверяя документ, также не имел сомнений в адекватности завещателя. Это следует из его рабочей записи.
Дмитрий усмехнулся.
—Нотариус не врач-психиатр. Он фиксирует формальную сторону. Мы же говорим о тонких вещах — о влиянии, о внушении. Одинокая, молодая женщина, оказавшаяся в трудной ситуации после смерти мужа… У неё был прямой мотив обрести финансовую стабильность любой ценой. Даже ценой манипуляций над стариком.
— Это оскорбительные домыслы! — не удержалась Арина.
—Это логичные умозаключения, которые суд может принять во внимание, — парировал Дмитрий, глядя на неё свысока. — А теперь давайте о моральной стороне. Галина Игоревна — родная дочь, единственный кровный родственник. Она годами поддерживала отношения с отцом, пусть и не всегда идеальные. А вы, Арина Сергеевна, кто? Сноха, в доме которой пробыли, сколько, пять лет? И вы, пользуясь моментом, лишаете пожилую женщину её законного наследства, оставляя её в старости без средств. Вы хотите оставить родную дочь покойного без крыши над головой?
Этот удар, рассчитанный на эмоции, был самым сильным. Арина почувствовала, как её захлёстывает волна стыда и сомнений. Может, он прав? Может, это действительно несправедливо? Она украла чужое?
Ольга Викторовна нахмурилась, видя состояние подзащитной.
—Крыша над головой у Галины Игоревны есть — её собственная трёхкомнатная квартира. Тогда как моя доверительница с малолетним ребёнком была этой самой Галиной Игоревной выселена в никуда. Именно этот факт, как мы знаем из пояснительного письма покойного, и стал ключевым для его решения. Он восстанавливал справедливость.
Галина Петровна не выдержала, вскипела:
—Какая справедливость?! Он был обижен на меня! Он мстил мне через неё! А она подыграла! Она втерлась!
—Доказательства, Галина Игоревна, доказательства, — устало сказал нотариус. — Ваши эмоции понятны, но они не являются юридическим аргументом.
— У нас будут доказательства! — горячо заявил Дмитрий. — Мы уже нашли соседку, которая готова подтвердить, что в последние месяцы Игорь Семёнович жаловался на «назойливую девчонку», которая «не даёт проходу». Мы запросим детальную историю болезни. Мы докажем, что завещание — результат сговора или нездорового влияния.
Он закрыл папку и посмотрел прямо на Арину.
—Мы предлагаем компромисс. Чтобы избежать длительного, дорогого и грязного суда, который травмирует всех, особенно ребёнка. Арина Сергеевна отказывается от наследства в пользу Галины Игоревны. Взамен Галина Игоревна выплачивает ей компенсацию — пятьсот тысяч рублей. Сумма, достаточная, чтобы снять жильё и встать на ноги. Это разумный выход.
Пятьсот тысяч. Смехотворная сумма по сравнению с тем, что оставил дед. Это была не компенсация, это было унижение. Подачка.
В кабинете повисла тишина. Все смотрели на Арину. Она видела холодные глаза Дмитрия, полные ненависти глаза свекрови, сочувственный взгляд своего адвоката и нейтральное лицо нотариуса. В горле пересохло. Ей хотелось встать и убежать. Но тут она вспомнила другое. Не свой страх, а слова Игоря Семёновича, сказанные им однажды, когда она帮他 мыл окна. Он тогда, глядя на её потные, работающие руки, вдруг пробурчал: «Ты, Аринка, крепкая. Ты гнёшься, но не ломаешься. Это главное. Не давай никому сломать».
Она подняла голову и встретилась взглядом с Дмитрием. Голос её, к собственному удивлению, не дрожал.
—Нет. Я отказываюсь от вашего «компромисса». Эта квартира была завещана мне и моей дочери. Я не откажусь от неё. И не верю, что ваш свидетель скажет правду. Потому что правда в том, что Игорь Семёнович был в здравом уме. И его решение было его последней волей. Я её уважаю. И буду защищать.
Галина Петровна, побледнев, резко встала, с грохотом отодвинув стул.
—Значит, так! Значит, до суда! Увидим, как ты там запоешь, когда останешься без копейки и с долгами по суду! Поехали, Дима.
Они вышли, не прощаясь. Нотариус тяжело вздохнул.
—Что ж, примирительная процедура не удалась. Готовьтесь к иску. Он поступит в районный суд в течение десяти дней.
На улице Арина, дрожа, выдохнула. Ольга Викторовна одобрительно похлопала её по плечу.
—Молодец, что не сломалась. Они играют на чувстве вины. Но теперь ясно их тактика: дееспособность и давление. Нам нужно искать своих свидетелей. И, возможно, самого главного — того самого врача. Без него будет очень тяжело.
Арина кивнула, глядя, как вдалеке удаляется чёрная иномарка Дмитрия. Первая схватка была выиграна. Она не отступила. Но она понимала: это была лишь разведка боем. Настоящая битва ждала её впереди, в стенах суда, где слова «справедливость» и «воля» будут иметь совсем иной, холодный вес.
Суд был назначен через два месяца. Время тянулось мучительно медленно. Арина вместе с адвокатом Ольгой Викторовной готовились. Они объехали все соседние квартиры в доме на набережной. Большинство жильцов были новыми, ничего не знали об Игоре Семёновиче. Лишь одна пожилая соседка снизу, Екатерина Павловна, помнила старика. Но её показания были неоднозначными.
— Игорь Семёнович? Да, помню. Суровый был. После инсульта, конечно, сдал. Но в себе был, — качала она головой. — А насчёт девушки… Приходила, да. Помогала. А то кто бы ему помог? Дочь-то не появлялась. Он иногда ворчал, что «опять Аринка корм принесла, замучила с заботой», но это у него так, бурчал он всегда. А по глазам видно было — рад.
Это было лучше, чем ничего, но недостаточно. Отчаявшись, Арина решилась на отчаянный шаг. Она пошла в поликлинику, к которой был прикреплён Игорь Семёнович. Через регистратуру, унижения и долгие ожидания ей удалось узнать фамилию и адрес его лечащего врача-невролога, Маргариты Леонидовны Семёновой. Женщина жила в старом районе, в хрущёвке.
Арина пришла к ней домой без звонка, с пустыми руками и полной отчаяния. Открывшая дверь женщина лет пятидесяти с усталыми, умными глазами выслушала её сбивчивую историю, глядя куда-то мимо.
— Я не даю консультаций на дому и не обсуждаю пациентов, — сухо сказала она, уже прикрывая дверь.
—Маргарита Леонидовна, я не прошу консультации! — Арина в отчаянии упёрлась ладонью в дверь. — Я прошу… правды. Его дочь хочет объявить его сумасшедшим. Чтобы отобрать у меня квартиру, которую он мне оставил. А он был в здравом уме. Вы же его лечили, вы знаете!
Врач остановилась, пристально взглянула на неё.
—Вы та самая Арина? Про которую он говорил?
—Да.
—Заходите.
В скромной, заставленной книжными стеллажами гостиной Маргарита Леонидовна молча налила чаю.
—Игорь Семёнович был моим пациентом пятнадцать лет. Упрямый, принципиальный, ясный ум. Инсульт его, конечно, потряс, но не сломал. Когнитивные функции восстановились почти полностью. Ко времени составления того завещания, о котором вы говорите, он абсолютно отдавал отчёт своим действиям. Более того, он сам мне о нём сказал. Спросил моё мнение, как врача, может ли это вызвать вопросы о его вменяемости. Я сказала — нет, не может. Он был полностью дееспособен.
Арина чуть не расплакалась от облегчения.
—Вы… вы согласитесь сказать это в суде?
Врач задумалась,смотря в окно.
—Я не люблю суды. Но я не могу допустить, чтобы память о моём пациенте, порядочном человеке, была опозорена ради денег. Его дочь… она ни разу не пришла на приём, не интересовалась его здоровьем. Да. Я приду.
День суда был серым и дождливым. Здание районного суда, облупленное и мрачное, давило своей официальностью. В коридоре, на жёсткой деревянной скамье, Арина сидела с Ольгой Викторовной. Напротив, в окружении Дмитрия и тётки Вальки, сидела Галина Петровна. Она не смотрела в их сторону, выпрямив спину, но пальцы, сжимавшие ручку дорогой сумки, были белыми от напряжения.
Секретарь вызвал их в зал. Небольшое помещение с высоким столом судьи, гербом на стене и запахом пыли, старости и волнения. Судья — женщина лет сорока с невыразительным, усталым лицом — открыла заседание, огласила состав сторон и начала рассматривать дело.
Дмитрий выступал первым. Он был краток и точен, как скальпель. Его речь сводилась к трём пунктам: перенесённое тяжелое заболевание, повлиявшее на психику; факт активного, возможно, навязчивого присутствия ответчика в жизни завещателя; и моральный аспект — лишение единственной дочери наследства в пользу постороннего человека. Он представил медицинскую карту, выписки, и вызвал своего первого свидетеля.
Свидетельницей оказалась та самая соседка сверху, которую они с Дмитрием, видимо, всё же нашли — немолодая, нервная женщина, которая, ёрзая на стуле, подтвердила, что «дедушка после болезни стал странный», и что «эта молодая» приходила слишком часто, «прямо жила там».
Ольга Викторовна на перекрёстном допросе задала лишь два вопроса:
—Свидетельница, вы лично слышали, как Игорь Семёнович жаловался, что Арина Сергеевна оказывает на него давление, угрожает или что-то требует?
—Ну… не совсем. Но она же приходила!
—Вы видели, как Арина Сергеевна выносила из квартиры что-либо, кроме мусорных пакетов?
—Нет… но…
—Спасибо, вопросов больше нет.
Затем Дмитрий вызвал Галину Петровну. Та, держась за край трибуны, говорила о том, каким любящим отцом был Игорь Семёнович (Арина едва не подавилась), как их поссорила «злая воля» Арины, как она, дочь, была шокирована завещанием. Голос её дрожал, на глаза наворачивались слезы — игра была поставлена мастерски.
— Ваша честь, я не могу поверить, что мой отец, сознательно, без влияния, мог так поступить с родной кровью! — закончила она, смахнув платочком несуществующую слезу.
Наступила очередь защиты. Ольга Викторовна представила нотариально заверенные копии завещания, пояснительное письмо нотариуса о порядке вручения, и вызвала Арину.
Арина подошла к трибуне. Её колени дрожали, но она смотрела прямо на судью, избегая встречи со взглядом свекрови.
—Расскажите, как складывались ваши отношения с Игорем Семёновичем после смерти мужа, — попросила адвокат.
Арина начала говорить. Тихо, без пафоса. О том, как она пришла в больницу, потому что не могла поступить иначе. О том, как молча ухаживала за немощным стариком, который стыдился своей слабости. О редких разговорах, о его воспоминаниях о молодости, о его горьких словах о дочери. Она не оправдывалась, не обвиняла. Она просто рассказывала.
— А вы просили его о наследстве? Намёками, упоминаниями? — спросила судья, впервые подняв на неё глаза.
—Нет. Никогда. Для меня это было бы… недостойно. Я помогала, потому что он был один. Как одинока была я.
Затем Ольга Викторовна вызвала свидетеля Екатерину Павловну. Та, волнуясь, подтвердила свои слова: да, старик был в себе, да, он иногда ворчал, но помощь принимал и, кажется, был благодарен. Это был слабый, но важный аргумент против версии о «назойливости».
И, наконец, последним свидетелем защиты стала Маргарита Леонидовна Семёнова. Её появление в зале, в строгом костюме, с профессиональной выправкой, явно озадачило Дмитрия. Он не ожидал врача.
Маргарита Леонидовна дала присягу и чётко, медицинскими терминами, но очень понятно, описала состояние Игоря Семёновича. Графики восстановления, результаты тестов, свои заключения.
—На момент, наиболее вероятно, составления завещания, пациент Петров И.С. не страдал психическим расстройством, которое могло бы лишить его способности понимать значение своих действий или руководить ими. Его когнитивные функции, включая память, внимание и критику, были сохранены на уровне, достаточном для принятия таких решений. Более того, он сам обсуждал со мной юридические вопросы, связанные с распоряжением имуществом, демонстрируя ясность мысли и понимание последствий.
Дмитрий попытался атаковать, задавая сложные вопросы о вероятности скрытых нарушений, но врач парировала каждое утверждение конкретными данными, ссылками на исследования. Её авторитет был непререкаем.
Прения сторон были короткими. Дмитрий настаивал на «сочетании неполной дееспособности и скрытого влияния». Ольга Викторовна указывала на полное отсутствие доказательств давления и на убедительное свидетельство лечащего врача о полной вменяемости завещателя.
Судья удалилась в совещательную комнату. Минут сорок, которые показались вечностью. Арина не могла сидеть, ходила по коридору. Галина Петровна неподвижно сидела на своём месте, лицо её стало землистым, маска уверенности треснула, обнажив страх и усталость.
Когда их снова вызвали в зал, у Арины сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Судья села на место и, не глядя на стороны, начала монотонно зачитывать резолютивную часть.
«…установив, что завещание было составлено в соответствии с требованиями закона, нотариально удостоверено… что доказательств неполной дееспособности завещателя Петрова И.С. на момент составления завещания, представленных истцом, недостаточно… что свидетельские показания лечащего врача убедительно подтверждают его способность осознавать характер своих действий… что доводы истца о противоправном влиянии со стороны ответчика не нашли своего подтверждения…»
Каждое слово звучало, как удар молота по наковальне. Арина ловила их, ещё не веря.
«…руководствуясь статьями Гражданского кодекса Российской Федерации… исковые требования Петровой Галины Игоревны — удовлетворить частично… Признать завещание… действительным. В праве собственности на наследственное имущество… Петровой Галине Игоревне — отказать. Завещанное имущество признать принадлежащим на праве собственности ответчику — Митяевой Арине Сергеевне…»
Тишина в зале стала абсолютной. Потом Ольга Викторовна тихо обняла Арину за плечи. С их стороны раздался сдавленный вздох облегчения.
Со стороны истца послышался глухой стон. Галина Петровна медленно поднялась. Она не плакала, не кричала. Она смотрела на Арину стеклянным, ничего не видящим взглядом. В её глазах не было больше ни злобы, ни ненависти. Было лишь пустое, всепоглощающее поражение.
— Всё? — хрипло спросила она у Дмитрия.
—Всё, тётя. Можно подавать апелляцию, но шансов…
—Не надо, — перебила она его. Она взяла сумку и, не глядя ни на кого, пошла к выходу, странно шаркая ногами, как очень старая женщина.
В коридоре Арина нагнала её. Не знала зачем. Может, чтобы что-то сказать. Может, чтобы увидеть.
—Галина Петровна…
Та обернулась. И в её глазах, в этой пустоте, вдруг вспыхнула последняя, отчаянная искра.
—Довольна? — прошептала она так тихо, что Арина едва расслышала. — Всё забрала. Сына, отца, дом… Всё. Ну и живи с этим. Живи и помни. Ты… ты всю жизнь мне теперь отомстила. По полной.
Она развернулась и пошла прочь, к выходу на мокрую, осеннюю улицу, оставив Арину стоять в холодном судебном коридоре с чувством, что победа, такая желанная, вдруг отдалась в сердце тяжёлым, холодным эхом. Свобода была выстрадана. Но радости не было. Была лишь тишина после битвы и горький вкус чужого поражения.
Прошёл год. Тот самый осенний дождь, что стучал когда-то по козырьку коляски, теперь барабанил по прочным оконным рамам квартиры на набережной. Внутри было тихо, тепло и пахло яблоками с корицей — Арина пекла пирог.
Комната Сони больше не была пустой. На стенах висели её рисунки — яркие, немного кривые солнышки и домики. В углу стояла небольшая книжная полка, заставленная детскими сказками и азбукой. Сама Соня, заметно подросшая, с более спокойным и открытым взглядом, сидела за столом и старательно выводила в прописи крючки и палочки.
Арина вернулась к работе в школе. Не в ту, где работала раньше, а в ближайшей гимназии, куда её взяли учителем начальных классов. Зарплата была скромной, но благодаря вкладам Игоря Семёновича, которые она тратила с крайней осторожностью, они могли жить без прежней унизительной нужды. Она купила дочери хорошую зимнюю одежду, записала её в развивающий кружок. Сама же по вечерам иногда позволяла себе просто сидеть в том самом кожаном кресле у окна, смотреть на огни канала и слушать тишину. Это была не бедность и не роскошь. Это была жизнь. Спокойная и предсказуемая.
Она думала о Галине Петровне. Иногда, проходя мимо её дома, замедляла шаг. Иногда ловила себя на мысли, что в магазине выбирает тот сорт чая, который любила свекровь. Чувство вины, которое пытались в неё вбить на суде, не прижилось. Его вытеснило другое — сложная, тихая грусть. Грусть по тому, что всё могло сложиться иначе. Грусть по Максиму, который навсегда остался бывшим мужем, почти призраком в этой новой жизни.
От Кати она знала, что Галина Петровна после суда сильно сдала. Продала свою трёхкомнатную квартиру — якобы, чтобы выплатить долги Дмитрию за юридические услуги и начать новую жизнь в меньшем жилье. Но куда переехала — никто не знал. Словно растворилась в большом городе.
Однажды, в один из таких тихих сырых вечеров, когда уже стемнело и фонари отражались в чёрной воде канала, раздался звонок в дверь. Не резкий, а какой-то неуверенный, короткий. Арина, вытирая руки о полотенце, подошла к глазку.
На площадке стояла Галина Петровна.
Она выглядела… другой. Не гордой и не разгневанной. Просто старой. Лицо осунулось, плечи сгорбились под тонким осенним пальто. В руках она держала не сумку, а небольшой пакет из детского магазина. Стояла и смотрела куда-то мимо двери, будто не решаясь позвонить снова.
Сердце Арины ёкнуло. Весь год она подсознательно готовилась к этой встрече, но теперь не знала, что чувствовать. Страх? Нет, страха не было. Была настороженность. И та самая грусть.
Она откинула цепочку и открыла дверь. Не широко, а настолько, чтобы разделять их порог.
— Здравствуйте, — тихо сказала Арина.
Галина Петровна вздрогнула, медленно перевела на неё взгляд. Её глаза, когда-то такие злые и колючие, теперь были просто усталыми.
—Здравствуй, — она прочистила горло. — Я… я просто в районе была. Решила… посмотреть.
Она не закончила, словно и сама не верила в эту слабую отговорку. Тишина повисла между ними, густая и неловкая.
— Вы… хотите войти? — спросила Арина, удивляясь сама себе.
Галина Петровна быстро, почти испуганно мотнула головой.
—Нет-нет. Не надо. Я ненадолго.
Она протянула пакет.
—Это… для Сони. Куколка там какая-то. Не знаю, что сейчас носят. Может, не понравится.
Арина взяла пакет. Он был лёгким.
—Спасибо. Я передам.
— Как она? — спросила свекровь, и её голос дрогнул.
—Хорошо. Подросла. В школу на будущий год.
—Да? Уже… — Галина Петровна кивнула, глядя куда-то в сторону. — Хорошо, что хорошо.
Она замолчала, словно ища слова. Слова, которые не приходили целый год.
—Квартира… у тебя тут хорошо. Чисто. Уютно. Я рада.
Это было не «я прошу прощения». Это было не «я была неправа». Это было что-то другое. Признание. Признание факта. Признание того, что Арина здесь живёт, справляется, и что этот дом — её дом.
— Да, — просто сказала Арина. — Спасибо.
Галина Петровна глубоко вздохнула, и её дыхание вырвалось клубящимся паром в холодный подъезд.
—Ладно. Я пойду. Не буду мешать.
Она сделала нерешительный полуоборот, чтобы уйти, но замерла.
—Арина… — она произнесла её имя впервые за много лет без презрительной интонации. — Он… Максим… он бы точно не хотел, чтобы всё так вышло. Чтобы мы… вот так.
Арина сжала ручку двери. Да, он бы не хотел. Он любил их обеих, по-разному, но любил. И его больше не было, чтобы их примирить.
—Я знаю, — тихо ответила она.
Галина Петровна кивнула, будто этого было достаточно. Потом её взгляд скользнул за плечо Арины, вглубь освещённой, тёплой прихожей. Оттуда, услышав голоса, вышла Соня. Она остановилась, увидев бабушку, и широко раскрыла глаза. Не со страхом, а с удивлением и детским любопытством.
Галина Петровна замерла, глядя на внучку. В её глазах что-то дрогнуло — боль, сожаление, целый рой непрожитых эмоций. Она неловко подняла руку, будто хотела помахать или дотронуться, но опустила её.
—Здравствуй, — прошептала она так тихо, что это было почти беззвучно.
— Мама, кто это? — спросила Соня, держась за край Арининой кофты.
Арина посмотрела на дочь, потом на свекровь. На женщину, которая отняла у неё год жизни, но которая теперь стояла на пороге, сломленная и одинокая. Война кончилась. Остались только её шрамы и эта тяжёлая тишина.
—Это бабушка Галя, — сказала Арина, и её голос прозвучал ровно. — Она… зашла в гости. Ненадолго.
Она отступила от двери, открывая её чуть шире. Не как для родного человека. Не как для врага. А как для гостя. Для того, кто пришёл с неуверенным миром в руках, упакованным в пакет из детского магазина.
Галина Петровна на секунду заколебалась, глядя на этот открытый проём, за которым была жизнь, от которой она сама когда-то отреклась. Потом она медленно, словно каждое движение давалось с огромным трудом, переступила порог.
Дверь закрылась не с грохотом, а с тихим, мягким щелчком. Она не разделяла больше два мира. Она просто закрывала квартиру от осеннего холода. А внутри, в тепле и свете, три женщины — одна, которая нашла свой дом; другая, которая потеряла всё; и третья, маленькая, для которой всё это было просто бабушкой, пришедшей в гости, — стояли в тишине, не зная, что будет дальше. Но в этой тишине не было больше войны. Было только сложное, хрупкое начало чего-то нового. И это было больше, чем просто победа. Это было продолжение жизни.